Поиск
Настройки
Тема

Володихин - Царь Федор Алексеевич

Володихин - Царь Федор Алексеевич
Это обзор книги «Володихин - Царь Федор Алексеевич» Перейти к книге

Книга Дмитрия Володихина «Царь Федор Алексеевич, или Бедный отрок», вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» в 2013 году, посвящена правителю, который, по точному выражению автора, оказался «зажат в историческом времени» между крупными личностями, словно долина, обрамленная скалами. До него тридцать один год правил его отец Алексей Михайлович, «человек великий во зле и добре»; после него семь лет страну держала «в кулаке» царевна Софья; а затем грянул Петр, чье царствование, по словам Володихина, стало «бездонным колодцем», в который русское общество заглядывает уже три века. Федор же царствовал всего шесть лет, долго болел, ни разу не выходил на поле брани, не устраивал переворотов – и потому остался на периферии общественной памяти, вызывая разве что жалость: «Бедный отрок!» Автор берется показать, что за этим образом скрывается значительная и самостоятельная фигура.

Вводная глава с говорящим названием «Перед Богом наш долг… Оставить богатую Россию» – одна из самых острых в книге. Поводом для нее стал телесериал Николая Досталя «Раскол» (2011), где юный царь неожиданно становится ключевой фигурой. В сериале Федор – государь-философ, ученик просветителя Симеона Полоцкого, сыплющий латинскими изречениями, почти «государь-интеллигент», который, по выражению Володихина, переводит железнодорожную стрелку перед медленно идущим составом «Россия» и первым направляет ее на путь сближения с Европой; эту эстафету затем подхватывает маленький Петр, марширующий во главе солдат в финале. Фраза, вынесенная в заголовок главы, – слова, которые сериальный Федор говорит младшему брату. Володихин подробно разбирает мировоззрение создателей фильма, называя режиссера и сценариста Михаила Кураева «ярко выраженными западниками, либералами, прогрессистами», для которых русское самодержавие порочно в принципе, а выход из трагедии раскола – только движение к Европе. Автор не отрицает художественной силы сериала, но ставит вопрос: прав ли этот новый образ, или ближе к правде прежний – «бедного отрока», – или истина лежит в стороне? Ответу на него и посвящена книга.

Глава «В толпе сестер и братьев» рассказывает о детстве царевича в огромной семье Алексея Михайловича, которая, по выражению автора, была очень счастливой – и жила «на пороховой бочке». Володихин рисует картину страны, еще не оправившейся после Смуты: на юге – крымские набеги, с 1654 года – бесконечная война за Украину с Речью Посполитой, война со Швецией, начавшийся раскол Церкви. Автор подробно говорит о многочисленных детях царя от двух браков, о соперничестве родов Милославских и Нарышкиных, о судьбе старшего царевича Алексея, умершего в юности, и о том, как наставник покойного, придворный поэт и проповедник Симеон Полоцкий, с 1672 года начал учить Федора. Именно Полоцкий обучил царевича латыни и польскому языку, так что, став царем, он мог свободно говорить с послами Речи Посполитой. Под руководством «плодовитого виршеписца» Федор научился и стихосложению: в рифмованной Псалтири Симеона Полоцкого, по свидетельству современников, несколько псалмов, в том числе 132-й и 145-й, были переложены рукой самого царевича, и когда царь приходил на богослужение, хор пел его переложение 145-го псалма. Володихин приводит этот текст, где звучат слова: «Надежды во князех вси не полагайте, в сынех человечих вы не уповайте».

Глава «Восшествие на престол» начинается с интересного наблюдения: на протяжении более чем столетия Романовы всходили на трон подростками, и престол нередко доставался тому, кого меньше всего готовили к правлению. Михаил Федорович стал царем в шестнадцать лет, не получив должной подготовки, Алексей Михайлович – в том же возрасте; Федор взошел на трон четырнадцатилетним после смерти отца в январе 1676 года. Володихин рассказывает о борьбе придворных партий, о падении всесильного Артамона Матвеева, «западника», которому не доверял патриарх Иоаким, и о том, как молодой царь, по мнению автора, не был безвольной игрушкой в руках родственников: именно его волей, вероятно, был окончательно низвергнут Матвеев, а партия Нарышкиных избавлена от тяжелой опалы.

В главе «Семейные радости царя-“западника”» автор признает, что к личности Федора трудно подобраться через призму семейной жизни: оба его брака были краткими. Первой женой царя стала Агафья Семеновна Грушецкая, сирота из рода смоленской шляхты, которую он, по-видимому, сам выбрал и полюбил. Но счастье длилось один год: в июле 1681 года царица родила сына Илью и через несколько дней умерла от родовой горячки, а еще через неделю умер и младенец. Больше детей у царя не было. Здесь же рассказывается о польских симпатиях, которые иноземцы приписывали молодой царице, и о бытовании при дворе польского платья.

Главы «Реформатор», «Строитель» и «Охабни и кафтаны» посвящены государственной деятельности Федора. Автор показывает, что в первые годы правления огромное влияние имели Милославские, но постепенно царь выдвинул собственных людей. Автор подробно описывает придворную перестановку сил: Милославские поторопились окружить себя «приятелями, нежели людьми, дела знающими», но постепенно на первый план вышли выдвиженцы самого царя – думный дворянин Иван Языков, «человек великой остроты», и бывший учитель царевича Алексея Алексей Лихачев, «человек доброй совести». Володихин цитирует слова современного историка о том, что к воцарению Федора Россия пришла с повышенными налогами, постоянными экстренными поборами и ограниченными мобилизационными ресурсами. Особое внимание уделено войне с Османской империей за Правобережную Украину и крепость Чигирин. Володихин рассказывает, как русское командование в конце концов выбрало пассивный сценарий: защитников отозвали, крепость сожгли, а пороховые погреба взорвали, так что противник получил лишь пепелище. Итогом войны стали трудные переговоры в Бахчисарае, по которым граница прошла по Днепру, за Россией остался Киев, а между владениями сторон образовалась своего рода «буферная зона». Автор показывает, насколько трудным было положение страны, обессиленной долгими войнами. Глава «Строитель» рассказывает о том, как после страшного пожара года восшествия на престол царь увидел корень бед в деревянной застройке Москвы и начал поощрять каменное строительство; кремлевские храмы и башни при нем были поновлены и украшены. Автор приводит указ от 23 октября 1681 года: погорельцам на главных улицах велено ставить каменные палаты, причем казна выдавала кирпич в долг с рассрочкой на десять лет, а мастера должны были ставить свой знак на каждый десятый кирпич, чтобы отвечать за качество. Володихин честно цитирует и скептический отзыв Татищева о том, что из-за «лакомства временщиков» долги так и не были собраны, но считает, что если деньги пошли на каменное строительство, проект своей цели достиг. Трогательна деталь о том, что царь лично приезжал к пепелищам и раздавал деньги пострадавшим москвичам. Любопытна глава об «охабнях»: Володихин приводит летописное известие о том, что 22 октября 1680 года царь велел боярам и служилым людям не носить старинные однорядки и охабни, а носить служилое платье – кафтаны. Это нововведение, по словам автора, стало едва ли не «визитной карточкой» царствования, хотя смысл его в исторической памяти размылся настолько, что иногда ему приписывают значение, прямо противоположное замыслу царя.

Глава «Конец местничества» посвящена главной реформе Федора. Володихин подробно объясняет, что такое местничество – система, при которой назначение на должность зависело от служебного положения предков и которая приносила огромный ущерб на поле боя. 12 января 1682 года тяжелобольной царь созвал Соборное совещание с участием патриарха Иоакима, архиереев и выборных людей, на котором князь Василий Голицын огласил челобитную об отмене местничества. Разрядные книги, в которых фиксировались «места», были торжественно сожжены. Автор считает эту реформу безусловно положительной и показывает решительность, с которой царь ее осуществил.

Глава «Меж двух патриархов» – самая важная для христианского читателя. Володихин начинает ее с широкой исторической рамки: время от Сергия Радонежского до митрополита Макария он считает эпохой расцвета русской цивилизации, а XVII век – временем тяжких испытаний, среди которых раскол стал, быть может, тяжелейшим, ибо коснулся самой основы цивилизации – веры. Автор рассказывает о борьбе вокруг Никона, о позиции патриарха Иоакима и о политике Федора по отношению к старообрядцам. Здесь Володихин не щадит своего героя. Он показывает, что при Федоре соловецкую братию полностью заменили иноками из других обителей, а весной 1682 года в Пустозерске были сожжены протопоп Аввакум, инок Епифаний, дьякон Федор и поп Лазарь. Это было, подчеркивает автор, не ошибкой и не интригой придворной партии, а политическим решением, осознанно принятым самим царем на закате царствования: Алексей Михайлович сохранил вождям старообрядцев жизнь, а Федор обошелся с ними жестче отца. Володихин объясняет эту жестокость несколькими причинами: бунтами и «воровскими письмами» старообрядцев, примером отца, начавшего огненные казни, и, наконец, латинским элементом в воспитании, полученном от Симеона Полоцкого, знавшегося с иезуитами: эпоха религиозных войн, пишет автор, сделала жестокость к иноверцам обычным делом, «и Россия быстро переняла “передовой опыт”». Он не забывает добавить, что сам Аввакум требовал от царя «жечь и пластать» никониан, ибо принадлежал той же политической культуре. Ответом на казни стали массовые «гари» – самосожжения, в одной из которых под Тюменью погибли 1700 человек.

Особенно интересен рассказ об отношениях Федора с опальным патриархом Никоном. Автор решительно отвергает распространенное мнение, будто Федор был «учеником Никона»: царевич не знал его лично. При восшествии Федора на престол Никон, отказавшийся дать письменное прощение покойному Алексею Михайловичу, был переведен в Кирилло-Белозерский монастырь со строгим режимом. Володихин приводит слова Никона: как частное лицо он прощает царя по заповеди Христовой, а как патриарх прощения на письме не даст, потому что при жизни царь не освободил его из заточения; «строго говоря, Никон прав», замечает автор, ибо всякое раскаяние видно по перемене поведения. Однако после посещения Воскресенского Новоиерусалимского монастыря 5 сентября 1678 года отношение царя к опальному патриарху резко изменилось. Пораженный грандиозным замыслом «подмосковного Иерусалима», Федор возобновил строительство, вернул обители отобранные земли и добавил новые. Володихин объясняет, что Никон видел в Новом Иерусалиме символический перенос духовного центра православия в Москву, и что Федор, образованный человек, понял этот замысел. Автор приводит также суждение историка М. В. Зызыкина о том, что осуждение Никона нанесло непоправимый урон идее самостоятельного патриаршества и подготовило превращение патриарха в «простого викария царя», а затем и учреждение Синода.

В той же главе рассказывается о задуманной Федором церковно-административной реформе: царь предложил создать множество новых епархий и особую ступень митрополитов, но патриарх Иоаким и архиереи, по выражению автора, «потопили» царскую затею, оставив лишь одиннадцать новых епархий. Важнейшая деталь: осенью 1681 года Большой церковный собор сам официально попросил царя передавать нераскаянных «развратников и отступников» светскому суду – то есть, по сути, Церковь сама передала старообрядцев в руки палачей. Глава «Типографская школа» рассказывает о попытках создать в Москве систему высшего образования. Володихин напоминает, что Москва, примерявшая венцы Второго Иерусалима и Третьего Рима, не имела главного – просвещения, без которого не могла добиться уважения греческой иерархии. В центре главы – Типографское училище, открытое при Печатном дворе под руководством иеромонаха Тимофея, человека необыкновенной судьбы: участник русского посольства на Восток, он четырнадцать лет прожил в Османской империи, был доверенным лицом иерусалимского патриарха Досифея, побывал в Палестине, на Синае и Афоне, учился у константинопольских дидаскалов и при этом тайно снабжал русских послов сведениями. Володихин рассказывает, что библиотека училища насчитывала не менее пятисот томов, в основном греческих, что ученики получали стипендию, деньги на одежду и обувь, а преподавали в нем греческие учителя и старомосковский книжник Карион Истомин. Подробно разобрана «Привилегия на Академию», разрабатывавшаяся между сентябрем 1681 и апрелем 1682 года в кругу «латинствующих» интеллектуалов во главе с учеником Полоцкого Сильвестром Медведевым, и борьба «латинской» и «греческой» партий, закончившаяся уже после смерти Федора победой греческого направления с приездом братьев Лихудов, которых поддержал патриарх Иоаким.

Главы «Второй брак» и «Смерть на пороге зрелости» описывают последние месяцы жизни царя. Страдая от цинги, эпилепсии и последствий детской травмы, Федор, по словам автора, «торопился жить». 15 февраля 1682 года он женился на пятнадцатилетней Марфе Апраксиной, дочери малозначительного стольника, за которой, видимо, стояли сильные покровители. За полгода до смерти царь совершил последнюю большую поездку на богомолье по монастырям Ростова, Ярославля и Суздаля, а за двенадцать дней до кончины его заботами Риза Господня была перенесена в новый золотой ковчег в форме книги. Ночью с 26 на 27 апреля в стрелецких слободах уже собирались недовольные произволом полковников, а 27 апреля 1682 года царь скончался, по-видимому, мирно, от давней болезни. Володихин заканчивает рассказом о расстановке сил после его смерти: худородные «выдвиженцы» царя, партия Милославских с царевной Софьей во главе и Нарышкины – и о той «новой силе», стрелецком бунте, которая скоро ворвется на арену большой политики.

Кому адресована эта книга? Прежде всего читателям, интересующимся русской историей XVII века, особенно тем, кто знает этот период лишь по фигурам Алексея Михайловича, Никона, Аввакума и Петра. Студентам-историкам она даст ясный и хорошо документированный очерк царствования, малоизвестного широкой публике. Тем, кто интересуется историей духовного образования, будут полезны главы о Типографском училище и о «Привилегии на Академию», где прослеживаются истоки первого высшего учебного заведения Москвы. Учителям истории она поможет показать, что преобразования в России начались задолго до Петра и могли идти иным путем. Для христианских читателей, в том числе евангельских, особенно ценна глава о расколе: она показывает трагическое переплетение церковной реформы и государственного насилия, о котором полезно помнить всем, кто размышляет о свободе совести и отношениях Церкви и государства.

Достоинства книги значительны. Прежде всего это сама постановка задачи: Володихин возвращает в историческую память фигуру, несправедливо оставленную в тени, и делает это на солидной источниковой основе. Он умело полемизирует с художественными интерпретациями, отделяя образ, созданный кинематографом, от реального исторического лица. Убедительны главы об отмене местничества и о «Привилегии на Академию», ценны страницы о повседневной жизни двора и о московском строительстве. Особенно важно, что автор, явно симпатизируя своему герою, не скрывает его жестоких решений, прямо называя казнь Аввакума и его соузников осознанным политическим актом царя. Ценен и рассказ о неудавшейся церковно-административной реформе: царь, понимая, что огромные русские епархии, где один архиерей управлял сотнями и тысячами храмов, невозможно окормлять как следует, предлагал умножить число епископов, однако священноначалие отвергло его проект, оставив лишь часть задуманных новых кафедр. Этот эпизод показывает, что отношения царя и Церкви не сводились к простому подчинению, и что церковная иерархия умела отстаивать свои интересы, когда они расходились с замыслами государя. Евангельский читатель увидит здесь и важную пастырскую проблему: епископ, отвечающий за тысячи храмов, неизбежно превращается в администратора, и подлинное духовное попечение о пастве становится почти невозможным. Книга написана живо, с характерной для Володихина публицистической энергией и вниманием к человеческой стороне событий.

Вместе с тем у книги есть и спорные стороны. Первая – выраженная идеологическая позиция автора. Его критика «западников» и «либералов» Досталя и Кураева во вводной главе заставляет читателя заподозрить, что и сам Володихин смотрит на эпоху сквозь призму современных идейных споров, только с противоположной стороны. Его тезис о «мягкой» европеизации Федора как альтернативе «костоломной» петровской убедителен лишь отчасти: шесть лет короткого правления дают слишком мало материала, чтобы уверенно судить о несостоявшемся пути. Вторая – объяснение жестокости по отношению к старообрядцам латинским, «иезуитским» влиянием. Это объяснение выглядит натянутым: огненные казни, как признает сам автор, начались еще при Алексее Михайловиче, и корни их лежат прежде всего в отечественной традиции государственной религии, где инакомыслие в вере воспринималось как бунт против царя. Перекладывать ответственность на «передовой опыт» Европы – значит отчасти снимать ее с русской церковной и государственной власти.

С евангельской точки зрения книга дает богатый материал для размышления, хотя сам автор не всегда делает необходимые выводы. Сожжение Аввакума и его соузников – один из самых мрачных эпизодов русской церковной истории, и Володихин справедливо подчеркивает, что за ним стоял не случайный произвол, а осознанная государственная политика, одобряемая церковной иерархией. Евангелие не знает принуждения в вере. Христос запретил ученикам низводить огонь с неба на отвергнувших Его самарян (Лк. 9:54–55), и апостолы проповедовали, убеждая, а не заставляя. Каким бы ни было упорство старообрядческих вождей и как бы резко ни звучали их собственные призывы «жечь и пластать», ответ государства огнем и мечом стал отказом от евангельского пути. Массовые самосожжения, которыми ответили на преследования многие старообрядцы, – страшное свидетельство того, к чему приводит смешение веры и государственного принуждения: одни сжигали других во имя правильного обряда, другие сжигали себя, чтобы не покориться «антихристовой» власти. Евангельские христиане, сами пережившие в России столетия гонений от государства и господствующей церкви, читают эти страницы с особой болью.

Еще горше звучит для евангельского читателя тот факт, который Володихин приводит мимоходом: осенью 1681 года церковный собор сам попросил царя передавать нераскаянных «отступников» светскому суду. Эта формула до боли напоминает практику западной инквизиции, передававшей осужденных «светской руке» для казни, и показывает, что ответственность за сожжения лежит не только на государстве, но и на Церкви, которая предпочла меч кесаря слову увещания. Апостол Павел писал, что оружия воинствования нашего не плотские, но сильные Богом на разрушение твердынь, ими ниспровергаем замыслы (2 Кор. 10:4–5). Когда Церковь меняет духовное оружие на плотское, она перестает быть Церковью Христовой в полноте этого слова, даже если ее догматы остаются правильными.

Поучителен и рассказ о Новом Иерусалиме. Замысел Никона перенести духовный центр православия в Москву, воплощенный в камне, Володихин излагает с явным уважением, и Федор, по его словам, понял и поддержал этот замысел. Евангельский читатель вспомнит, однако, что Новый Завет не знает земного святого города, который мог бы стать центром веры: «Не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего» (Евр. 13:14), и «вышний Иерусалим свободен: он – матерь всем нам» (Гал. 4:26). Идея «Третьего Рима» и «Второго Иерусалима», при всей ее культурной величественности, легко превращает веру в идеологию державы, а разногласия в обряде – в государственную измену. Не случайно именно в эпоху, когда Москва осознавала себя центром православного мира, несогласие в вопросах обряда каралось костром.

Не лишен глубокого смысла и рассказ об отмене местничества. Система, при которой знатные люди отказывались служить под началом менее родовитых, нанося ущерб государству и армии, была, по сути, узаконенной гордыней. Евангелие учит иному: «Ничего не делайте по любопрению или по тщеславию, но по смиренномудрию почитайте один другого высшим себя» (Флп. 2:3), а Христос в притче о званых на брачный пир советовал не садиться на первое место (Лк. 14:8–11). Соборное совещание 1682 года, где аристократы сами просили «искоренить» источник взаимной «злобы» и «нелюбви», было в этом смысле редким примером того, как государственная реформа совпала с христианским нравственным идеалом.

Трогательна и деталь о переложении 145-го псалма, сделанном юным Федором и певшемся при его появлении в храме: «Надежды во князех вси не полагайте». Вряд ли можно придумать более уместные слова для царя, жизнь которого оказалась так коротка, а замыслы – так неосуществимы. Самодержец, перед которым склонялась огромная страна, сам напоминал себе и другим, что спасение не в князьях и сынах человеческих, а в Господе, сотворившем небо и землю. Интересен для евангельского читателя и спор «латинской» и «греческой» партий вокруг первой московской Академии. Он показывает, что вопрос о богословском образовании был в России тесно связан с вопросом о церковной и политической ориентации и что победа той или иной партии определялась не столько истиной, сколько поддержкой патриарха и правительства. Сама мысль о том, что Церковь нуждается в просвещении, чтобы понимать и защищать свою веру, глубоко евангельская: апостол призывал быть всегда готовым дать ответ всякому, требующему отчета в уповании (1 Пет. 3:15). Жаль, что в книге почти не говорится о том, какое место в задуманной Академии должно было занимать изучение Писания.

Заслуживает внимания и приведенный автором ответ Никона на известие о смерти Алексея Михайловича. Опальный патриарх различал личное прощение, которое он по заповеди Христовой даровал царю, и формальное церковное разрешение, которого он не дал, потому что царь не явил плодов раскаяния. Володихин соглашается с ним: всякое раскаяние видно по перемене поведения. В этом различении есть глубокая евангельская правда. Христос учит прощать брату «до седмижды семидесяти раз» (Мф. 18:22), но Писание же говорит о «плодах, достойных покаяния» (Мф. 3:8): прощение обиды – долг каждого христианина, а примирение и восстановление отношений требуют покаяния обидчика. Эта история, рассказанная в книге мимоходом, может многому научить пастырей, которым приходится разбираться в подобных конфликтах.

Нельзя не отметить и того, как мягко и с каким сочувствием автор пишет о личных утратах Федора. Смерть любимой жены от родовой горячки и через неделю – новорожденного сына стали для молодого царя страшным ударом, и Володихин передает эту боль, приводя трогательную деталь: в надежде, что выживет хотя бы младенец, Федор пожаловал боярство бывшему опекуну царицы, словно говоря ему, что не все потеряно. Эти страницы делают героя книги живым человеком, а не только государственным деятелем, и показывают, что за величественными титулами царей скрывались те же скорби, что и у их подданных. Наконец, личная судьба Федора, его краткая жизнь, болезни, потеря жены и сына, вызывает сострадание, и Володихин передает это сострадание без сентиментальности. История юного царя, который, страдая от тяжелых недугов, торопился сделать как можно больше, напоминает о краткости человеческой жизни и о том, что всякий труд, даже царский, ограничен сроком, отмеренным Богом. Но евангельский читатель увидит здесь и предостережение: власть, даже направленная на благо страны, не освобождает человека от ответственности за пролитую кровь, и благие реформы не могут оправдать насилия над совестью.

В итоге «Царь Федор Алексеевич, или Бедный отрок» Дмитрия Володихина – содержательная и честная биография, возвращающая читателю забытую страницу русской истории. Книга убедительно показывает, что юный государь не был ни «случайным человеком на троне», ни сериальным «государем-интеллигентом», а самостоятельным правителем со своими достижениями и своими тяжкими ошибками. Для евангельского читателя ее главная ценность – в правдивом рассказе о том, как благочестивое государство, стремившееся к просвещению и реформам, одновременно сжигало несогласных в вере, и в напоминании о том, что Царство Христово утверждается не огнем костров, а словом истины и любовью.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!