Поиск
Настройки
Тема

Володихин - Патриарх Гермоген

Володихин - Патриарх Гермоген
Это обзор книги «Володихин - Патриарх Гермоген» Перейти к книге

Книга Дмитрия Володихина «Патриарх Гермоген», вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» в 2015 году, начинается необычно – с извинения перед читателем. Автор, известный историк Смутного времени и один из самых плодовитых авторов серии, честно предупреждает: перед нами «неудобное чтение», в котором нет легкости. Объяснение этому он дает во вводной главе «Одинокая твердыня», и оно составляет методологический ключ ко всей книге. Нормальный путь исторической личности к славе, по Володихину, состоит из двух стадий: сначала ученые анализируют источники и научно реконструируют биографию, затем популяризаторы облекают ее в живые образы. С Гермогеном произошло обратное: о нем написаны десятки популярных и историософских сочинений, патриотических статей, романов и детских книг, тогда как научный фундамент остался тонким, и в академической среде развернулись споры о важнейших поворотах его пути. Отсюда, по словам автора, «пугающее положение», когда популярная литература без конца повторяет одни и те же фразы из немногих старых научных работ и благоглупости дореволюционных публицистов. Володихин сознательно отказывается умножать величественные образы и пишет «очень приземленную» книгу, где каждый факт связан с источником, прошедшим критическое осмысление, и каждый спор должен получить разрешение. «Поздно писать о Гермогене иначе», – заключает он. Такое начало сразу вызывает уважение и определяет характер книги: это не житие и не роман, а научно-популярное исследование, насыщенное цитатами из летописей, повестей и документов XVII века.

Глава «Казань» посвящена периоду, о котором, по словам автора, знают лишь немногие глубоко воцерковленные люди и специалисты по истории края. Задолго до переезда в Москву Гермоген прославился как миссионер на не до конца «замиренных» землях: строил храмы, проповедовал, знакомил новокрещеных с Писанием, способствовал канонизации казанских святых. Происхождение святителя, подчеркивает Володихин, покрыто туманом. Он внимательно разбирает свидетельство польского офицера Александра Гонсевского, записанное на переговорах 1615 года: по его словам, один московский священник сообщил ему, что в молодости Гермоген был донским казаком. Автор не видит причин оспаривать это известие, хотя и отмечает его критическую окраску. Столь же тщательно рассмотрены гипотезы о родстве Гермогена с Шуйскими, основанные на «Дневнике» Марины Мнишек, и о его тождестве с попом Григорием, служившим у Николы Гостинодворского в 1560-х годах; последнюю Володихин считает недоказуемой. Первая точная дата в биографии святителя – 1579 год, когда он, по собственному свидетельству, служил священником у святого Николы, «который зовется Гостиным». Именно тогда в Казани была обретена чудотворная икона Божией Матери, явившаяся десятилетней девочке Матроне, дочери стрельца, и именно будущий патриарх, тогда еще белый священник Ермолай, стал свидетелем и описателем этого чуда. Автор показывает, что почитание Казанской иконы стало главной опорой его будущего «твердого стояния» в вере: Гермоген три десятилетия взращивал его в народе, и когда он, уже патриархом, умирал в подземелье, список с Казанской помогал земским ополченцам бороться за Москву.

В той же главе рассказывается о монашеском постриге, об игуменстве в Спасо-Преображенском монастыре, где в 1588 году Гермоген стал архимандритом, и о казанской митрополии. Володихин показывает, как, едва став митрополитом, Гермоген в январе 1592 года обратился к патриарху Иову с просьбой установить общее поминовение воинов, павших при взятии Казани сорок лет назад, – по сути, приравнивая их к героям Куликовской битвы, – и вписать в синодики трех мучеников, убитых мусульманами за верность православию, Иоанна Нового, Стефана и Петра. Автор справедливо называет это просьбой о канонизации: митрополит составил для каждого своего рода краткое житие, и Иов во всем пошел ему навстречу. Осенью 1595 года при строительстве нового храма в Спасо-Преображенском монастыре Гермоген с освященным собором обрел нетленные мощи первых казанских святителей Гурия и Варсонофия, а позднее составил их житие. Автор обращает внимание и на то, что подлинная подпись святителя на документах – «Ермоген», а привычная нам форма имени утвердилась уже в петербургскую эпоху. Особенно интересны страницы о миссионерской деятельности. Володихин подробно описывает, как 12 февраля 1591 года митрополит собрал татарских и черемисских новокрещенов в соборную церковь и несколько дней поучал их, объясняя главные смыслы Писания и правила христианской жизни. Автор не скрывает, что крещение многих оставалось формальным: новообращенные жили «полухристианами-полумусульманами», не ходили в храм, не держали постов, хоронили умерших на старых кладбищах и венчались дважды – в церкви и по татарскому обычаю. Гермоген, пишет Володихин, «поступил с ними честно»: сначала вразумлял словом, а тех, кто пренебрег его поучениями, ожидали иные меры. Летом 1593 года по его челобитью из Москвы пришла царская грамота с инструкцией о своего рода «религиозной реформе» – предписывавшей переселить новокрещенов в Казань, устроить для них особую слободу «меж русских людей» с отдельным храмом и причтом и строго надзирать за их жизнью; одновременно митрополит жаловался, что мусульмане снова ставят мечети вблизи посада. Автор приводит эту грамоту почти целиком, и именно здесь евангельский читатель впервые останавливается с вопросом, к которому еще придется вернуться.

Глава «Меж Москвой и Казанью» переносит повествование в начало Смуты. Летом 1605 года скоропостижно умер Борис Годунов, его сын Федор был убит, и на престол взошел самозванец, называвший себя сыном Ивана Грозного. Володихин рассказывает о незаконном низложении патриарха Иова, которого слуги Лжедмитрия вытащили из церкви и сослали в Старицу, хотя лишить патриарха сана мог только церковный собор, и о возведении на его место рязанского архиепископа-грека Игнатия, которого автор вслед за митрополитом Макарием (Булгаковым) характеризует как человека, расположенного к латинству и первым из русских архиереев признавшего самозванца. Гермоген, бывший тогда в Москве, по традиционной версии выступил против брака Лжедмитрия с католичкой Мариной Мнишек без ее «перекрещивания» и был за это выслан обратно в Казань. Володихин подробно разбирает и иную версию современного историка В. Ульяновского, приписывающего митрополиту гораздо менее решительную позицию на соборе, и считает, что Ульяновский без достаточных доказательств отвергает свидетельства секретарей Самозванца, русских повестей и Хронографа. Эпизод показывает, что твердость святителя в вопросах веры проявилась задолго до его патриаршества.

Глава «Москва: царство» охватывает годы правления Василия Шуйского, при котором в 1606 году Гермоген был возведен на патриарший престол. Володихин подробно и убедительно доказывает легитимность Шуйского, сопоставляя противоречивые свидетельства англичан, грека Арсения Елассонского и немца Конрада Буссова, и объясняет, почему патриарх поддерживал царя до конца. Автор подробно разбирает и «богомольные грамоты» патриарха, две из которых, адресованные митрополиту Ростовскому Филарету, содержат целую идеологическую программу: порицание мятежников и утверждение прав Шуйского на престол. Самозванец, писал Гермоген, так прельстил людей, что множество из них «острием меча падоша», но Бог «воздвиг» против него Василия Шуйского, и тем самым «от смерти в живот претвори нас Бог и от тьмы во свет приведе». Володихин справедливо замечает, что в этих посланиях восшествие Шуйского получает не только генеалогическое, но и мистическое обоснование: царя поставил сам Бог. Любопытна и деталь, которую автор поясняет в примечании: в русских текстах той поры католичество порой называли «люторовой верой», хотя Марина Мнишек никакого отношения к протестантизму не имела, – по-видимому, незнакомое слово созвучно было родному «лютый» и стало общим ругательным обозначением всякого инославия. Подробно описаны восстание Болотникова, подавление которого Гермоген, по словам автора, поддержал всей мощью своего духовного авторитета, появление Тушинского вора с его собственным правительством, Боярской думой и даже «патриархом» – митрополитом Филаретом, будущим отцом царя Михаила, – а также голод в осажденной Москве, где торговцы зерном искусственно взвинчивали цены, и поход Скопина-Шуйского со шведскими наемниками. Володихин показывает, что для Шуйского особенно опасны были не столько армии самозванцев, сколько постоянные волнения в самой Москве, которые обычно инспирировал кто-то из знати. Центральный эпизод главы – свержение Шуйского летом 1610 года. Когда заговорщики собрали народ за городом и объявили царя лишенным власти, Гермоген, рискуя головой, публично призывал вернуть государю неправедно отнятую власть, но, как пишет Авраамий Палицын, его мудрых слов никто не послушал. Патриарх так и не признал насильственного пострижения Шуйского, и автор видит в этом проявление того же принципа – верности законному порядку, освященному Церковью.

Глава «Москва: междуцарствие» посвящена самому драматичному периоду – с августа 1610 года. Володихин начинает ее с характеристики Гермогена в Хронографе 1617 года, где сказано, что он был образованным и красноречивым, но «не сладкогласным», в совершенстве знал книги Ветхого и Нового Завета и церковные уставы, но имел тяжелый характер, не спешил прощать наказанных, плохо отличал дурных людей от хороших и прислушивался к льстецам. Более того, Хронограф утверждает, что Гермоген, поверив наветам, говорил с царем Василием грубо и неблагожелательно и никогда не совещался с ним с отеческой любовью. Автор не прячет эти отрицательные черты, и это делает его портрет живым и правдоподобным: святость Гермогена, как показывает книга, не означала безупречности характера, и подвиг его вырос из жизни человека тяжелого, вспыльчивого и подчас несправедливого, но непоколебимо верного своему долгу. Далее рассказывается о борьбе вокруг избрания на русский престол польского королевича Владислава. Гермоген соглашался на это лишь при условии принятия королевичем православия и решительно противился попыткам Сигизмунда III самому занять трон и ввести в Кремль иноверное войско. Автор показывает, как постепенно патриарх оказывался в изоляции, как бояре, готовые подчиниться королю, давили на него, а он, по словам Володихина, стоял «как волнолом», не рассуждая, разобьет ли его очередной шторм.

Евангельский читатель отметит в этих казанских страницах важную деталь: все три мученика, которых Гермоген добивался прославить, были, как подчеркивает автор, связаны с противостоянием православия и ислама на Казанской земле, а поминовение воинов, павших при завоевании ханства, ставилось в один ряд с памятью мучеников. Уже здесь, задолго до Смуты, видна та тесная связь между верой и государственной экспансией, которая позднее проявится в призыве патриарха к ополчению. Глава «Заточение и смерть» описывает последний год жизни святителя как «одно сплошное стояние за веру и постепенно нарастающие муки». Автор выделяет три периода все более тяжкого ограничения свободы. После страшного Московского восстания в марте 1611 года, когда город был сожжен, а земское ополчение опоздало на несколько дней, патриарха, по словам Палицына, бесчестно свели с престола и заточили в Чудовом монастыре. На патриаршество беззаконно вернули Игнатия, который вскоре бежал в Литву. Когда поляки узнали о сборе Второго ополчения в Нижнем Новгороде и потребовали, чтобы патриарх запретил ратным людям идти на Москву, он, по рассказу «Нового летописца», ответил, что благословляет идущих на очищение Московского государства, а изменников проклинает. После этого его стали морить голодом, и 17 февраля 1612 года он скончался. Володихин приводит свидетельства Хронографа и князя Ивана Хворостинина, подтверждающие эту версию, и признает дату, сохраненную летописью, достоверной.

Глава «Грамоты Гермогена» – научное ядро книги и, без сомнения, самая сильная ее часть. Автор называет вопрос о посланиях патриарха вождям земского движения «самым важным и самым сложным» в его биографии. Уже второй век историки делятся на два лагеря: одни уверены, что в конце 1610 – начале 1611 года Гермоген рассылал по городам грамоты, разрешавшие от присяги Владиславу и призывавшие идти на Москву; другие считают, что он таких грамот не писал, что их сочинила «патриотическая партия» или вожди ополчения, а роль патриарха ограничивалась нравственным примером. Володихин с редкой для популярной литературы добросовестностью излагает аргументы обеих сторон – от Костомарова и Успенского до Скрынникова, считавшего, что тайная рассылка грамот была бы образцом двуличия, несовместимого с прямотой Гермогена, и Козлякова, призывающего к осторожности. Автор не скрывает и своей «платформы»: он православный человек, прихожанин московского храма, но обещает представить логику обеих сторон, чтобы читатель мог судить сам. Подробно разобрана подлинная грамота, написанная в заключении в августе 1611 года и доставленная в Нижний Новгород 25 августа, где патриарх велит писать по городам и полкам, что сын Марины Мнишек «отнюдь на царство не надобен», и благословляет всех, кто стоит «за веру неподвижно». В итоге, опираясь на независимые друг от друга свидетельства польских офицеров и восставших нижегородцев, пересказывающих слова патриарха одинаково, а также на известие Хворостинина о грамоте, сохранившейся в Рязани, Володихин приходит к выводу, что глава Церкви действительно призвал русские города идти «на польских и на литовских людей к Москве».

Глава «Великий консерватор» развивает этот вывод. Мотив действий патриарха, по мнению автора, был чисто религиозным – поляки устроили костел в Кремле и собирались посадить на русский трон короля-католика, – но способ исправления ситуации был чисто политическим: Гермоген, видимо, уверился, что поста и молитв недостаточно. Володихин прямо пишет, что в ту пору у России была «воинствующая Церковь», иерархи которой, когда требовалось, говорили светской власти, что меча духовного ныне мало и его следует подкрепить «мечом булатным», и сравнивает действия Гермогена с благословением митрополита Макария на поход против Казани и с позднейшей позицией Никона, называя их «своего рода православными крестовыми походами». Автор также рассматривает, как дореволюционные консервативные публицисты пытались слить в образе Гермогена понятия «русское» и «православное», и подчеркивает, что для самого патриарха православие всегда стояло выше национального и не нуждалось в слиянии с ним. Заключительная глава «Посмертное почитание» рассказывает о почитании святителя в XVII веке, когда Иван Тимофеев назвал его «мужем апостолообразным», о памятных торжествах 1912 года к трехсотлетию освобождения Москвы и о канонизации, состоявшейся 12 (25) мая 1913 года. Николай II на докладе Синода начертал: «Прочел с чувством истинной радости».

Стоит отметить и последовательность, с которой Володихин проводит главную мысль книги. Гермоген у него – прежде всего «великий консерватор», человек порядка, для которого законный, освященный Церковью государь и неизменная православная вера были двумя опорами мира. Именно поэтому он поддерживал Шуйского до последнего, отказался признать его насильственное пострижение, проклинал совершившего его князя и называл свергнутого царя мирским именем, а затем не уступил ни королю, ни боярам. Тот же принцип, по мысли автора, объясняет и его жесткость в Казани, и его благословение ополчению: в эпоху, когда рушились все основания, патриарх стремился сохранить то, что считал незыблемым. Автор убедительно показывает, что этот консерватизм не был ни косностью, ни угодничеством перед властью: Гермоген был готов противостоять любому правителю, если тот покушался на веру, и платил за это опалой, заточением и в конце концов жизнью. Глава о посмертном почитании интересна и тем, что автор не скрывает политического контекста канонизации. Идея прославления, по его словам, зародилась около 1909 года в русских монархических кругах и поддерживалась в основном ими же: Русский монархический союз и Русское монархическое собрание соорудили храм в подземелье Чудова монастыря, на месте кончины патриарха, с памятной доской, приуроченной к трехсотлетию дома Романовых. Володихин подробно описывает торжества в Кремле, которые возглавил патриарх Антиохийский Григорий IV, участие царской четы в изготовлении новой раки и облачений и предания о нетленных мощах, выброшенных из гробницы французами в 1812 году и найденных невредимыми. Автор приводит и мнение современного историка В. Ульяновского о том, что почитание Гермогена как «героя Смуты» началось еще в XVII веке, и соглашается с ним лишь отчасти. Кому адресована эта книга? Прежде всего читателю, всерьез интересующемуся историей Смутного времени и историей Русской церкви, готовому, по выражению автора, совершить «определенный умственный труд». Студентам-историкам и семинаристам она даст образцовый разбор источников и историографической полемики, показывающий, как работает историк с противоречивыми свидетельствами. Преподавателям истории и церковным краеведам будут полезны главы о казанском периоде, а приложение с грамотами патриарха 1606–1609 годов – ценный материал для самостоятельной работы. Евангельским пастырям и богословам, работающим в русскоязычной среде, книга поможет понять, почему фигура Гермогена так важна для современного православного самосознания и как в нем переплетаются вера, власть и национальная идея. Читателю, ищущему легкого и вдохновляющего жития, книга, как честно предупреждает сам автор, может показаться трудной.

Достоинства книги очевидны и значительны. Прежде всего это научная честность. Володихин не боится развенчивать благочестивые мифы, разбирает и отвергает недоказанные гипотезы, приводит отрицательные отзывы современников о характере героя и подробно излагает аргументы оппонентов, прежде чем сформулировать собственный вывод. Его анализ проблемы грамот – образец исторической работы, доступной неспециалисту. Ценны и главы о казанском периоде, обычно остающемся в тени, и обширные цитаты из источников, позволяющие читателю услышать голоса людей XVII века. Наконец, привлекает сама интонация книги – сдержанная, без патриотической экзальтации, но с глубоким уважением к мужеству человека, который в эпоху всеобщей измены, когда воин бежал с поля боя, воевода переходил к врагу, а на троне сидел самозванец, остался тем, кем поставил его Бог.

Вместе с тем у книги есть и слабые стороны, и прежде всего богословские. Володихин – православный историк, и это сказывается на оценках. Так, рассказ о миссионерских методах Гермогена в Казани лишен критической дистанции. Евангельский читатель не может не заметить, что формальное крещение без внутреннего обращения, которое привело к появлению «полухристиан», было следствием политики, где крещение нередко сопровождалось государственным давлением и материальными выгодами, а ответом на номинальное христианство становились не столько проповедь и любовь, сколько административные меры, вплоть до принудительного переселения и надзора. Писание учит, что вера рождается от слышания слова Божия (Рим. 10:17) и что Царство Христово не утверждается силой; формулу «поступил с ними честно» применительно к принуждению трудно принять без оговорок.

Еще более серьезный вопрос поднимает глава «Великий консерватор». Автор прямо и без смущения говорит о «воинствующей Церкви» и «православных крестовых походах», видя в призыве патриарха взяться за «меч булатный» поступок в духе своего времени, оправданный последующими событиями. С исторической точки зрения это, вероятно, верная характеристика эпохи. Но с евангельской точки зрения здесь требуется осторожность. Христос сказал Пилату, что Его Царство не от мира сего и что если бы оно было от мира сего, служители Его подвизались бы за Него (Ин. 18:36); Петру, обнажившему меч, Он велел вложить его в ножны. Церковь может и должна свидетельствовать о правде перед властью, утешать и укреплять народ в годину бедствий, обличать измену и неправду. Но превращение духовного авторитета в инструмент военной мобилизации, сколь бы оправданным оно ни казалось в обстоятельствах иноземного вторжения, несет в себе опасность смешения Царства Божия с земным государством. Не случайно сам Володихин замечает, что позднейшие публицисты пытались слить «русское» и «православное» в образе Гермогена. Сегодня эта опасность актуальна как никогда, и евангельскому читателю хотелось бы, чтобы автор, проведя точное различие между религиозным мотивом и политическим способом действий патриарха, сделал и следующий шаг – задумался о том, чем грозит Церкви привычка подкреплять меч духовный мечом булатным.

Наконец, следует сказать о жанровом балансе. Скрупулезность автора, его стремление разрешить каждый спор оборачиваются тем, что огромная глава о грамотах занимает почти треть книги, тогда как личность Гермогена как пастыря, проповедника и молитвенника остается в тени. О его богословских взглядах, проповедях, отношении к Писанию, которое он, по Хронографу, знал в совершенстве, сказано относительно немного. Возможно, это неизбежно при скудости источников, но читатель, закрывая книгу, лучше понимает политическую роль патриарха, чем его внутренний мир.

Рассказ о канонизации 1913 года также дает евангельскому читателю повод задуматься. Прославление святого, инициированное монархическими организациями и приуроченное к юбилею правящей династии, неизбежно несло политическую нагрузку: образ патриарха, стоявшего за веру, использовался для укрепления самодержавия накануне его крушения. Автор описывает эти события без критики, как естественное проявление народной любви. Но история Церкви знает немало примеров того, как подвиг мученика, совершенный ради Христа, впоследствии становится знаменем земных идеологий. Сам Гермоген, если верить Володихину, ставил православие выше национального; тем важнее различать его подлинное исповедничество и ту политическую риторику, которой оно обросло в последующие века, – риторику, которая, как хорошо известно, звучит и сегодня. И все же для евангельского читателя в этой книге есть то, что вызывает глубокое уважение и созвучно Писанию. Это образ человека, который не изменил своему долгу и своей вере ни перед самозванцем, ни перед иноземным королем, ни перед изменниками-боярами, ни перед угрозой голодной смерти. В эпоху, когда, по словам автора, «всё сдвинулось со своих мест», Гермоген остался на своем месте, говорил как пастырь и поступал как пастырь, и заплатил за это жизнью. Апостол призывает быть верным до смерти, обещая венец жизни (Откр. 2:10), и стояние престарелого патриарха в Чудовом монастыре – яркий пример такой верности. Его благословение идущим на освобождение родины и отказ подчиниться давлению иноверной власти свидетельствуют о том, что вера может и должна давать человеку силу противостоять любому насилию над совестью.

В итоге «Патриарх Гермоген» Дмитрия Володихина – одна из лучших научно-популярных биографий в серии «ЖЗЛ» последних лет, честная, основательная и убедительная. Она освобождает образ святителя от патриотических штампов и возвращает его в контекст подлинной истории, со всеми сложностями и противоречиями эпохи. Евангельскому читателю она даст материал для размышлений о верности до смерти и о мужестве перед лицом насилия, но одновременно поставит перед ним и трудные вопросы – о соотношении Церкви и государства, о допустимости принуждения в миссии, о том, может ли духовный пастырь призывать к оружию. Ответы на эти вопросы автор, верный своей православной традиции, дает в духе XVII века; евангельский читатель, верный Писанию, поищет их в словах Того, Кто сказал, что Его Царство не от мира сего.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!