Книга Наталии Васильевны Вулих об Овидии, вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» в 1996 году, принадлежит перу исследователя, посвятившего римскому поэту всю свою научную жизнь. Редакционное предисловие представляет автора как профессора, доктора филологических наук и вице-президента международного научного общества «Ovidianum», а среди своих учителей она называет крупнейших отечественных и зарубежных филологов-классиков – И. М. Тройского, И. И. Толстого, А. Ф. Лосева, Я. М. Боровского, М. фон Альбрехта, П. Грималя и других. Перед читателем, таким образом, не популярное переложение чужих трудов, а итог многолетней исследовательской работы, облеченный в доступную для широкого круга форму. Главная задача, которую ставит перед собой автор, сформулирована уже в редакционном вступлении: преодолеть распространенное представление об Овидии как о поэте легкомысленном, «салонном», искусном, но неглубоком. Редакция пишет: «Вряд ли, однако, следует считать „самого легкого поэта“ древности столь уж „легким“». Вулих стремится показать за блестящей поверхностью овидиевской поэзии подлинную глубину – психологическую, философскую и человеческую. Метод книги определен в предисловии: биографические факты восстанавливаются не только по скудным сведениям современников, но прежде всего по собственным свидетельствам поэта, а его творчество рассматривается вслед за Пушкиным в трех ипостасях – как поэта любви, поэта богов и поэта изгнания. Такой подход естествен для античной биографии, поскольку, как напоминает автор, биографий в современном смысле в античности не существовало, а сведения о жизни Овидия в значительной мере приходится извлекать из его стихов.
Предисловие открывается панорамой посмертной славы Овидия. Вулих напоминает, что им восхищались в позднем Средневековье и в эпоху Возрождения, что Данте ставил его в один ряд с Гомером и Вергилием, что Рафаэль, Корреджо и Торвальдсен черпали из него сюжеты, а сады и парки Европы и России до сих пор украшены статуями Дафны и Аполлона, Ниобы, Помоны и Вертумна. Особенно выразительна формула автора: «В течение веков поэма „Метаморфозы“ служила своего рода Библией античной мифологии». Здесь же намечена и главная драматическая линия книги: Овидий был, по словам Вулих, первым поэтом в истории мировой культуры, пострадавшим за свою литературную деятельность, поскольку Август выслал его за поэму «Искусство любви» на самую границу империи, в античную «Сибирь».
Первая глава, «Поэт любви», начинается с личного путешествия автора на родину поэта. Вулих рассказывает, как добиралась до Сульмоны в Абруццах, описывает горный пейзаж, вершину Гран-Сассо, главную улицу Corso Ovidio и памятник поэту работы Гекторе Феррари, на цоколе которого высечено: «Сульмона – моя родина». Овидий родился здесь 20 марта 43 года до н. э. в семье потомственных всадников. Затем автор переносит читателя в Рим, в декламационную школу, где учился юный поэт. Опираясь на сборник декламаций Сенеки Старшего, Вулих объясняет, как с переходом от Республики к Империи публичное красноречие потеряло стимулы к развитию и на его место пришло камерное искусство вымышленных судебных речей (контроверсий) и увещевательных речей (свасорий). Сенека, по ее словам, отметил приятное, мягкое и гармоничное дарование Овидия и его тягу к увещевательным речам, а не к судебным темам. Именно декламационная школа, по мысли автора, воспитала в поэте ту беллетристичность, живость обращения к читателю и стремление вводить его в свою творческую лабораторию, которые отличают Овидия от всех его современников.
Далее следует рассказ о путешествии молодого поэта в Грецию вместе с другом Помпеем Макром и о первом его сборнике – «Любовных элегиях». Вулих сопоставляет Овидия с его предшественниками Тибуллом и Проперцием и показывает, что у Овидия любовная элегия становится более пестрой, многообразной, насыщенной реалиями римской жизни. Раздел «Пишут героини мифа» посвящен «Посланиям героинь» – письмам Медеи, Федры, Дидоны, Ариадны, Лаодамии и других героинь к покинувшим их возлюбленным. Автор подчеркивает новаторство замысла: великие героини мифа заговорили «по-современному», спустившись с пьедесталов и став похожими на реальных римлянок, и тем самым поэт прокладывал дорогу будущим беллетристическим жанрам. Особенно подробно разобрано послание Сапфо к Фаону, где поэтесса, по наблюдению Вулих, связывает свою любовь с самим своим поэтическим даром и называет себя высоким словом vates – поэт-пророк. Завершает главу разбор дидактических поэм «Искусство любви» и «Средства от любви». Автор объясняет, что речь в них идет о любви-развлечении, о любовной игре, которой поэт шутливо обучает юношей, и что поэма была адресована прежде всего не вступившим в брак молодым людям; Овидий не раз подчеркивает, что почтенным матронам ее читать не следует. Вулих не скрывает, что поэма эпатировала консервативные слои римского общества и самого Августа, издававшего законы против распущенности и поощрявшего брак. «Средства от любви» она рассматривает как своеобразный ответ на критику, вызванную первой поэмой.
Вторая глава, «Поэт богов», – самая обширная и, пожалуй, самая глубокая в книге. Автор начинает с культурного контекста: Рим эпохи Августа отстраивается и украшается, повсюду греческие статуи, искусство призвано возвышать и облагораживать повседневную жизнь. Овидий задумывает «непрерывную песнь» – поэму, которая, по словам Вулих, сконструирована как своего рода «история человечества» от создания гармоничного космоса из грубого хаоса до века Августа. В разделе «Вступление» разобраны первые строки поэмы, где ударение сделано на личностном начале: не муза ведет рассказ, а душу поэта влечет желание воспеть превращения. Автор формулирует ключевую мысль: «Главный же герой его поэмы – человек». Раздел «От Дафны до Альционы» прослеживает тему любви в поэме – от первой любви Аполлона к Дафне, внушенной мстительной стрелой Амура, до трогательной истории супругов Кеика и Альционы; Вулих показывает, как к концу поэмы растет одухотворенность внутренней жизни героев, а любовь смертных превосходит по глубине любовь богов. В разделе «Героические полотна» анализируются эпические эпизоды поэмы, где боги и герои предстают у Овидия с неожиданной иронией, а Юпитер – в роли «банальнейшего супруга» ревнивой Юноны. Раздел «Поэзия. Искусство. Вдохновение» открывается замечанием, что, по мнению современных исследователей, Овидий верил по-настоящему только в человека и мощь искусства, и что увлечение искусством стало в эпоху империи своего рода религией. Вулих прослеживает, как в поэме постепенно возвышаются люди искусства – поэты, художники, простые ремесленники. Ткачиха Арахна, из клубков бесформенной шерсти создающая шедевр, напоминает автору божество-демиурга, сотворившего космос из хаоса, и становится выражением мысли, что ремесленник тоже творец и труд его не менее вдохновенен, чем труд поэта. Особое внимание уделено циклу Орфея и миниатюре о Пигмалионе, которую Вулих считает необычайно важной для понимания всей поэмы. Она показывает, как Овидий резко изменил легенду о кипрском царе, влюбившемся в статую Афродиты: у поэта Пигмалион становится резчиком слоновой кости, отвернувшимся от продажных женщин и живущим лишь своим искусством, а его творение оживает в ответ на чистую любовь художника. Отдельно Вулих говорит о пифагорейской теории переселения душ, которая, по ее предположению, волновала поэта уже в пору создания любовных элегий и важна для всей концепции превращений.
Третья глава посвящена поэме «Фасты» – поэтическому календарю римских праздников, обрядов и их происхождения. Вулих объясняет, что поэма должна была состоять из двенадцати книг, по одной на каждый месяц, но сохранилась ровно половина, поскольку изгнание помешало поэту ее закончить. Автор связывает замысел с религиозной реставрацией Августа, восстанавливавшего храмы и древние культы, и подчеркивает, что «Фасты» необычайно важны для понимания индивидуальности поэта: поэма пронизана жизнерадостностью, юмором и любовью к Риму, а торжественные церемонии перемежаются бытовыми сценками с участием простых людей, к которым Овидий присматривается с симпатией. Здесь же Вулих рисует образ жизни поэта в пору расцвета: собственная вилла на севере Рима, третий брак с женщиной из рода Фабиев, близкой к дому Августа, поездки в Байи, изысканные пиры, подробно описанные автором с привлечением Горация и Катулла.
Четвертая глава, озаглавленная пушкинской строкой «Златой Италии роскошный гражданин», представляет собой обширный культурно-исторический очерк о Риме эпохи Августа. Автор начинает с мысли, что Овидий, сульмонец по рождению, неизменно считал своей подлинной родиной Рим, где на его глазах формировалась новая культура и новое поколение людей, к которому принадлежал и он сам – художник, живо откликавшийся на все необычное и свежее. При этом, по словам Вулих, активный интерес к современности сочетался у поэта с глубокой приверженностью идеалам античной культуры с ее верой в мощь человеческого гения, утонченностью и благородством чувств. Автор показывает, как римские легионы раздвинули границы державы от Кавказа до Марокко, как в столицу стекались серебро из Испании, китайский шелк, статуи и драгоценная посуда из греческих мастерских, и как Юлий Цезарь, а затем Август поставили задачу превратить Рим в красивейший и благоустроеннейший город мира. Вулих рассказывает о превращении города в столицу мира, о строительной программе императора, вдохновлявшегося идеей «народного величия», о храмах, портиках, садах, о повседневной жизни римлян, о театре и искусстве пантомима. Эта глава, по сути, создает тот фон, на котором становится понятным и творчество Овидия, и его катастрофа.
Пятая глава, «Поэт изгнания», – драматическая кульминация книги. Вулих описывает приказ императора покинуть Рим, поразивший поэта, по ее выражению, как удар молнии: Овидия ссылали без суда и официального приговора, по личному распоряжению правителя, сохранив ему гражданские права и имущество, но выбрав место ссылки с жестоким расчетом – греческий городок Томи на берегу Понта Евксинского, нынешнюю Констанцу. Автор разбирает две причины опалы. Первая названа самим поэтом открыто: Августу не понравилась написанная за восемь лет до того поэма «Искусство любви», которую император счел преступно безнравственной и вызовом своей политике возрождения нравов. Вторая причина – таинственная «ошибка», о которой Овидий только намекает, обвиняя свои глаза, видевшие что-то, оскорбившее Августа. Вулих связывает ее с атмосферой императорского дома, который «походил на осиное гнездо», с ролью Ливии и с совпадением по времени опалы Овидия и ссылки внучки Августа, Юлии Младшей. Ее оценка Августа звучит резко: «Правитель, железной рукой пытавшийся выколачивать из подчиненных высокую нравственность, оказался бессильным сделать это в собственном доме». Раздел «Величие и горе изгнания» анализирует «Тристии» и «Письма с Понта», где перед читателем, по наблюдению автора, предстают два главных образа – императора и поэта. Овидий воздает Августу официальную дань почтения, но тут же задается вопросом: соответствует ли поведение «отца отечества» его титулам милосердия и справедливости? Вулих показывает, как изгнанник, лишенный всех благ римской культуры, не замолчал, а взял дело своей защиты в собственные руки, обращаясь к читателям в Риме. Автор рассказывает также о жизни поэта в Томи, о его попытках освоить местные языки и даже о стихотворении, сложенном по-гетски, о почестях, оказанных ему жителями города, о поэме-проклятии «Ибис», направленной против неназванного врага.
Шестая глава, «Овидий и Пушкин», обосновывает центральную для книги параллель. Вулих рассказывает, как Пушкин, находясь в бессарабской ссылке, взял у И. П. Липранди «Тристии» и «Послания с Понта» на латыни с французским переводом и 26 декабря 1821 года написал в Кишиневе стихотворение «К Овидию», как он стремился увидеть места, связанные с легендами об изгнаннике, и как образ Овидия вошел в поэму «Цыганы». Автор подробно приводит суждение Пушкина из рецензии на «Фракийские элегии» В. Теплякова: «Тристии», по мнению поэта, «выше… всех прочих сочинений овидиевых (кроме „Метаморфоз“)», ибо в них «более истинного чувства, более простодушия и менее холодного остроумия». Вулих сопоставляет Овидия в рассказе старика цыгана с Алеко – героем, отличающимся эгоцентризмом и отсутствием милосердия, – и делает вывод, что суд «непросвещенных» о поэте оказался справедливее суда Августа: «Их суд, суд „непросвещенных“ оказался справедливее суда высокообразованного Августа». Глава завершается рассказом о пушкинской библиотеке, где хранилось несколько изданий Овидия, и размышлением о «сладостном союзе» двух поэтов, разделенных столетиями.
Приложения составляют важную часть книги. Здесь помещены авторские переводы трех «Парных посланий» – Париса к Елене и ответа Елены, Леандра к Геро и ответа Геро, Аконтия к Кидиппе и ответа Кидиппы. Вулих объясняет, что эти послания долго считались подложными, но сегодня почти единогласно признаются подлинными, и что полностью на русский язык они прежде не переводились. Завершает приложения перевод знаменитой автобиографической элегии из «Тристий», где Овидий рассказывает потомкам о себе: о рождении в Сульмоне, о брате, о трех браках, о любви к поэзии вопреки воле отца, об изгнании. Книгу дополняют основные даты жизни и творчества поэта, краткая библиография и список иллюстраций.
Кому адресована эта книга? Прежде всего – студентам-филологам и преподавателям античной литературы, для которых она станет надежным и увлекательным введением в творчество Овидия, написанным крупным специалистом. Не меньшую пользу она принесет любителям русской литературы, интересующимся пушкинской Овидианой: шестая глава представляет собой самостоятельное исследование, ценное для понимания «Цыган» и лирики южной ссылки. Искусствоведы найдут в книге множество сведений о том, как сюжеты «Метаморфоз» воплощались в живописи и скульптуре, о чем свидетельствует и подбор иллюстраций – от Тьеполо и Рубенса до Брюллова и Врубеля. Для преподавателей христианских учебных заведений и служителей, которым приходится объяснять студентам культурный мир, в котором возникло христианство, книга будет полезна как живая картина римского общества начала I века – эпохи, когда родился Иисус Христос и в которую Август, тот самый император, что изгнал Овидия, издал перепись, упомянутую евангелистом Лукой. Наконец, широкий круг читателей, интересующихся античной культурой, получит удовольствие от живого изложения и обилия поэтических переводов.
Сильные стороны книги очевидны. Первая из них – научная основательность. Автор опирается на огромный корпус античных текстов, исследования отечественных и зарубежных ученых, данные археологии и истории искусства. Вторая сильная сторона – богатство переводов. Вулих щедро цитирует Овидия в собственных и чужих переводах, так что читатель постоянно слышит голос самого поэта, а приложение с «Парными посланиями» – настоящий подарок для русского читателя. Третья сильная сторона – цельность концепции. Тройственная схема «поэт любви – поэт богов – поэт изгнания», заимствованная у Пушкина, позволяет автору органично соединить биографию и анализ творчества и показать эволюцию поэта от изящной игры к глубоким размышлениям о человеке, искусстве и власти. Четвертая сильная сторона – живость изложения. Рассказ о поездке в Сульмону, описания римских пиров, путешествий и обычаев превращают книгу в увлекательное чтение. Пятая – убедительная защита Овидия от упрека в поверхностности: Вулих показывает, что за блеском и остроумием поэта скрывается глубокое понимание человеческой души, а в элегиях изгнания – подлинная трагедия и мужество.
Вместе с тем книга вызывает и ряд критических замечаний. Первое касается точности. В пятой главе ссылка Овидия отнесена к «декабрю 8 г. до н. э.», тогда как в хронологии в конце книги, в полном соответствии с общепринятой датировкой, указано, что Август приговорил поэта к ссылке осенью 8 года н. э. Это, вероятно, опечатка, но в главе, где речь идет о хронологии опалы, она способна сбить читателя с толку. В издании встречаются и другие следы недостаточно тщательной корректуры. Второе замечание касается некоторой апологетической односторонности. Вулих настолько увлечена защитой Овидия, что почти не допускает мысли о справедливости нравственных претензий к «Искусству любви». Август изображен преимущественно как лицемерный деспот, «железной рукой» насаждающий нравственность, а поэт – как жертва его гнева. Между тем стремление укрепить брак и семью само по себе вовсе не было безнравственным, и вопрос о том, может ли искусство без последствий проповедовать любовную игру и супружескую неверность, заслуживал бы более серьезного обсуждения. Автор, правда, признает, что поэма эпатировала общество и «размахивала красным платком», но в итоге оправдывает ее как шутку и новаторство.
С христианской точки зрения этот вопрос особенно важен. «Искусство любви», каким его описывает сама Вулих, – это наставление в искусстве соблазна, адресованное юношам, для которых внебрачные связи с вольноотпущенницами считались нормой, а поэма открыто воспевает ту свободу мужчин, которую автор сама характеризует как неравенство полов в римском обществе. Евангельский читатель, признавая литературный блеск поэмы, не может не заметить, что в ней отражено то языческое понимание любви, против которого так решительно выступал апостол Павел в посланиях к римлянам и коринфянам. Римское общество эпохи Августа, с его разводами, внебрачными связями и семейными драмами в самом императорском доме, – это тот мир, о котором Павел писал, что Бог предал его «постыдным страстям». Книга дает богатейший материал для понимания этого контекста, но автор не ставит перед собой задачу его нравственной оценки. Вулих оценивает любовную поэзию Овидия прежде всего эстетически и психологически, а моральная сторона остается за кадром или сводится к противостоянию «свободного художника» и «лицемерного правителя».
Третье замечание касается религиозного измерения «Метаморфоз». Вулих справедливо говорит о поэме как о «Библии античной мифологии» и о «языческом миропонимании», восхищавшем Шиллера, но почти не касается вопроса о том, как сам Овидий относился к богам, о которых писал. Из ее же анализа видно, что боги у Овидия часто смешны, мелочны, жестоки и сластолюбивы, а Юпитер предстает «банальнейшим супругом». Такая ироническая трактовка мифов свидетельствует о глубоком кризисе традиционной религии в век Августа – кризисе, на фоне которого Август пытался возродить древние культы, а вскоре по всей империи распространилась христианская проповедь. Для читателя, интересующегося историей религии, этот аспект был бы чрезвычайно интересен, но в книге он не развит. Не обсуждается и то, как раннехристианские и средневековые авторы относились к Овидию, хотя именно Средневековье, как отмечает сама Вулих, сделало его одним из любимых поэтов, а «Метаморфозы» читались в морализированных толкованиях.
Четвертое замечание связано с параллелью Овидий – Пушкин. Глава о Пушкине прекрасна сама по себе, но стремление увидеть Овидия «глазами Пушкина» иногда приводит к некоторой идеализации. Образ изгнанника, «не обижающего никого» и полюбившегося местным жителям, во многом построен на собственных словах поэта, который, как признает Вулих, писал свои элегии с расчетом на то, чтобы расположить к себе читателей в Риме. Автор не всегда отделяет эту риторическую стратегию от реальной биографии, и образ Овидия-гуманиста, нашедшего общий язык с «варварами», выглядит несколько более благостным, чем позволяют источники. Кроме того, книга построена не вполне равномерно: обширная глава о Риме эпохи Августа, при всей ее занимательности, местами отрывается от судьбы самого Овидия и превращается в самостоятельный очерк римского быта.
Все эти замечания не отменяют главного. Книга Н. В. Вулих – серьезное, увлекательное и любовно написанное исследование жизни и творчества одного из величайших поэтов древности. Она возвращает русскому читателю подлинного Овидия – не только изящного певца любви, но и глубокого мыслителя, мастера психологического портрета, творца грандиозного эпоса о превращениях и мужественного изгнанника, сохранившего верность своему призванию в самых тяжелых обстоятельствах. Особенно ценна книга тем, что показывает, как судьба римского поэта отозвалась в судьбе русского гения, и тем самым связывает античность с русской культурой.
Для христианского читателя книга Вулих может стать окном в мир, в который пришло Евангелие. Римская культура эпохи Августа, с ее утонченностью, богатством, искусством и одновременно с ее нравственной растерянностью, жестокостью власти, разрушением семьи и кризисом веры в богов, – это та почва, на которой вскоре засияла проповедь апостолов. Овидий, тосковавший в изгнании по Риму и искавший утешения в поэзии, которая, по его словам, позволяла ему «забыть о несчастьях» и подняться духом над бездною бед, выражает ту глубокую жажду смысла и избавления, которую античный мир не мог утолить. Эпоха Августа подарила миру великих поэтов, но не дала ответа на вопрос о спасении человека. Евангельский читатель, прочитав книгу о поэте изгнания, вспомнит и о другом изгнаннике той же эпохи – апостоле Иоанне на острове Патмос, который в своем изгнании увидел не тоску по земному Риму, а новый Иерусалим, сходящий с неба. Это сопоставление, конечно, выходит за рамки замысла автора, но именно такие размышления делают чтение книги о языческом поэте полезным и для христианина.
Стоит отметить и еще одну сторону книги, которая может быть интересна для читателей, занимающихся проповедью и преподаванием. Вулих убедительно показывает, как Овидий умел вовлекать своего читателя в творческий процесс, обращаться к нему живо и непосредственно, рассказывать одну и ту же историю по-разному, приспосабливаясь к разным жанрам и аудиториям. Ее анализ декламационной школы, где ученики учились говорить на заданные темы, убеждать мифологических героев и вести вымышленные судебные споры, – это по сути рассказ о риторической культуре, в которой воспитывались и первые христианские апологеты. Понимание этой культуры помогает лучше читать и послания апостола Павла, написанные для людей, прекрасно знакомых с приемами античного красноречия. Таким образом, книга об Овидии может стать полезным подспорьем и для изучения культурного контекста Нового Завета.
Наконец, стоит сказать несколько слов о стиле самой книги. Вулих пишет живо, эмоционально, порой восторженно, с явной любовью к своему герою. Ее рассказ о поездке в Сульмону создает ощущение личного присутствия, а многочисленные переводы делают голос Овидия слышимым. Иногда эта увлеченность переходит в некоторую патетику, а научный анализ уступает место восхищению, но в целом книга сохраняет баланс между популярностью и научностью, что и отличает лучшие издания серии «Жизнь замечательных людей». Несмотря на отмеченные недостатки, это одна из лучших книг об Овидии на русском языке, и она по праву заслуживает внимания всех, кто интересуется античной культурой, историей мировой поэзии и судьбой русской литературы.
Нельзя не отметить и того, что книга написана в 1990-е годы, когда интерес к античности в России переживал новый подъем после десятилетий идеологических ограничений. Вулих свободна от социологических схем, которые нередко определяли советские работы о римской литературе, и говорит об Овидии как о живом человеке и художнике, а не как о выразителе классовых интересов. В этом смысле ее книга стала частью более широкого процесса возвращения русской культуры к своим классическим корням, и ее ценность определяется не только научным содержанием, но и тем, что она открывает массовому читателю целый пласт мировой культуры. Для современного читателя, особенно молодого, книга Вулих может стать первым шагом к знакомству с античной поэзией, без которой невозможно понять ни европейскую литературу, ни русскую классику, ни, в конечном счете, тот культурный мир, в котором прозвучала евангельская проповедь.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!