Уилкок - Евангелие от Луки

Книга Майкла Уилкока «Евангелие от Луки: Спаситель мира», впервые вышедшая на английском языке в 1979 году под названием The Message of Luke, принадлежит к серии «Библия говорит сегодня», замысел которой определяет как ее достоинства, так и неизбежные ограничения. Редакторы серии Дж. А. Мотиер и Джон Стотт формулируют тройную задачу: точно разъяснять библейский текст, связывать его с современной жизнью и делать изложение доступным и увлекательным. Поэтому труд Уилкока сознательно занимает промежуточное положение между техническим комментарием и сборником проповедей. Автор не намерен обсуждать каждый стих, каждую текстологическую проблему и все существующие толкования; он стремится увидеть целое, проследить композиционную логику Евангелия и выявить богословское значение того порядка, в котором Лука расположил материал. Сам Уилкок говорит об этом предельно ясно: «Мои усилия были направлены на то, чтобы увидеть картину в целом». Эта установка особенно важна для понимания книги: перед нами не справочник по отдельным трудным местам, а опыт прочтения Евангелия как единого литературно-богословского повествования, в котором пришествие, дела, слова, страдания, смерть и воскресение Иисуса образуют целостную историю спасения.

Историко-богословский контекст труда связан с евангельским движением второй половины XX века, стремившимся соединить доверие к исторической достоверности Писания с вниманием к литературной форме и современной проповеднической применимости текста. Уилкок дистанцируется как от рационалистической критики, способной отделять богословскую истину от исторического события, так и от благочестивого морализирования, при котором текст становится поводом для назидательных рассуждений, но перестает определять их содержание. Для него христианская вера основана не на отвлеченной религиозной идее, а на действиях Бога в истории. Характерное утверждение автора — «Истина его Евангелия — это фактическая истина» — выражает фундаментальную предпосылку всего толкования. Лука представлен как историк второго христианского поколения, собравший свидетельства очевидцев, тщательно проверивший материал и расположивший его не обязательно в строгой хронологической, но в логической и художественно-богословской последовательности. Уилкок принимает традиционную идентификацию автора третьего Евангелия с Лукой, спутником Павла и врачом, склоняется к его нееврейскому происхождению и датирует Евангелие и Деяния началом 60-х годов I века. Эти положения для него не являются нейтральными вводными сведениями: они помогают представить Луку как образованного язычника, пишущего для языческого мира и особенно восприимчивого к теме исцеления и спасения.

Главная проблема, которую решает Уилкок, заключается в том, как увидеть в чрезвычайно насыщенном и многосоставном повествовании Луки внутреннее единство. Евангелие содержит рассказы о рождении, чудесах, притчах, конфликтах, путешествиях, молитвах, трапезах, отверженных людях, религиозных вождях, кресте и воскресении; при поверхностном чтении центральная часть книги может показаться почти бесформенным собранием эпизодов. Уилкок полагает, что Лука расположил материал целенаправленно и что композиция раскрывает богословие не меньше, чем отдельные высказывания Иисуса. Объединяющей темой становится спасение, понимаемое одновременно как прощение грехов, восстановление отношений с Богом, освобождение от власти зла, включение в новый народ Божий и обретение вечной жизни. Особое значение автор придает греческому слову sōzō, которое может обозначать и спасение, и исцеление. В этом он видит соответствие между профессией Луки и изображаемым им Христом: земной врач рассказывает о Божественном Враче, исцеляющем человека на уровне, недоступном медицине. Универсальность этого спасения Уилкок выражает запоминающейся формулой: «Не каждый спасется, но каждый может быть спасен». Универсализм Луки, следовательно, не означает автоматического спасения всех, но означает отсутствие человеческой категории, находящейся за пределами евангельского призыва.

Первые четыре стиха Евангелия Уилкок рассматривает как фундамент всей книги. Лука пишет в церкви второго поколения, когда непосредственные очевидцы земного служения Христа постепенно уступают место тем, кто получил свидетельство через апостольское предание. Письменное Евангелие возникает не вместо живой проповеди, а как ее продолжение и надежная форма передачи. События жизни Иисуса были увидены очевидцами, истолкованы в свете Святого Духа, проповеданы как Слово и затем расположены Лукой в последовательное повествование, призванное дать Феофилу «твердое основание». Уилкок подчеркивает три качества труда евангелиста: тщательность исследования, точность в деталях и осмысленный порядок. Его особенно интересует связь между историей и преображением читателя: факты сами по себе не спасают, но факты об Иисусе, возвещаемые силой Духа, требуют ответа и изменяют человеческую жизнь. Тем самым уже в прологе определяется метод всего комментария. Уилкок будет искать не скрытые аллегории и не реконструировать каждую возможную хронологическую подробность, а спрашивать, каким образом тщательно организованное повествование приводит читателя к уверенности в Иисусе как Спасителе.

В изложении Лк. 1:5–80, названном «Упование Его народа», Уилкок обращает внимание на соединение древнего и нового. После долгого пророческого молчания Бог вновь говорит Израилю, и первые сцены Евангелия намеренно погружают языческого читателя в мир храма, священства, ангелов, чудесных рождений, ветхозаветных обетований и пророческих гимнов. Возвещение Захарии о рождении Иоанна является Благой вестью не просто потому, что бесплодная женщина родит сына, а потому, что этот сын приготовит народ к пришествию Спасителя. Благовещение Марии раскрывает царское и всемирное достоинство Иисуса, а Magnificat показывает спасение как переворот ложного человеческого порядка: гордые рассеиваются, могущественные лишаются престолов, смиренные возвышаются, алчущие насыщаются. В то же время Уилкок противится превращению этого гимна в оправдание насильственной политической революции. Решающая революция начинается с восстановления отношений человека с Богом. Benedictus Захарии уточняет содержание освобождения: истинными врагами Израиля являются не только иноземные угнетатели, но грех и отчуждение, поэтому Иоанн должен дать народу познание спасения «в прощении грехов». Социальные и политические последствия Божьего царства автор признает, однако считает, что они должны вытекать из преобразования человеческого сердца, а не заменять его.

В разделе Лк. 2:1–52, озаглавленном «Дитя доброго предзнаменования», повествование раскрывается через трех свидетелей: ангела, Симеона и Самого двенадцатилетнего Иисуса. Рассказ о Рождестве занимает у Луки удивительно мало места, но каждая деталь, по наблюдению Уилкока, соединяет греко-римскую историю, израильские обетования и сокрытое действие Божьего промысла. Император издает указ, люди перемещаются по его воле, однако через эти политические решения исполняется древнее пророчество о рождении Мессии в Вифлееме. Первыми весть получают пастухи, стоящие на периферии религиозной респектабельности, что заранее показывает направление всего Евангелия. Симеон называет Младенца светом к просвещению язычников и славой Израиля, но одновременно предупреждает о разделении: Христос будет поставлен на падение и восстание многих, а через душу Марии пройдет оружие. Всеобщность предложения не устраняет необходимости личного ответа. В эпизоде с Отроком в храме впервые звучит осознание Иисусом Своего уникального сыновства: Он должен быть в том, что принадлежит Его Отцу. Таким образом, рассказы детства не являются сентиментальным вступлением; они содержат в миниатюре все последующее Евангелие — всемирное спасение, исполнение Писаний, присутствие Духа, храм, непонимание, конфликт, крест и сыновнее послушание Иисуса.

Следующий крупный блок, «Деяния Спасителя», начинается разделом Лк. 3:1–4:30 «Сын Божий». Иоанн Креститель разрушает уверенность Израиля в спасительности наследственных привилегий. Само крещение, обычно связывавшееся с обращением язычников, становится требованием к детям Авраама, показывая, что принадлежность к избранному народу без покаяния не обеспечивает праведности перед Богом. При крещении Иисуса голос Отца удостоверяет Его сыновство; родословие ведет не только к Аврааму, но к Адаму, помещая Его миссию в контекст всего человечества. Искушение в пустыне раскрывает Иисуса как истинного Человека и нового Адама, Который там, где первый человек и Израиль потерпели поражение, остается послушным Слову Божьему. Уилкок особенно подчеркивает реальность человеческой природы Христа: Его победа совершается не посредством отказа от человечности, а в совершенном человеческом доверии Отцу. Проповедь в Назарете становится программным публичным объявлением Его миссии. Помазанный Духом приносит благую весть нищим и свободу угнетенным, однако жители Назарета требуют особых преимуществ для себя. Напоминание об Илие и Елисее показывает, что Божья милость способна пройти мимо самоуверенных наследников завета и достичь язычников. Восхищение слушателей превращается в ярость, и уже здесь очерчивается путь от проповеди благодати к отвержению Посланника.

В Лк. 4:31–5:39, обозначенном словами «Слово Его было со властию», Уилкок группирует чудеса и призвания вокруг действенности речи Иисуса. Его слово изгоняет демонов, исцеляет горячку, вызывает необычайный улов, очищает прокаженного, поднимает расслабленного, прощает грехи и призывает Левия оставить прежнюю жизнь. Власть Христа распространяется на духовное зло, физическую болезнь, профессиональную деятельность, социальную изоляцию и виновность перед Богом. Особенно выразительно толкование прикосновения к прокаженному: исцеление означает не только прекращение заболевания, но восстановление отношений с семьей, обществом и богослужебной общиной. Примирение с Богом должно обнаруживаться в примирении людей. Призвание Левия и трапеза с мытарями раскрывают характер Спасителя как врача, пришедшего к больным, а спор о посте подводит к образам новой одежды и нового вина. Благодать Иисуса не может быть безболезненно помещена в старые формы религиозной самодостаточности. Принять новое вино означает допустить, чтобы слово Христа разрушило привычные категории и переустроило жизнь. Однако отказ от старого здесь не означает отрицания Ветхого Завета; речь идет об исполнении Божьего замысла и об отвержении тех искажений, которые сделали религию средством самозащиты от Бога.

Лк. 6:1–49 истолковывается как «Возрождение Израиля». Споры о субботе, избрание двенадцати и проповедь на равнине образуют, по Уилкоку, единую экклезиологическую последовательность. Иисус не уничтожает субботу, народ Божий и Божий закон, но возвращает им подлинное назначение. Суббота создана ради жизни, добра и общения с Богом; Сын Человеческий обладает властью очистить ее от законнических искажений. Избрание двенадцати символизирует основание обновленного Израиля: как двенадцать сынов Иакова стояли у истоков древнего народа, так апостолы становятся основанием мессианской общины. Однако принадлежность к видимой общине сама по себе не гарантирует подлинного ученичества. Его признаком служит плод послушания. Заповедь любить врагов представляет не дополнительную нравственную высоту для особенно духовных людей, а основополагающий образ жизни нового народа. Семья Адама и исторический Израиль не смогли явить миру восстановленные отношения; теперь церковь призвана свидетельствовать о Боге через милость, отказ от возмездия, щедрость, самокритику и исполнение услышанного слова. Здесь особенно ярко проявляется способность Уилкока связывать экзегезу с экклезиологией: спасение формирует не только спасенных индивидов, но общину, чья жизнь должна делать характер Спасителя видимым.

В Лк. 7:1–8:21, получившем название «Благая весть», в центре оказываются люди, не имеющие признанных религиозных прав: языческий сотник, беззащитная вдова, женщина с дурной репутацией, а затем различные слушатели слова. Уилкок предлагает понимать «нищих» прежде всего как тех, кто не может предъявить Богу заслуги и вынужден принять милость как дар. Сотник является чужеземцем, вдова — социально беспомощной женщиной, грешница — нравственно опозоренной личностью; каждый получает от Иисуса то, чего не может обеспечить себе самостоятельно. Ответ Иисуса ученикам Иоанна Крестителя показывает, что мессианская эпоха узнается по тому, что бедным возвещается Евангелие. Рассказ о женщине в доме Симона раскрывает связь между осознанием прощения и любовью: тот, кто считает свой долг малым, любит мало, тогда как принявший глубину милости отвечает глубокой благодарностью. Далее притча о сеятеле переносит внимание на слышание. Слово предлагается широко, но плод зависит от того, как оно принято и удержано. Истинная семья Иисуса определяется не кровным родством и не внешней близостью, а слушанием и исполнением Слова Божьего. Так благодать одновременно разрушает барьеры и проводит новое различие — между слышащими и отвергающими.

Четыре чуда в Лк. 8:22–56 — укрощение бури, освобождение одержимого, исцеление кровоточивой женщины и воскрешение дочери Иаира — объединены под названием «Господь нового Израиля». Уилкок видит в них наставление уже сформировавшейся общине учеников. Ранние чудеса привлекали внимание внешних наблюдателей, эти же совершаются преимущественно ради тех, кто следует за Иисусом и должен узнать, как жить в мире страдания. Стихия, демоническая одержимость, неизлечимая болезнь и смерть представляют разные измерения зла, перед которыми человек бессилен. Однако христианское спасение не означает, что ученик больше не встретится с бурей, душевным разрушением, болезнью или утратой. Оно означает присутствие Господа и дарованную Им силу противостоять злу, не позволяя ему произнести последнее слово. Уилкок справедливо отвергает поверхностное обещание безболезненной христианской жизни: «Ученики Христа не свободны от страданий, но у них есть сила для противостояния им». Этот урок необходим перед миссией, поскольку церковь не может предлагать миру иллюзию отсутствия проблем; она свидетельствует о Спасителе, власть Которого превосходит зло и однажды окончательно его устранит.

Лк. 9:1–50 завершает первую основную часть книги как «Миссия нового Израиля». Двенадцать получают власть проповедовать Царство, исцелять и изгонять бесов; насыщение пяти тысяч показывает, что Господь питает Свой народ в пустыне, как некогда Бог питал Израиль через Моисея. Исповедание Петра устанавливает мессианское достоинство Иисуса, но сразу же исправляется предсказанием страданий: Христос является Царем не вопреки кресту, а через крест. Поэтому и ученичество определяется ежедневным самоотречением. Преображение удостоверяет славу Сына и связывает Его предстоящую смерть с новым исходом, который должен совершиться в Иерусалиме. Однако после горы ученики проявляют бессилие, спорят о величии и пытаются запретить служение человеку, не принадлежащему к их кругу. Для Уилкока этот контраст имеет принципиальное значение: церковь уже получила миссию и власть, но еще нуждается в длительном воспитании. Ее опасности — неверие, честолюбие, групповая исключительность и ревность без любви. Поэтому центральная часть Евангелия, начинающаяся в 9:51, воспринимается не столько как географический дневник путешествия, сколько как школа ученичества на пути к Иерусалиму.

В Лк. 9:51–10:42, названном просто «Путь», решимость Иисуса идти в Иерусалим задает направление не только Его движению, но всей христианской жизни. Отказ самаритян принять Его обнаруживает мстительность Иакова и Иоанна, желающих низвести огонь с неба; Иисус же идет спасать, а не уничтожать. Изречения о следовании показывают безусловность призыва: удобство, семейные обязательства и ностальгическое обращение назад не могут стать высшими ценностями. Послание семидесяти расширяет миссию за пределы двенадцати и предполагает участие всей общины в возвещении Царства. Притча о добром самарянине разрушает попытку ограничить круг ближних: вопрос заключается не в том, кого человек обязан признать ближним, а в том, готов ли он сам стать ближним страдающему. Рассказ о Марфе и Марии предохраняет деятельное ученичество от другой крайности. Миссия, милосердие и служение необходимы, но они превращаются в раздраженную самодеятельность, если не рождаются из слушания слова Господа. Путь Христа, следовательно, соединяет решимость, благовестие, сострадательную любовь и сосредоточенность на Учителе.

Лк. 11:1–12:12 Уилкок объединяет темой «Дар Святого Духа». Молитва Господня рассматривается не как изолированный образец благочестия, а как вход в жизнь новой эпохи. Просьбы о Божьем имени, царстве, хлебе, прощении и избавлении достигают кульминации в обещании Отца дать Святого Духа просящим. Далее изгнание беса «перстом Божиим» показывает Духа как силу эсхатологической революции, вторгающейся во владения сатаны. Знамение Ионы указывает на смерть и воскресение Иисуса, через которые эта победа станет всеобщим благовестием. Образы света и зрения переводят тему с космического уровня на личный: Дух просвещает человека, а затем преобразует его образ жизни. Обличения фарисеев и законников показывают, насколько опасно внешнее благочестие без внутреннего света. Завершается раздел обещанием помощи Духа в свидетельстве и предупреждением о хуле на Него. Для Уилкока непростительный грех заключается не в случайно сказанной фразе, а в окончательном сопротивлении Тому, Кто единственно способен привести человека ко Христу. Вся последовательность выражается апостольской формулой: покаяние ведет ко Христу, а Христос дает Духа, Который создает новую жизнь.

В Лк. 12:13–13:21, озаглавленном «Когда Он приходит», Иисус раскрывается как Судья и Разделитель. Просьба разрешить спор о наследстве становится поводом показать, что Его суд относится не к распределению имущества, а к истинной оценке человеческой жизни. Богатый безумец разумен в пределах земного горизонта, но совершенно безумен перед вечностью: он приготовил запасы на многие годы, не приготовившись к ночи собственной смерти. Учение о воронах и лилиях не оправдывает безответственности, но освобождает ученика от поклонения собственности и тревоге. Призывы к бодрствованию показывают, что пришествие Господа требует верности в настоящем. Слова о разделении семьи устраняют сентиментальное представление, будто присутствие Христа автоматически создает поверхностный мир: свет выявляет скрытые решения сердца. Призывы покаяться после трагедий, притча о бесплодной смоковнице и исцеление скорченной женщины показывают одновременно суд и милость, отсрочку и необходимость плода. Притчи о зерне и закваске завершают раздел перспективой царства, которое уже пришло в малом и неприметном виде, но будет возрастать до всеобъемлющей полноты.

Лк. 13:22–14:35 истолковывается через образ «Тесных врат». На абстрактный вопрос о количестве спасаемых Иисус отвечает личным требованием войти сейчас. Ограничено не столько число приглашенных, сколько время ответа. Дверь открыта, но не останется открытой бесконечно. Плач об Иерусалиме показывает трагедию народа, которому была предложена защита под крыльями Мессии, но который ее отверг. Далее сцены субботней трапезы раскрывают врата смирения и бескорыстия. Ищущий первого места будет унижен; делающий добро ради ответного вознаграждения еще не освободился от расчета; приглашение бедных, увечных и слепых отражает безвозмездность Божьего пира. Наконец, обращение к многочисленным спутникам Иисуса раскрывает врата преданности. Христос зовет не любопытных зрителей победоносного шествия, а людей, готовых разделить Его участь, поставить верность Ему выше семейных притязаний, нести крест и отказаться от обладания жизнью как своей собственностью. Итог выражен одной из наиболее сильных фраз книги: «От тебя требуется не меньше, чем все». Радикальность этой формулы не оставляет места дешевому ученичеству, хотя и требует осторожности, чтобы не превратить благодать в испытание человеческой героической способности.

Лк. 15:1–32, «Радость на небесах», раскрывает другую сторону покаяния. После напряженного призыва пройти тесными вратами Лука показывает не сурового привратника, неохотно допускающего кающихся, а Бога, Который ищет потерянное и радуется его возвращению. Овца потеряна как заблудившаяся, драхма — как беспомощный предмет, сын — вследствие сознательного и безрассудного восстания. Вместе эти образы не позволяют свести человеческую погибель только к неведению, обстоятельствам или нравственному выбору: в ней присутствуют заблуждение, бессилие и вина. Одновременно усиливается изображение Божьей радости: от одной овцы из ста — к одной монете из десяти — и к сыну, составляющему половину семьи. Притча о двух сыновьях показывает, что потерянность возможна и в далекой стране, и в доме отца. Младший сын отчужден открытым бунтом, старший — праведностью, превратившей отношения с отцом в учет заслуг. Тем самым Иисус отвечает фарисеям, недовольным Его общением с грешниками: их протест обнаруживает, что они не разделяют радости Бога и потому, несмотря на внешнюю близость, остаются вне праздника.

Раздел Лк. 16:1–18:14, названный «Призыв», организован Уилкоком как последовательное обращение то к ученикам, то к фарисеям. Притча о неверном управителе требует использовать временные ресурсы с учетом вечного будущего; рассказ о богаче и Лазаре показывает необратимость решения после смерти и обличает религиозность, не слышащую Моисея и пророков. Наставления о соблазнах, прощении, вере и служении требуют от учеников смиренной верности без притязаний на награду. Исцеление десяти прокаженных помещено в композиционный центр: спасение получают все десять, но только самарянин возвращается с благодарностью, обнаруживая веру, способную увидеть в даре Дарителя. Рассуждение о Царстве различает его первое, сокрытое присутствие во Христе и будущее явление, которое будет всеобщим и неожиданным. Притча о настойчивой вдове призывает учеников молиться и не унывать в период ожидания, тогда как притча о фарисее и мытаре снова обрушивает человеческую самоправедность. Оправданным уходит тот, кто не предъявляет Богу духовный капитал, а просит милости. Сквозной вопрос раздела заключается в том, услышит ли человек призыв сейчас и будет ли жить в свете грядущего суда.

В Лк. 18:15–19:44 «Шествие Царя» приближается к Иерусалиму, но каждая сцена исправляет ложные представления о царстве. Дети принимают его как дар, тогда как богатый начальник пытается войти с нравственными достижениями и не может оставить собственность, ставшую его господином. Исцеление слепого показывает веру, которая, несмотря на сопротивление толпы, распознает в Иисусе Сына Давидова. Закхей воплощает спасение, входящее в дом общественно презираемого человека и производящее видимый плод в отношении к деньгам и пострадавшим от его неправды. Здесь звучит программное определение миссии: Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее. Притча о минах предупреждает, что царство не явится немедленно в политической полноте: Царь отходит, поручает служение рабам и возвращается для суда. Торжественное приближение к Иерусалиму соединяет царскую славу с ослом, крестом и слезами. Царство не создается насилием, не сводится к национальному возрождению и не достигает полноты мгновенно; оно основывается на смерти Царя, растет во время Его видимого отсутствия и должно распространиться до краев земли.

В Лк. 19:45–21:38, разделе «Храм», повествование достигает столкновения старого религиозного порядка с пришедшим Господом. Для Уилкока храм означает не только архитектурный комплекс и центр иудаизма, но место встречи Бога и человека. Очищение храма становится судом над религией, которая заслонила эту встречу торговлей, властью, лицемерием и самосохранением. Споры о власти Иисуса, злых виноградарях, подати кесарю, воскресении, мессианском достоинстве Сына Давидова и поведении книжников выявляют неспособность вождей позволить Богу исследовать созданную ими систему. Вдова с двумя лептами образует контраст религиозным деятелям, пожирающим дома вдов. Предсказание разрушения храма Уилкок связывает с 70 годом и одновременно с переходом к новому храму: телу воскресшего Христа и общине, в которой пребывает Дух. Эсхатологическая речь не позволяет растворить пророчество исключительно в падении Иерусалима; история продолжается среди войн, преследований и свидетельства, направляясь к явлению Сына Человеческого. Однако толкователь сосредоточен прежде всего на богословской смене центра: встреча с Богом более не определяется старым зданием и его руководителями, а совершается во Христе и в созданном Им народе.

Лк. 22:1–23:25 Уилкок называет «Часом сатаны». Заговор первосвященников, предательство Иуды, слабость учеников, арест, отречение Петра и судебные процессы видимым образом свидетельствуют о победе тьмы. Лука среди евангелистов особенно отчетливо показывает стоящую за человеческими решениями духовную силу: сатана входит в Иуду, требует сеять учеников, а Иисус называет происходящее властью тьмы. Но Спаситель не изображен беспомощной жертвой. Пасха включается в Божий замысел как новый исход из рабства греху и смерти; предательство предсказано; падение Петра охвачено ходатайственной молитвой; новый завет учреждается за столом; лидерство нового Израиля определяется не господством, а служением. В Гефсимании реальная человеческая мука Христа достигает предела, однако Его воля остается преданной Отцу. Во время допросов и суда все яснее обнаруживается невиновность Иисуса и виновность тех, кто Его осуждает. Пилат несколько раз не находит в Нем вины, Ирод не подтверждает обвинений, но политический расчет и давление толпы приводят к освобождению убийцы и осуждению Праведника. Час сатаны оказывается одновременно часом исполнения Божьего плана.

Раздел Лк. 23:26–56 «Крест» представляет кульминацию не только последней части, но всего толкования. Уилкок возражает против мнения, будто Лука не обладает богословием искупительной смерти. Действительно, третий евангелист реже, чем Марк или Матфей, формулирует значение смерти Христа в виде прямого догматического утверждения. Однако крест присутствует в повествовании задолго до Голгофы: в пророчестве Симеона, отвержении в Назарете, предсказаниях страданий, призыве учеников нести крест, путешествии к Иерусалиму и образе нового исхода. Автор пишет: «Крест стоит… в центре всего Евангелия, всей христианской веры и всей истории». Невиновность Иисуса удостоверяют разбойник, сотник, Пилат и само повествование; одновременно Христос обещает прощение и рай виновным. Из соединения невиновного страдания с даром спасения Уилкок выводит заместительный смысл: Иисус переносит не собственное наказание, а грех других. Эта аргументация скорее повествовательная, чем терминологическая. Вокруг креста собраны разные представители человечества, и каждый определяется отношением к распятому Царю. Одни насмехаются, другой разбойник доверяется, женщины плачут, сотник исповедует праведность, Иосиф проявляет мужество. Крест одновременно спасает, судит и разделяет.

Последняя глава, Лк. 24:1–53, получает название «Первый день недели». После завершения искупительного дела в шестой день и субботнего покоя начинается новая неделя, которую Уилкок толкует как начало нового творения. Три пасхальные сцены соответствуют утру у гробницы, дневному пути в Эммаус и вечернему собранию учеников. Женщины у пустой гробницы нуждаются в напоминании слов Иисуса; путники в Эммаусе — в истолковании Писаний; собравшаяся община — в открытии ума, удостоверении телесной реальности воскресения и понимании своей миссии. Воскресший Христос отвечает не только на вопрос, жив ли Он, но и на вопрос, каким образом Его смерть и воскресение входят в Божий замысел. Закон, пророки и псалмы свидетельствуют, что Мессии надлежало пострадать, воскреснуть и стать содержанием проповеди покаяния и прощения всем народам. Церковь получает библейское богословие, евангелизационное поручение, апостольское свидетельство и обещание силы свыше. Возвращение учеников в храм замыкает композиционную дугу: Евангелие началось в храме старого Израиля и заканчивается народом Христа, который сам становится местом Божьего присутствия. Финал сознательно открыт в сторону Деяний. По выразительной формуле Уилкока, это «всего лишь конец увертюры»: история продолжится распространением Благой вести в силе Духа и, в известном смысле, продолжается в миссии церкви доныне.

Наибольшую пользу книга принесет пасторам, проповедникам, руководителям библейских групп и студентам начального или среднего уровня богословской подготовки. Уилкок превосходно показывает, как проповедовать не только отдельную притчу или чудо, но целые разделы Евангелия, сохраняя их место в общей истории. Его наблюдения помогают избежать фрагментарного чтения, при котором добрый самарянин превращается лишь в урок гуманности, блудный сын — только в рассказ о прощении, а Закхей — в пример исправившегося богача. Все эти эпизоды у него включены в движение Спасителя к кресту, формирование нового народа и всемирную миссию. Миряне, желающие прочитать Евангелие последовательно, найдут здесь доступный путеводитель, не перегруженный греческой грамматикой и научными дискуссиями. Для человека, рассматривающего христианскую веру и ищущего ее исторического и интеллектуального основания, особенно ценны главы о прологе Луки, достоверности событий, личности Иисуса и воскресении. Специалисты также могут получить пользу от композиционных наблюдений, но для академической работы им потребуются более подробные комментарии, исследования языка, исторического контекста и дискуссий вокруг источников.

Главное достоинство Уилкока состоит в способности удерживать вместе христологию, сотериологию, экклезиологию и миссию. Иисус у него не просто сострадательный учитель и не только небесный Искупитель, но воплощенный Сын, побеждающий сатану, прощающий грех, создающий народ, ведущий учеников к кресту, принимающий отверженных и посылающий свидетелей ко всем народам. Спасение никогда не сводится к внутреннему утешению: оно затрагивает тело, отношения, собственность, власть, общинную жизнь и отношение к страданию. В то же время автор последовательно удерживает первенство примирения с Богом. Другим достоинством является литературная чуткость. Повторы, контрасты, парные сцены, переходы между разделами, символическое значение двенадцати и семидесяти, движение от храма к храму и от первого дня старого творения к первому дню нового позволяют увидеть Евангелие как тщательно созданное произведение. Язык Уилкока образен, нередко остроумен и почти всегда проповеднически продуктивен. Его аналогии помогают читателю запоминать мысль, не разрушая серьезности предмета.

Особенно высоко следует оценить его внимание к отверженным и индивидуальным человеческим портретам. Универсальность спасения не остается у него абстрактным догматом: она проявляется в язычнике, вдове, грешнице, одержимом, кровоточивой женщине, самарянине, мытаре, слепом, Закхее и распятом преступнике. Лука видит мир широко, но не теряет отдельного человека, и Уилкок точно воспроизводит оба эти фокусных расстояния. Сильна также связь Евангелия с Деяниями: обещание Духа, формирование нового Израиля, миссия семидесяти, свидетельство всем народам и открытый финал получают свое естественное продолжение во второй книге Луки. Наконец, заслуживает одобрения пастырская честность автора. Он не обещает ученикам освобождения от страдания, не смягчает требования самоотречения, не превращает Божью любовь в универсализм без покаяния и не позволяет церковной принадлежности подменить живую веру.

Вместе с тем предложенная Уилкоком структура не всегда столь очевидна, как предполагает автор. Он честно признает, что Лука не оставил заголовков и что любое композиционное деление отчасти гипотетично, однако на практике порой придает последовательности эпизодов слишком строгую симметрию. Особенно это заметно в центральном разделе, где разнородные притчи и наставления организуются в крупные тематические блоки. Такая реконструкция плодотворна для проповеди, но не всегда доказывает сознательный замысел евангелиста; некоторые связи могут возникать в уме внимательного толкователя, а не быть формальным принципом композиции Луки. Поэтому читателю полезно воспринимать схему Уилкока как убедительное предложение, а не как окончательно установленную анатомию Евангелия.

Более серьезные вопросы вызывает его язык о «старом» и «новом» Израиле. Уилкок справедливо показывает, что избрание двенадцати, заветная трапеза и храмовая тема имеют экклезиологическое значение. Однако неоднократные формулировки о замене старой религии новой, о конце иудаизма и переходе Божьих обещаний к церкви могут прозвучать как упрощенный заместительный подход. Лука одновременно повествует о суде над неверием Израиля и сохраняет глубокую преемственность с его Писаниями, надеждами и верным остатком, представленным Захарией, Елисаветой, Марией, Симеоном, Анной и первыми учениками. Более дифференцированное обсуждение отношений между Израилем и церковью сделало бы аргументацию богословски точнее и уменьшило бы риск восприятия исторического иудаизма только как испорченной оболочки, предназначенной для устранения.

Не вполне удовлетворительно раскрыта и социальная сторона Луки. Уилкок признает, что Magnificat предполагает ниспровержение неправедных порядков, говорит о необходимости филантропии, законодательных изменений и общественной ответственности, но настойчиво отводит политическому прочтению подчиненное место. Его предостережение против превращения Евангелия в программу насильственной революции оправданно, однако иногда критика политизации переходит в чрезмерное одухотворение. Лукины темы бедности, богатства, собственности, долгов, трапез, патроната и общественного переворота нельзя полностью объяснить отсутствием духовных привилегий. Материально бедный человек у Луки остается именно материально бедным, а богатство представляет не только метафору самоправедности, но реальную нравственную и общественную опасность. Современная рецензия должна признать, что Уилкок убедительно защищает приоритет примирения с Богом, но недостаточно исследует институциональные и экономические последствия Божьего царства.

Некоторые исторические и вводные суждения автора также сформулированы увереннее, чем позволяет материал. Датировка Евангелия началом 60-х годов главным образом потому, что Деяния не упоминают гонения Нерона и последующие события, основывается на аргументе от молчания. Нееврейское происхождение Луки вероятно, но не бесспорно; связь его медицинской профессии с частотностью слов спасения и исцеления богословски привлекательна, однако остается скорее литературной догадкой. Аналогично защита заместительного смысла креста через соединение невиновности Иисуса и спасения грешников содержательно верна евангельской вере, но изложена слишком быстро. Автор практически признает, что Лука реже дает прямые формулы искупления, однако вместо подробного исследования Евхаристии, нового завета, «исхода», прощения и речей в Деяниях порой предлагает риторический вывод, будто значение заместительной смерти самоочевидно. Более развернутый анализ позволил бы лучше показать своеобразие именно лукиной теологии креста, а не только ее согласие с Петром и Павлом.

Ограничением книги является и сравнительно малое внимание к альтернативным толкованиям. Читатель узнает о некоторых разногласиях, но обычно автор быстро выбирает решение и переходит к проповедническому значению. Это соответствует заявленному жанру изложения, однако делает книгу недостаточной для углубленного изучения спорных вопросов: синоптической проблемы, текстологии рассказа о Вечере, историчности переписи, отношений между разрушением Иерусалима и последней эсхатологией, роли женщин, имперского контекста и различных моделей искупления. Некоторые применения также отражают церковную и общественную обстановку конца 1970-х годов и нуждаются в переосмыслении применительно к современному опыту. Тем не менее эти недостатки не отменяют основного достижения. Уилкок написал не исчерпывающий комментарий, а богословски насыщенную карту Евангелия, способную вернуть целостность знакомым текстам.

В конечном счете ценность труда определяется тем, что его структура служит не эстетическому восхищению композицией Луки, а встрече с изображенным Лукой Христом. Повествование движется от ожидания Израиля к рождению Спасителя, от властного слова к созданию нового народа, от дел к наставлению учеников, от пути в Иерусалим к храмовому конфликту, от часа тьмы к кресту и от субботнего покоя к первому дню нового творения. На каждом этапе универсальная широта благодати сочетается с конкретностью личного призыва. Никто не исключен происхождением, полом, социальным положением или прошлым, но никто не включен автоматически благодаря наследию, религиозной репутации или близости к общине. Спаситель мира ищет потерянных, однако найденным предстоит пройти путем покаяния, веры, слушания, самоотречения, любви, молитвы и свидетельства. Именно поэтому книга Уилкока остается ценной для богословского клуба: она не заменяет детального комментария и не завершает дискуссий о Луке, но учит читать Евангелие как единую симфонию спасения, кульминацией которой является распятый и воскресший Христос, а продолжающейся темой — провозглашение покаяния и прощения грехов всем народам.