Уоллес - Книга пророка Даниила

Книга Роналда Уоллеса «Книга Пророка Даниила: Господь — Царь навеки», вошедшая в известную евангельскую серию «Библия говорит сегодня», представляет собой не технический экзегетический комментарий в строгом смысле слова и не собрание назидательных проповедей, а попытку соединить историческое истолкование библейского текста, каноническое богословие и пастырское применение. Именно такое соединение определяет как достоинства труда, так и его неизбежные ограничения. Уоллес стремится не только объяснить последовательность повествований и видений Книги Пророка Даниила, но и показать, каким образом ее свидетельство о Божьем царствовании относится к христианской жизни внутри светской, нередко враждебной и идеологически требовательной культуры. Поэтому подзаголовок русского издания — «Господь — Царь навеки» — точно передает центральный тезис всей книги: смена царств, политических систем, культурных идеологий и гонителей не нарушает суверенного управления Бога историей, хотя характер этого управления чаще всего скрыт от непосредственного человеческого наблюдения. Структура труда следует порядку всех двенадцати глав библейской книги, позволяя автору провести читателя от первых испытаний иудейских юношей при вавилонском дворе до видения воскресения, суда и окончательного упокоения Даниила.

Истоки этого труда лежат одновременно в пасторском и академическом опыте автора. Уоллес рассказывает, что начал обращаться к Книге Даниила еще в первые годы приходского служения, затем проповедовал ее последовательно, преподавал студентам богословской семинарии и лишь после этого предпринял новое исследование, учитывающее критические теории об авторстве, датировке и литературном происхождении книги. Для него спор о Данииле не является отвлеченной академической проблемой. От его результата зависит доверие к Писанию, понимание пророчества и возможность воспринимать Даниила как реального свидетеля Бога в условиях изгнания. Автор признается, что был вынужден проверить, не вводил ли он самого себя и своих слушателей в заблуждение, воспринимая книгу как свидетельство VI века до Рождества Христова. Итог этого пересмотра он формулирует решительно: «книга Даниила сама защищает себя от всякой критики даже более убедительно, чем я ожидал». Эта фраза раскрывает не только его вывод, но и исходную герменевтическую установку: Уоллес не подходит к тексту с нейтральной дистанции, а читает его как церковный толкователь, убежденный в богодухновенности, исторической содержательности и канонической целостности Писания. При этом он сознательно отказывается рассматривать Даниила изолированно от остального Ветхого Завета, Нового Завета и исполнения Божьих обетований в Иисусе Христе.

Исторический обзор во введении охватывает огромный период — от укрепления Нововавилонского царства и первых депортаций иудеев до борьбы Птолемеев и Селевкидов, правления Антиоха IV Епифана и маккавейского сопротивления. Такая широта необходима автору потому, что Книга Даниила, в его понимании, связывает реальность вавилонского плена с последующими кризисами народа Божьего. Уоллес обстоятельно излагает аргументы господствующей в значительной части современной библеистики маккавейской датировки: предполагаемые исторические неточности, проблемы личности Дария Мидянина, статус Валтасара, наличие персидской и греческой лексики, особенности арамейского языка, место книги среди «Писаний» в еврейском каноне и ее сходство с поздней апокалиптической литературой. Он не скрывает того, что описания селевкидского периода особенно точны, и понимает, почему многие исследователи считают книгу псевдоэпиграфическим произведением II века до Рождества Христова, призванным укрепить верных во время гонений Антиоха. Однако его собственная защита ранней датировки строится прежде всего не на исчерпывающем опровержении каждого лингвистического или хронологического аргумента, а на утверждении внутренней тематической целостности произведения. Седьмая глава связывает повествовательную и визионерскую части, вторая и седьмая главы взаимно истолковывают образы четырех царств, а Даниил последних глав сохраняет тот же духовный облик, который сформирован в первых рассказах.

Главная мысль введения состоит в том, что историческая и духовная ситуация книги является прежде всего ситуацией изгнания, а не вооруженного сопротивления времен Маккавеев. Ее герои не уходят из общественной жизни, не создают подпольного государства и не провозглашают всякое сотрудничество с языческой властью отступничеством. Они получают образование, занимают административные должности, служат интересам империи, советуют царям и трудятся ради общественного блага, но проводят ясную границу там, где государство требует нарушения Божьей воли или религиозного поклонения себе. Поэтому Уоллес формулирует ключ к своей интерпретации словами: «Это послание не о том, как жить в последние дни скорби, но о том, как жить во времена изгнания». Именно здесь обнаруживается современная направленность его труда. Вавилон становится не только географическим местом древнего плена, но и богословской моделью существования Церкви в мире, культура которого может быть привлекательной, полезной и даже относительно справедливой, однако в решающие моменты стремится подчинить совесть человека. Метод Уоллеса можно определить как историко-канонический и пастырско-христологический: он устанавливает первоначальный контекст, рассматривает место эпизода в целостном замысле книги, связывает его с другими библейскими текстами, а затем переносит выявленный принцип в жизнь христианской общины.

Первая глава, озаглавленная «Вопросы и ответы», рассматривает начало вавилонской жизни Даниила и его друзей как школу верности в условиях культурной ассимиляции. Уоллес отказывается рисовать Навуходоносора исключительно карикатурным тираном: царь разрушает Иерусалим и переселяет его жителей, но вместе с тем стремится создать устойчивую государственную систему и привлечь способных представителей покоренных народов к управлению. Его образовательная программа несет двойственный характер. Она открывает молодым иудеям путь к служению обществу, но одновременно меняет их имена, язык, интеллектуальный мир и образ жизни. Отказ от царской пищи становится не случайной диетической прихотью, а духовно продуманной границей, посредством которой юноши сохраняют сознание принадлежности Богу. Особенно важно, что их сопротивление лишено театральности: Даниил действует учтиво, учитывает положение начальника и предлагает проверяемое решение. Тем самым верность Писанию сочетается с благоразумием, а принципиальность — с уважением к человеку, стоящему по другую сторону нравственного конфликта. Провидение Бога проявляется не только в сверхъестественном избавлении, но и в благосклонности чиновника, интеллектуальной одаренности и результатах повседневного труда. Характерная формула Уоллеса — «Бог управляет историей, контролируя мысли людей и аппетит львов» — хорошо передает его убеждение, что та же рука действует и через обычные административные решения, и через чудо.

Во второй главе сон Навуходоносора об истукане становится откровением о хрупкости политического величия. За внешней уверенностью владыки скрывается страх перед будущим, утратой власти и исчезновением созданной им цивилизации. Требование не только истолковать, но и воспроизвести забытый сон обнаруживает беспомощность официальной мудрости Вавилона. Даниил отвечает на кризис совместной молитвой, исповедуя, что Бог «изменяет времена и лета, низлагает царей и поставляет царей». Золотая голова, серебряная грудь, медные части и железные ноги выражают последовательность земных царств, однако Уоллес сознательно не превращает текст в схему для исчисления империй. Смысл видения определяется камнем, оторвавшимся без содействия человеческих рук и разрушившим истукана. «Он не стремился точно определить будущие империи, но — убедить Навуходоносора в неизбежности наступления и триумфа Царства Божьего», — пишет Уоллес. Камень получает у него последовательно христологическое истолкование: в пришествии Христа Божье царство входит в историю не как еще одна политическая держава, а как власть иного порядка, раскрывающая глиняные основания любого земного абсолютизма. Сила этой главы заключается в смещении интереса от спекулятивной хронологии к богословию истории: никакое государство не является вечным, и ни одно из них не вправе требовать от человека окончательного упования.

Третья глава, посвященная пылающей печи, показывает попытку Навуходоносора преодолеть фрагментарность предсказанного ему царства посредством религиозно-политического единства. Царь словно запоминает золото истукана, но забывает камень: вместо смиренного признания временности империи он создает собственный золотой образ и требует единодушного поклонения. Музыка, государственная церемония, собрание представителей элиты и угроза печи образуют тоталитарную литургию, в которой эстетическая привлекательность соединяется с насилием. Седрах, Мисах и Авденаго не отрицают способности Бога избавить их, но и не делают послушание зависимым от гарантированного чуда. Их слова «если же и не будет того» становятся высшей точкой веры, потому что Бог почитается достойным верности не только как Спаситель от страдания, но и как Господь внутри страдания. Уоллес справедливо удерживает внимание не на физическом механизме чуда, а на его богословском содержании: огонь уничтожает узы, но не самих свидетелей, а таинственная четвертая фигура свидетельствует, что верные не остаются одинокими в печи. В христианском прочтении здесь предвосхищается присутствие Христа среди гонимых. Государственная власть сохраняет право управлять, но теряет нравственную законность, когда превращает лояльность в поклонение и пытается овладеть внутренним святилищем совести.

Четвертая глава переносит конфликт из публичного пространства в сердце самого Навуходоносора. Сон о великом дереве, срубленном небесным повелением, показывает, что могущество царя действительно служило убежищем многим народам, но превратилось для него в основание самообожествления. Даниил истолковывает сон не с холодным удовлетворением пророка, обличающего тирана, а с заметным состраданием к человеку, которому предстоит утратить разум, положение и человеческое достоинство. Особенно существен призыв искупить грехи правдой и милосердием к бедным: покаяние имеет не только внутреннее религиозное, но и социальное выражение. Болезнь Навуходоносора истолковывается Уоллесом как разрушение ложной автономии и одновременно как отеческое дисциплинирование, направленное к восстановлению. Когда царь поднимает глаза к небу, к нему возвращается разум, потому что истинное человеческое самосознание возможно лишь в признании высшей власти Бога. «Несомненно, главная тема этого центрального раздела книги Даниила — личное спасение», — заключает автор, сопоставляя покаявшегося Навуходоносора с Валтасаром следующей главы. Такое прочтение придает повествованию евангелизационную силу: даже политический деспот рассматривается не только как объект суда, но и как человек, которого Бог последовательно ведет к смирению, вере и публичному исповеданию.

Пятая глава строится как трагическая антитеза четвертой. Валтасар наследует не только дворец и сосуды завоеванного Иерусалима, но и знание о пережитом Навуходоносором унижении. Поэтому его пир является не поступком невежественного язычника, а сознательным отвержением уже данного света. Профанация храмовых сосудов выражает претензию человека использовать посвященное Богу как материал для развлечения и самоутверждения. Надпись на стене внезапно разрушает атмосферу самоуверенности: власть, которая казалась абсолютной, оказывается взвешенной, исчисленной и переданной другому. Уоллес расширяет понятие святыни, применяя его к Слову Божьему, церковным таинствам, богословскому языку и человеческому телу как принадлежащему Творцу. Даниил при этом отказывается от подарков царя, потому что пророческое слово не продается и не становится мягче ради придворного вознаграждения. В отличие от обращения к Навуходоносору, здесь уже нет развернутого призыва к исправлению: время решения прошло, и пастырское слово принимает форму приговора. Это важное дополнение к общей тональности книги Уоллеса. Божья милость велика и терпелива, но она не превращает историю в бесконечное откладывание ответственности. Отвержение памяти, свидетельства и предшествующих предупреждений формирует ту ожесточенность, при которой человек оказывается не просто слабым, а нравственно взвешенным и найденным недостаточным.

Шестая глава показывает Даниила при новой власти и в преклонном возрасте, но духовно неизменным. Его административное превосходство вызывает зависть чиновников, которые не могут обнаружить профессионального проступка и потому превращают веру в основание уголовного обвинения. Уоллес тонко раскрывает механизм узаконенного убийства: противники не хотят собственноручно пролить кровь, но создают правовую систему, которая сделает это за них. Непреложность мидо-персидского закона оказывается не защитой справедливости, а ловушкой даже для самого Дария. Даниил не устраивает демонстративной провокации и не скрывает молитву; он продолжает установленный порядок, открывая окна в сторону Иерусалима. Молитва связывает его повседневное служение с надеждой на восстановление Божьего города и свидетельствует, что государственная должность не поглотила его истинной идентичности. Львиный ров получает у Уоллеса типологическое сопоставление со смертью и оправданием Христа: невиновный осужден посредством манипуляции законом, запечатан камнем и утром обнаружен живым. Однако основное внимание вновь направлено не на эффектность чуда, а на верность Бога, Который способен сохранить Своего слугу и обратить замысел обвинителей против них самих. Империи и правители меняются, тогда как молитвенная дисциплина и нравственная цельность Даниила остаются постоянными.

Седьмая глава является композиционным и богословским центром книги. Те же царства, которые во второй главе выглядели блестящими металлами, теперь возникают как звери из беспокойного моря. Изменение перспективы позволяет увидеть двойственную природу политической власти: с человеческой точки зрения империи внушительны и способны обеспечивать порядок, но перед Божьим судом они обнаруживают хищнический, расчеловечивающий характер. Уоллес не впадает в анархическое отрицание государства, поскольку Даниил сам служит властям, однако ясно различает правительство как установленный Богом институт и государство-зверя, требующее поклонения, искажающее истину и пожирающее человека. Образ Ветхого днями утверждает, что зло не является равновеликой Богу вечной силой. Море, ветры, звери и малый рог действуют только в допущенных пределах. Краткая фраза «Господь не только правит, но правит мудро» выражает одно из важнейших догматических убеждений Уоллеса: суверенитет Бога не есть голая способность принуждать, но праведное и целенаправленное управление, завершающееся судом и благом святых. Сын Человеческий истолковывается одновременно индивидуально и корпоративно: Иисус Христос получает вечное царство, а святые царствуют в единстве с Ним. Тем самым триумф народа Божьего неотделим от победы его Представителя.

Восьмая глава конкретизирует видение царств посредством образов овна, козла и небольшого рога. Здесь Уоллес увереннее отождествляет символы: овен представляет Мидо-Персию, стремительный козел — империю Александра Македонского, сломанный большой рог — смерть самого Александра, четыре новых рога — разделение его державы, а малый рог — Антиоха IV Епифана. Однако историческая идентификация служит не самоцелью, а нравственному размышлению о парадоксах власти. Благородный и выдающийся завоеватель гибнет на вершине успеха, тогда как мелкий, коварный и нравственно ничтожный правитель получает возможность долго разрушать достигнутое его предшественниками. История, рассматриваемая без веры, представляется абсурдной: герой падает, интриган преуспевает, а достижения мужественных людей становятся ресурсом для паразитирующих наследников. Антиох в то же время оказывается не только историческим гонителем, но и предзнаменованием антихриста, поскольку в его борьбе против святилища и истины проявляется та же богоборческая сила, которая будет действовать в окончательном кризисе. Важен практический финал главы: потрясенный видением Даниил болеет, скорбит и постится, но затем возвращается к «царским делам». Эсхатологическое знание не освобождает его от служебной ответственности и не ведет к цинизму. Чем темнее открывшаяся ему история, тем необходимее верное исполнение обычного призвания.

Девятая глава соединяет богословие Писания, молитвы, покаяния, жертвы и мессианской надежды. Уоллес подчеркивает, что вера Даниила формировалась не главным образом чрезвычайными видениями, а постоянным чтением «книг», особенно пророчества Иеремии о семидесятилетнем пленении. В условиях отсутствия храма священные тексты становятся для изгнанников местом встречи с живым Богом, сохраняющим память, богослужебный язык и заветную идентичность народа. Молитва Даниила почти целиком соткана из библейской речи, однако от этого не становится формальной: усвоенное Писание превращается в личное исповедание греха, просьбу о милости и ходатайство за общину. Примечательно, что Даниил не дистанцируется от виновного народа, а говорит «мы согрешили», хотя повествование не сообщает о его личном отступничестве. Его первоначальный интерес к календарному сроку возвращения уступает более глубокому вопросу: может ли народ с такой историей вообще надеяться на восстановление? Ответ начинается не с хронологической таблицы, а с удостоверения, что молитва услышана и сам Даниил назван «мужем желаний». Тем самым личное принятие Богом предшествует разъяснению будущего.

Рассуждая о семидесяти седминах, Уоллес излагает различные способы отсчета, возможные отождествления помазанника и варианты понимания последней седмины. Он признает трудности как маккавейского, так и строго мессианского исчисления и отмечает, что даже консервативные исследователи нередко понимают числа символически. Его собственная склонность очевидно христологична: прекращение греха, искупление беззакония, утверждение вечной праведности и помазание Святаго святых обретают полноту в смерти и служении Христа. Вместе с тем он не отрицает того, что события при Антиохе могут составлять ближайший исторический уровень пророчества. Для объяснения такого сочетания Уоллес использует модель предварительной тени: более раннее событие реально относится к своей эпохе, но одновременно предзнаменует более великое исполнение. Его наиболее здравый вывод состоит в отказе превращать Дан. 9 в арифметический код: смысл пророчества не зависит от безошибочного вычисления читателя, а намеренная неясность удерживает Церковь в бодрствовании. Уоллес прямо признает, что «не дано нам знать времена или сроки», и потому направляет внимание от календарной любознательности к уверенности в том, что искупительный замысел Бога достигнет цели.

Десятая глава описывает последнее великое откровение Даниилу и цену духовного понимания. После трех недель поста пророк встречает на берегу Тигра сияющую фигуру, присутствие которой лишает его сил, повергает на землю и одновременно приносит укрепление. Уоллес допускает, что здесь может идти речь о дохристианском явлении Самого Христа, поскольку описание перекликается с образом прославленного Господа в Апокалипсисе. Такая интерпретация служит его более широкой канонической мысли о непрерывности народа Божьего: Христос не начинает заботиться о Церкви только после воплощения, но таинственно присутствует среди ветхозаветных верующих. Духовное познание при этом не представлено легким экстатическим опытом. Даниил должен смирить себя, переносить телесную слабость, трудиться над смыслом откровения и позволить истине изменить собственную волю. Вторая половина главы раскрывает связь земной молитвы с небесным конфликтом. Князья Персии и Греции, архангел Михаил и посланник Даниилу показывают, что политические столкновения имеют невидимое духовное измерение. Уоллес воспринимает ходатайство пророка как действительное участие в этой борьбе: молитва не наблюдает за историей со стороны, а включена в таинственное сотрудничество Небес и земли.

Одиннадцатая глава меняет форму откровения: вместо зверей, рогов и символических картин Даниил слышит развернутый словесный рассказ. Уоллес пользуется этим переходом для защиты приоритета слова над изображением, полемизируя с культурой, которая считает визуальное средство более убедительным и современным. Затем он последовательно соотносит текст с историей Персии, Александра, разделением его царства, династическими браками и войнами Птолемеев и Селевкидов. За внешней сложностью имен и кампаний проступает картина мира, в котором семьи правителей превращают браки, детей, религию и целые народы в инструменты амбиции. Береника становится жертвой политического союза, Клеопатра — предметом расчета отца, Палестина — пространством соперничества между севером и югом, а верные иудеи — объектом преследования Антиоха. Особое внимание уделено «разумным», которые вразумляют многих и сопротивляются отступничеству, хотя к движению позднее примыкают люди с нечистыми мотивами. Богословская проблема главы состоит в согласовании детального предведения с человеческой ответственностью. Уоллес отвергает представление о царях как о марионетках: Бог направляет историю к Своей цели, не уничтожая реальности выбора, вины, молитвы и покаяния. Поэтому точное пророчество не отменяет ответственности, а утверждает, что даже свободное зло не способно вывести историю за пределы Божьего замысла.

В заключительных стихах одиннадцатой главы Уоллес усматривает переход от Антиоха к окончательному антихристу. Он признает, что провести эту границу с полной уверенностью трудно, но считает Дан. 11:36 наиболее вероятным поворотным пунктом. Исторический гонитель становится типом последнего богоборческого правителя, который превозносит себя над всякой святыней и концентрирует в себе звериную логику империи. Такой переход соответствует общей герменевтике книги: ближайшее историческое исполнение не исчерпывает пророческого образа, а открывает структуру зла, способную вновь воплощаться в иных обстоятельствах. Преимущество этого подхода состоит в его способности удерживать историческую конкретность Антиоха и эсхатологическую открытость текста. Опасность заключается в том, что граница между экзегезой и типологическим расширением иногда остается недостаточно определенной. Тем не менее пастырский вывод Уоллеса убедителен: знание финала истории необходимо не для удовлетворения любопытства, а для освобождения от цинизма. Мир, в котором праведник гибнет, интриган наследует достижения героя, а политические элиты движимы похотью и предательством, остается нравственно непонятным, если не рассматривать его в свете суда, воскресения и окончательного торжества Бога.

Двенадцатая глава подводит итог теме антихриста, последней скорби, разделения человечества, воскресения и ожидания. Уоллес сопоставляет Даниила с эсхатологической речью Иисуса, Вторым посланием к Фессалоникийцам и Книгой Откровение, видя в Новом Завете подтверждение основных очертаний пророческого ожидания. При этом он предостерегает от создания чрезмерно подробной системы событий, поскольку сама Церковь никогда не обладала единым догматическим сценарием последних дней. Усиление зла не означает поражения Божьего царства; напротив, добро и зло созревают одновременно, и ярость гонения выражает сопротивление сил тьмы наступлению Христа. Воскресение «спящих в прахе» понимается как один из наиболее ясных ветхозаветных текстов о телесном восстановлении праведных и нечестивых. Без него Божья победа оставалась бы нравственно неполной, поскольку мученики, отдавшие жизнь за верность, оказались бы исключены из плодов торжества. Мудрые же сияют не просто благодаря тайному знанию, а потому, что способны различать истину, отвергать ложных спасителей и обращать других к праведности. Эсхатологическая мудрость у Уоллеса имеет нравственный и общинный характер.

Особенно ценен финальный отказ автора от пророческой арифметики. Различные числа — время, времена и полувремя, 1290 и 1335 дней — истолковываются не как материал для установления даты, а как школа стойкости перед продлением ожидания. Уоллес замечает, что «апокалиптические тексты имеются в Библии — не для того, чтобы мы подсчитывали, когда это произойдет, а чтобы помочь нам различить признаки времен». Даниилу велено идти своим путем, то есть продолжать молиться, служить, трудиться и оставаться верным, не превращая ожидание конца в замену призванию. Последнее обещание — «упокоишься и восстанешь для получения твоего жребия» — возвращает грандиозную историю империй к судьбе одного человека. Бог не только управляет царствами и завершает мировую историю; Он знает Даниила по имени, определяет для него путь, хранит его через смерть и предоставляет ему место в будущем мире. Тем самым книга завершается пастырски, а не схематически. Последнее слово принадлежит не зверю, не антихристу и даже не катастрофе, а покою отдельного верного человека в присутствии Бога.

В догматическом отношении труд Уоллеса объединен несколькими взаимосвязанными убеждениями. Его учение о Боге строится вокруг суверенности, но эта суверенность неизменно соединена с мудростью, праведностью и милостью. Бог не просто сильнее Навуходоносора, Валтасара или Антиоха; Он способен использовать ограниченные действия даже неверующих правителей, не становясь источником их греха. Его промысл не устраняет вторичных причин: решения чиновников, дипломатические интриги, военные кампании, человеческая зависть, молитвы верующих и нравственный выбор личности остаются подлинными факторами истории. Учение о человеке раскрывается через тему гордости: имперская претензия начинается внутри сердца, которое приписывает себе полученную власть и отказывается признавать собственную тварность. Спасение поэтому предполагает возвращение разума, подъем глаз к небу, исповедание зависимости и практическую милость к слабому. Христология Уоллеса носит канонический характер. Христос является камнем, Сыном Человеческим, окончательной жертвой, истинным Помазанником, победителем духовных властей и Главой святых, получающих царство в Нем. Экклезиология формируется вокруг образа общины в изгнании, которая не растворяется в культуре, но и не отказывается от служения обществу.

Наибольшую пользу книга принесет пасторам и проповедникам, которым необходимо излагать Даниила без превращения церковной кафедры в арену эсхатологических сенсаций. Уоллес предлагает готовую модель движения от текста к богословию и от богословия к пастырской ситуации, причем его применения обычно вырастают из центрального конфликта эпизода, а не прикрепляются к нему искусственно. Студенты богословия получат ясное введение в проблемы датировки, жанра, истории эллинистических государств, типологии и канонического прочтения, хотя для академической специализации им потребуется дополнить этот труд более подробными историко-критическими комментариями. Церковные руководители, государственные служащие, педагоги и христиане, работающие внутри светских институтов, найдут особенно полезным изложение этики изгнания: сотрудничать с властью насколько позволяет совесть, стремиться к профессиональному совершенству, не путать компромисс с вежливостью и быть готовым к ясному отказу, когда от человека требуют поклонения идолу. Для мирян книга способна вернуть единство известным рассказам и трудным видениям, показав, что львиный ров, печь, четыре зверя и семьдесят седмин принадлежат одной богословской драме.

Для специалистов по библеистике труд будет интересен преимущественно как образец евангельской богословской рецепции Даниила, а не как последнее слово в филологии, текстологии или истории древнего Ближнего Востока. Его ценность для исследователя состоит в последовательности заданных канонических вопросов: каким образом рассказы первых шести глав определяют прочтение видений, как мудрость соотносится с пророчеством и апокалиптикой, почему Сын Человеческий одновременно представляет Мессию и святых, каким образом исторический Антиох становится типом более универсального богоборчества и почему эсхатология должна завершаться не вычислением, а верностью. Уоллес также помогает увидеть, что вопрос датировки нельзя полностью отделить от богословия книги. Разумеется, литературное единство само по себе не доказывает раннего происхождения, однако его наблюдение справедливо: если первые главы воспринимать только как поздно присоединенные легенды, можно потерять ту модель жизни в изгнании, которая действительно организует весь текст и отличает его от простого манифеста вооруженного сопротивления.

К несомненным достоинствам книги относится прежде всего ее способность читать Даниила как единое произведение. Популярное христианское сознание часто разделяет его на понятные детские рассказы и непроницаемые пророческие схемы. Уоллес показывает, что обе части говорят об одном и том же: о противостоянии царства человеческой гордости и царства Бога, о границах политической власти, о молитвенной верности и о сохранении святых. Истукан второй главы и звери седьмой главы раскрывают две стороны империи; печь и львиный ров показывают практическую цену отказа от идолопоклонства; молитва девятой главы объясняет внутренний источник стойкости, а воскресение двенадцатой главы дает окончательное основание надежды. Такая композиционная чувствительность позволяет автору избежать фрагментарного морализма. Даниил не просто образец личной дисциплины, а участник разворачивающегося Божьего замысла, в котором личное послушание связано с судьбой народа и будущим мира.

Не менее сильна пастырская антропология Уоллеса. Он внимательно замечает страх Навуходоносора, сострадание Даниила, нравственное истощение после видений, опасность цинизма, усталость от долгого ожидания и соблазн заменить обыкновенную верность религиозной экзальтацией. Его герои не изображены бесчувственными носителями правильных доктрин. Даниил пугается, болеет, лишается сил, не понимает услышанного и продолжает задавать вопросы. Именно поэтому его стойкость выглядит не врожденным героизмом, а плодом Писания, молитвы, общины и укрепляющего прикосновения свыше. Автор также убедительно показывает, что пророческое служение не противоположно любви. Даниил не радуется падению Навуходоносора и не произносит тяжелое слово с наслаждением. Такая пастырская интонация особенно важна для церковной проповеди о суде: верность истине не должна становиться оправданием жестокости, а сострадание не должно устранять нравственной определенности.

Сильной стороной является и политическое богословие книги. Уоллес избегает как безусловного сакрализования власти, так и романтического сепаратизма. Вавилон способен дать образование, административное пространство и возможности для общего блага, но он же переименовывает человека, формирует его желания и в конце концов устанавливает золотой образ. Поэтому христианское присутствие в обществе требует постоянного различения. Верность может выражаться в превосходном исполнении государственных обязанностей, а может потребовать нарушения несправедливого указа. Закон способен защищать порядок, но может стать инструментом убийства. Религиозная церемония может служить общественному единству, но может превратиться в литургию обожествленного государства. Подобный анализ остается актуальным для христианских общин, живущих при самых разных политических режимах, поскольку он не привязывает послушание Богу к одной форме государственного устройства.

Заслуживает высокой оценки и эсхатологическая сдержанность автора. Хотя Уоллес придерживается реальности будущего антихриста, великой скорби, телесного воскресения и окончательного суда, он последовательно сопротивляется попыткам отождествить каждое современное учреждение или международный кризис с последними событиями. Пророчество должно создавать трезвость, а не возбуждение; бодрствование, а не зависимость от сенсаций; готовность терпеть, а не отказ от текущих обязанностей. В этом отношении книга значительно здоровее многих популярных толкований Даниила. Уоллес признает неясность чисел, возможность нескольких исторических уровней исполнения и ограниченность человеческого знания. Он не считает признание тайны поражением экзегезы. Напротив, дистанция между услышанным и понятым становится частью духовного воспитания: верующий может доверять истинности Божьего обещания до того, как способен объяснить все детали его осуществления.

Вместе с тем защита традиционной датировки является наиболее уязвимой частью труда. Уоллес честно перечисляет основные критические аргументы, но отвечает на них неравномерно. Возможность раннего похода Навуходоносора, расширительное употребление слова «сын», предположение о регенте или ином имени Дария и вероятность позднейшего обновления лексики действительно не позволяют считать критическую позицию автоматически доказанной. Однако возможность того или иного решения еще не равна положительному доказательству. Тематическое единство книги также совместимо как с единым ранним автором, так и с талантливой поздней композицией, использующей и перерабатывающей предшествующие традиции. Иногда Уоллес характеризует доводы оппонентов как производящие впечатление «наукообразностью», не предоставляя равно подробного анализа сравнительной арамеистики, рукописных данных и развития апокалиптического жанра. В результате введение убедительно демонстрирует, что традиционный взгляд нельзя просто высмеять или объявить невозможным, но не вполне доказывает, что именно он лучше всего объясняет весь комплекс исторических и лингвистических свидетельств.

Ощутима и ограниченность работы с иудейским контекстом Второго храма. Уоллес рассматривает пророческую, мудростную и апокалиптическую традиции, но преимущественно для того, чтобы определить отличие канонического Даниила от поздней апокалиптики и подтвердить его согласие с Новым Заветом. Более глубокое изучение ранней рецепции книги, рукописей Кумрана, различий масоретского текста, Септуагинты и Феодотиона, а также дополнительных греческих повествований могло бы сделать картину сложнее и исторически объемнее. Его представление о поздней апокалиптике иногда оказывается слишком обобщающим: она описывается как склонная к псевдонимности, пессимизму и пассивности, тогда как реальный корпус таких произведений значительно разнообразнее. Кроме того, противопоставление «вавилонской» ситуации сотрудничества и «маккавейской» ситуации преследования порой сформулировано чрезмерно резко. В самой книге Даниила изгнание включает смертельное принуждение, а маккавейский кризис также требовал размышления о молитве, Писании, культурной идентичности и допустимых формах участия в общественной жизни.

Христологическое прочтение Уоллеса богословски плодотворно, но не всегда достаточно различает первоначальный исторический смысл, развитие библейской традиции и окончательную христианскую рецепцию. Камень, Сын Человеческий, помазанник девятой главы и сияющий муж десятой главы почти непосредственно связываются со Христом. В рамках канонической герменевтики Церкви такие связи оправданны и во многих случаях поддержаны Новым Заветом. Однако академически полезно было бы яснее показать промежуточные ступени: что конкретный образ мог означать для первого круга слушателей, каким образом он развивался в иудейской традиции и на каком основании новозаветные авторы применили его ко Христу. Особенно это относится к семидесяти седминам и переходу от Антиоха к последнему антихристу в одиннадцатой главе. Типологическая модель «предварительно отбрасываемой тени» позволяет Уоллесу соединять несколько исполнений, но иногда становится слишком универсальным решением, которое снимает необходимость строго определить литературные сигналы перехода.

Некоторые пастырские отступления также отражают время и церковную среду автора сильнее, чем сам текст Даниила. Рассуждения о телевидении, алкоголе, современной критике Церкви, формах богослужения, ангельском служении или упадке библейского чтения нередко содержат здравые наблюдения, но порой разрастаются настолько, что историко-литературная линия главы отходит на второй план. В отдельных случаях Уоллес психологически реконструирует мотивы Навуходоносора, Даниила или других персонажей увереннее, чем позволяет краткий библейский рассказ. Его утверждение о личном спасении Навуходоносора возможно и богословски привлекательно, однако текст прежде всего сообщает о признании царем верховной власти Бога, не предлагая полного анализа его последующей веры. Подобным образом связь душевной болезни царя с непосредственной педагогикой Божьего суда требует осторожности, особенно в современном контексте разговора о психическом здоровье.

Эти критические замечания не отменяют того, что книга Уоллеса является зрелым, целостным и духовно ответственным толкованием. Ее основное достижение состоит в возвращении Даниила Церкви не как поставщика загадочных дат и не как героя отдельных нравоучительных рассказов, а как мудрого свидетеля Божьего царствования внутри чужой империи. Автор показывает, что вера в промысл не означает отрицания трагедии, а надежда на конец не освобождает от царских дел настоящего. Молитва не заменяет профессиональной ответственности, но делает ее частью невидимой борьбы. Политическое участие не требует ассимиляции, а сопротивление не обязательно принимает форму громкой демонстрации. Апокалиптика не приглашает бежать из истории, а учит видеть предел звериной власти и продолжать труд до тех пор, пока Бог не завершит начатое.

Для богословского клуба этот труд особенно ценен тем, что способен породить содержательное обсуждение сразу на нескольких уровнях: историческом, герменевтическом, догматическом, политическом и пастырском. Его необходимо читать с открытым библейским текстом и, по возможности, в сопоставлении с более техническим комментарием, однако именно Уоллес помогает удержать вопрос, который легко теряется среди дат, языков и символов: каким человеком должен стать читатель, уверовавший, что Господь действительно царствует навеки? Ответ всей книги заключается в образе Даниила — человека, способного учиться у чужой культуры, не отдавая ей совесть; служить несовершенному государству, не поклоняясь ему; говорить истину правителю, не ненавидя его; читать Писание до тех пор, пока его язык не станет языком молитвы; принимать откровение без претензии на полное понимание; видеть зверей истории и не становиться циником; ждать воскресения и при этом возвращаться к повседневным обязанностям. Именно в создании этого цельного образа верности труд Роналда Уоллеса достигает наибольшей богословской и литературной силы.