Появление фундаментального русского учебника по каноническим историческим книгам Ветхого Завета имеет значение, выходящее далеко за пределы обычного пополнения семинарской библиографии. В отечественной православной библеистике именно исторический корпус долгое время оставался сравнительно мало разработанным. Еще рецензент более ранней монографии Андрея Выдрина о возникновении монархии отмечал, что исторические книги находятся на периферии русскоязычных исследований и обеспечены современными фундаментальными комментариями значительно хуже многих других частей Писания. (Publishing MPDA) Новый учебник в известном смысле отвечает именно на этот дефицит. Его предметом становятся не отдельные сюжеты, а целая последовательность текстов, в которой раскрывается история народа Завета от перехода Иордана до персидской эпохи. При этом книга написана не как упрощённый пересказ библейской истории. В основе ее метода лежит убеждение, что исторические книги должны быть поняты одновременно как древние литературные памятники, как источники для реконструкции истории Израиля, как богословская интерпретация этой истории и как часть единого христианского Священного Писания. Именно соединение этих четырех перспектив задаёт основное достоинство работы.
Авторство издания не вызывает библиографического сомнения. Официальное сообщение о выходе книги прямо называет священника Андрея Выдрина автором учебника и сообщает, что в его основу положен многолетний курс, читавшийся им в Московской духовной академии. Каждая глава, по характеристике издателей, задумана так, чтобы функционировать как самостоятельное краткое исследование соответствующей ветхозаветной книги. (Портал Богослов.RU) Это существенно для понимания композиции. Перед читателем не последовательный комментарий стих за стихом, а серия крупных исагогико-экзегетических очерков. Поэтому автор постоянно меняет масштаб: сначала рассматривает место книги в каноне, историю текста, авторство и датировку, затем реконструирует политический и религиозный фон, после чего обращается к избранным узловым эпизодам и, наконец, выявляет их богословское значение. Рабочая программа курса, лежащего в основании учебника, прямо определяла одной из задач исследование «историко-культурной и религиозно-философской среды», в которой создавались ветхозаветные исторические книги. (Orthodox School Sofia) Эта формулировка хорошо характеризует весь метод Выдрина: библейская история не выводится из исторической реальности, но и не растворяется в ней.
Вводная часть имеет принципиальное значение, поскольку от того, что понимать под «историей» в Библии, зависит чтение всего дальнейшего корпуса. Автор знакомит читателя с различиями между православным расположением книг и еврейским каноном, где Иисус Навин, Судьи, Самуил и Цари принадлежат к «Ранним пророкам». Уже это название предупреждает от понимания этих текстов как простой летописи. Их предмет — исторические события, но способ их организации пророческий: прошлое оценивается с точки зрения Завета. Успех Израиля связан не с превосходством его армии, а с верностью Богу; политическая катастрофа объясняется не только геополитическими причинами, но и духовным отступничеством. В результате завоевание Ханаана, эпоха судей, возникновение царства, его разделение, ассирийский и вавилонский кризисы складываются в целостную богословскую историю. Здесь же возникает вопрос исторической достоверности. Сильная сторона подхода Выдрина состоит в том, что он не пытается сделать библейский текст заложником ни максималистской апологетики, требующей прямого археологического подтверждения каждой детали, ни минимализма, заранее рассматривающего повествование как позднюю идеологическую конструкцию. Археология, сравнительная история древнего Востока, текстология и литературная критика используются как инструменты прояснения текста, а не как внешний суд над ним.
Раздел о книге Иисуса Навина закономерно начинается раньше самого перехода через Иордан: с Ханаана позднего бронзового века, египетского влияния, системы городов-государств и дискуссии о происхождении древнего Израиля. Для современного учебника это принципиально. Старые пособия часто сразу переходили к рассказу о завоевании; Выдрин показывает, что вопрос о появлении Израиля в Палестине принадлежит к наиболее дискуссионным проблемам библейской археологии. На этом фоне повествования об Иордане, Иерихоне, Гае и Гаваоне приобретают историческую конкретность, однако их смысл этим не исчерпывается. Переход через Иордан изображён как новый исход, вступление в землю — как исполнение обетования, а поставление памятных камней — как создание литургической памяти народа. Особое внимание закономерно привлекает Иерихон. Здесь сталкиваются археология, хронология и богословие священной войны. Выдрин не обходит трудные места, связанные с заклятием и уничтожением хананеев, но помещает их в мир древневосточной военной риторики и одновременно в ветхозаветное представление о святости народа Завета. Для читателя существенно, что книга не превращает эти тексты в удобные нравственные притчи: их историческая и богословская чуждость современности сохраняется и требует толкования.
Книга Судей образует следующий, резко контрастный этап истории. Если Иисус Навин заканчивается торжественным возобновлением Завета, Судьи показывают постепенную дезинтеграцию общества, в котором «каждый делал то, что ему казалось справедливым». Выдрин хорошо выявляет циклическую композицию: отступничество — угнетение — вопль народа — появление избавителя — временный мир — новое отступничество. Но особенно важно, что сами избавители по мере развития повествования становятся всё более двусмысленными фигурами. Девора и Варак еще принадлежат героической эпохе; в Гедеоне уже соединяются вера и опасные политико-религиозные решения; история Иеффая выводит читателя к страшной проблеме необдуманного обета; повествование о Самсоне демонстрирует пропасть между харизматическим избранием и личной нравственной неустроенностью. В официальной программе курса конец книги прямо связывается с «моральным и нравственным упадком в Израиле». (Orthodox School Sofia) Финальные рассказы о святилище Михи, данитах и гражданской войне против Вениамина поэтому не являются случайными приложениями. Они завершают тщательно выстроенную нисходящую линию и одновременно ставят политический вопрос, который станет центральным для Первой книги Царств: способен ли Израиль существовать без царской власти?
Книга Руфи оказывается необходимым контрапунктом к этому мраку. На фоне насилия эпохи Судей здесь действуют не военные герои, а две женщины и землевладелец из Вифлеема; главным богословским понятием становится хесед — верная, деятельная милость. Руфь проявляет ее по отношению к Ноемини, Вооз — по отношению к Руфи и семье Елимелеха, а за человеческими поступками постепенно обнаруживается Божий Промысл. Выдрин помещает повествование одновременно в социальную историю древнего Израиля — институты выкупа, родового владения, левиратного брака — и в каноническую перспективу. Моавитянка становится праматерью Давида, а в христианском каноне входит в родословие Иисуса Христа. Тем самым книга ставит вопрос о соотношении избрания Израиля и включения иноплеменника. Особенно плодотворно сопоставление Руфи с более поздней проблематикой Ездры и Неемии: принадлежность к народу Божию в библейской истории не сводится к этническому происхождению. Эта небольшая книга позволяет автору показать, как тонко историческое повествование способно одновременно работать на уровнях семейной истории, этики, богословия Завета и мессианской типологии.
Наибольшее пространство закономерно получают книги Царств, особенно Первая. Это область специальной компетенции Выдрина: его ранняя крупная монография была посвящена возникновению монархии и комментарию на Первую книгу Царств. Поэтому переход от Самуила к Саулу и Давиду разбирается особенно обстоятельно. История Анны и рождение Самуила вводят важнейшую тему переворачивания человеческих иерархий: Бог возвышает униженного и низлагает сильного. Песнь Анны становится богословским ключом ко всему последующему повествованию и получает мессианское продолжение. Рассказ о доме Илия показывает кризис священства; история Ковчега демонстрирует, что святыней невозможно манипулировать как военным талисманом. Затем возникает требование царя — один из наиболее сложных политико-богословских эпизодов Ветхого Завета. Монархия одновременно оказывается ответом Бога на историческую нужду Израиля и симптомом желания народа быть «как прочие народы». Поэтому в программе курса Выдрина появляется выразительная формула о «двух путях для народа и царя: пути благословения и проклятия». (Orthodox School Sofia) Царство не отменяет Завет: наоборот, царь становится первым, от кого требуется послушание Закону.
Трагедия Саула раскрывается именно в этой перспективе. Автор избегает примитивного противопоставления «плохого Саула» и «хорошего Давида». Саул избран Богом, получает Духа, одерживает победы и пользуется реальной поддержкой народа; его падение поэтому является настоящей трагедией призвания. Центральной становится проблема послушания: жертвоприношение не компенсирует сознательного нарушения Божьего повеления. Отвержение Саула не означает немедленной политической передачи власти Давиду, и значительная часть Первой книги Царств описывает болезненный промежуток, когда один уже помазан, но ещё не царствует, а другой всё ещё царствует, хотя его династическая перспектива закрыта. Эпизоды Давида и Голиафа, дружбы с Ионафаном, брака с Мелхолой, бегства, пещеры, Навала и Авигеи выстраиваются вокруг вопроса: каким образом Давид получит царство? Его отказ убить Саула особенно важен, потому что позволяет автору показать принципиальное различие между захватом власти и получением власти от Бога. Символика края царской одежды, копья, сосудов и помазания позволяет читать повествование не только политически, но и литературно.
Рассказ об Аэндорской волшебнице показывает еще одну характерную черту учебника — готовность подробно разбирать места, которые традиционная семинарская экзегеза иногда сокращала до нравоучительного вывода. Выдрин рассматривает древневосточные представления о мёртвых, запреты некромантии, возможные интерпретации явления Самуила и композиционную роль сцены в падении Саула. Она страшна именно потому, что царь, начинавший с пророческого вдохновения, заканчивает попыткой получить слово из мира мёртвых после того, как перестал слушать слово Божие. Его гибель на Гелвуе поэтому становится не случайным военным поражением, а итогом длинной богословской дуги. Давид, напротив, вводится во Второй книге Царств не как торжествующий победитель: он оплакивает Саула и Ионафана. Лишь после этого начинается его путь от царя Иуды к царю всего Израиля и завоевателю Иерусалима.
Вторая книга Царств построена вокруг возвышения и падения дома Давида. Захват Иерусалима и перенесение туда Ковчега создают политический и религиозный центр, а пророчество Нафана в 2 Цар 7 придает династии Давида центральное место во всей последующей библейской истории. Желание Давида построить дом Богу получает неожиданное обращение: Бог обещает Сам построить «дом», то есть династию, Давиду. Здесь исторический рассказ непосредственно переходит в мессианское богословие. Но Выдрин не позволяет мессианской перспективе идеализировать самого царя. Рассказ о Вирсавии и Урии — перелом книги: царь, ранее отказывавшийся захватывать власть незаконно, использует власть для прелюбодеяния и организованного убийства. Пророк Нафан разрушает самооправдание царя, а покаяние не отменяет исторических последствий греха. Насилие входит в дом Давида: Амнон, Фамарь, Авессалом, гражданская война. Благодаря этому мессианское обетование отделяется от нравственной безупречности его первого получателя. Божья верность династии не является утверждением каждого поступка Давида.
Третья и Четвёртая книги Царств расширяют перспективу от биографии царя к судьбе двух государств. Соломон представлен в двойственном свете. Его мудрость, международный престиж и строительство Храма воплощают высшую точку единого царства; одновременно накопление богатства, военной силы и многочисленных браков напоминает о запретах Второзакония для царя. Иерусалимский храм становится материальным центром богословия присутствия Бога среди народа, но молитва Соломона одновременно утверждает, что Бог не может быть заключён в здании. После смерти царя политическая недальновидность Ровоама и культовая политика Иеровоама приводят к расколу. С этого момента история Северного и Южного царств постоянно оценивается через отношение их правителей к Завету. Династии Израиля сменяются переворотами, тогда как Иудея сохраняет линию Давида; но эта стабильность сама по себе не гарантирует праведности.
На этом фоне пророческие циклы Илии и Елисея становятся богословским сердцем повествования. Конфликт Илии с Ахавом и Иезавелью — не просто столкновение религиозного деятеля с властью: решается вопрос, кто является истинным Господом земли, дождя, плодородия и жизни. Кармил разоблачает культ Ваала на его собственной символической территории. Но вслед за публичной победой следует Хорив и встреча с Богом, благодаря чему образ пророка освобождается от героического одномерного прочтения. Елисей продолжает служение Илии, однако его цикл показывает пророчество в более широком социальном масштабе — от международной политики до помощи вдове. Падение Самарии в 722/721 году до Р. Х. становится первым великим историческим судом над царствами. Ассирийская политика, переселение народов и религиозный синкретизм объясняются исторически, но повествователь подчиняет эти факторы богословской причине — длительному отказу Израиля от Завета.
Иудейская история движется к аналогичному исходу, хотя реформы Езекии и Иосии временно меняют направление. Ассирийский поход Синаххериба позволяет Выдрину особенно естественно соединить библейский текст с внебиблейскими свидетельствами и археологией. Здесь хорошо видна ценность учебника: студент встречает не абстрактное утверждение о «подтверждении Библии», а реальные сложности сопоставления ассирийских надписей, археологических данных и библейского нарратива. Правление Манассии и реформа Иосии показывают разные варианты религиозной политики, однако окончательная катастрофа уже не предотвращается. Разрушение Иерусалима Навуходоносором и плен завершают историю, начатую вступлением в землю при Иисусе Навине. Земля, царство и Храм — три великих дара — утрачены. Тем примечательнее финал книг Царств: освобождение Иехонии. Это небольшой эпизод, но в богословской конструкции он оставляет открытым будущее дома Давида.
Книги Паралипоменон позволяют автору показать, что библейская историография сама способна перечитывать более раннюю библейскую историю. Летописец не просто повторяет Самуила и Царей, а сознательно переорганизует материал с точки зрения послепленного сообщества. Изменение акцентов становится предметом богословского анализа, а не обвинением в исторической ненадёжности. Значительно возрастает роль левитов, храмового богослужения, собрания Израиля и правильного порядка культа. Особенно важен предложенный Выдриным образ «Давида как второго Моисея» — формулировка, присутствующая и в программе курса. (Orthodox School Sofia) Давид здесь не столько воин и беглец, сколько устроитель будущего храмового служения; Соломон — прежде всего строитель Храма. Даже рассказ о царях Иудеи перестраивается вокруг реформ, покаяния и отношения к святыне. Манассия, например, получает историю покаяния, отсутствующую в книгах Царств. Поэтому Паралипоменон демонстрирует, как новое историческое положение народа порождает новое каноническое прочтение собственного прошлого.
Не менее плодотворна экклезиологическая перспектива книг Паралипоменон. В рабочей программе курса говорится о толковании «собрания народа Божьего (“когаль”) как прообраза Церкви Нового Завета». (Orthodox School Sofia) Здесь особенно хорошо видно соединение филологии и православной типологии. Еврейское понятие исследуется в собственном ветхозаветном контексте, но каноническая история термина не заканчивается на нем: греческая традиция Септуагинты и новозаветный язык позволяют увидеть более широкую линию. Такой метод требует осторожности, и Выдрин в целом избегает распространённой ошибки, при которой христианское прочтение уничтожает первоначальный смысл текста. Прообраз не отменяет историю Израиля, а возникает внутри неё и получает новое раскрытие в единстве двух Заветов.
Ездра и Неемия переводят повествование из эпохи монархии в персидский период. Теперь основными вопросами становятся не царская власть и войны, а храм, Тора, община, священство, стены Иерусалима и сохранение идентичности. Указ Кира и возвращение изгнанников показывают, что Божественный Промысл может действовать и через языческого императора. Восстановление Храма не возвращает Израиль автоматически к эпохе Соломона: послепленная община существует в новом политическом режиме, без собственного царя из дома Давида. Поэтому возрастает значение Закона. Публичное чтение Торы Ездрой и возобновление Завета при Неемии образуют кульминацию долгого процесса, начатого еще Второзаконием. Особую сложность представляют смешанные браки. Здесь автор должен удерживать исторический контекст послепленной общины и каноническое соседство книги Руфи, не превращая одну книгу в простое опровержение другой. Именно подобные места показывают необходимость полноценного библейского богословия: разные тексты канона не обязаны произносить одинаковые формулы, чтобы участвовать в едином разговоре о святости, идентичности и миссии народа Божия.
Книга Есфири доводит тему жизни Израиля внутри языческой империи до иной формы. Здесь нет возвращения в Иерусалим; действие происходит в персидской диаспоре. Особенность еврейского текста — отсутствие прямого упоминания имени Бога — делает вопрос о Промысле центральным. Спасение приходит через цепь человеческих решений, совпадений, обращений придворного порядка и скрытых поворотов повествования. Греческие дополнения делают религиозное измерение более явным, что открывает и текстологическую проблематику православной Библии. Есфирь поэтому завершает канонический исторический корпус не рассказом о полной реставрации, а свидетельством о сохранении народа в условиях рассеяния. Для христианского читателя это важное напоминание: Божественное присутствие в истории не всегда проявляется через чудо, пророческое слово или видимую теофанию; иногда сама структура события становится языком Промысла.
Одно из главных достоинств книги Выдрина — постоянное сопротивление искусственному конфликту между верой и исследованием. Издательская характеристика справедливо подчёркивает сочетание современных историко-археологических и библейско-богословских исследований со святоотеческой экзегетической традицией. (Портал Богослов.RU) На практике это означает, что археологические проблемы Иерихона или Шаараима, кумранские варианты текста о Нахаше, ассирийские свидетельства о Синаххерибе, древневосточные представления о некромантии и особенности институтов родства рассматриваются рядом с патристическими толкованиями Самсона, Давида, Руфи и мессианских обетований. Для православного учебника это особенно ценное качество. Святоотеческая традиция не превращается в декоративное собрание цитат, а современная библеистика не используется как знак академической респектабельности: обе перспективы включаются в реальную работу толкования.
Другой сильной стороной становится литературная чувствительность. Исторические книги легко превратить в хронологическую таблицу; Выдрин, напротив, обращает внимание на композиционные контрасты, повторяющиеся мотивы, символические предметы, речи персонажей, песни и молитвы. Песнь Анны предваряет тему царя и Помазанника; плач Давида не только сообщает о смерти Саула и Ионафана, но характеризует самого Давида; пророчество Нафана соединяет понятия дома-храма и дома-династии; противопоставление Саула и Давида строится через повторяющиеся сцены выбора; Паралипоменон богословски переорганизует уже известную историю. Благодаря этому студент осваивает важный принцип: смысл библейского повествования находится не только в сообщаемых фактах, но и в том, каким образом рассказчик эти факты отбирает и располагает.
Особого уважения заслуживает педагогическая самоограниченность автора. В официальном сообщении о книге приводится его замечание, что пособие «лишь скользит по поверхности священных текстов» и является попыткой приблизиться к их неисчерпаемому смыслу. (Портал Богослов.RU) Для 584-страничного учебника подобная фраза звучит не как риторическая скромность, а как точное жанровое определение. Почти каждая тема способна стать самостоятельной монографией: происхождение Израиля, археология завоевания, Второзаконническая история, становление монархии, редакционная история Самуила, пророческие циклы, богословие Хроник, персидская Иудея. Ценность учебника в том, что он создаёт карту поля и учит переходить от текста к исследовательскому вопросу. Для студентов духовных школ это гораздо важнее, чем иллюзия окончательных ответов.
К числу ограничений работы относится обратная сторона этого достоинства. Масштаб материала неизбежно приводит к неравномерности. Те сюжеты, которыми Выдрин занимался специально — прежде всего Первая книга Царств и Паралипоменон, — получают особенно рельефное и глубокое освещение, тогда как другие книги приходится представлять более обзорно. Сама модель «одна глава — самостоятельное краткое исследование» удобна для преподавания, но может ослаблять ощущение непрерывности крупных историографических комплексов. Современному читателю хотелось бы еще более систематического обсуждения Второзаконнической истории как целого, редакционной критики, различий между масоретским текстом и Септуагинтой в Самуиле—Царях, а также методологических границ исторической реконструкции. Не всякая богословская закономерность автоматически становится историческим объяснением, и студентам особенно полезно видеть, где кончается уверенное свидетельство источников и начинается вероятностная модель.
Определённого расширения заслуживала бы и проблематика насилия. Иисус Навин, Судьи и Царства содержат тексты, которые сегодня вызывают не только исторические, но и серьёзные богословские и этические вопросы: херем, массовое уничтожение, жертвоприношение дочери Иеффая, месть, династические расправы, уничтожение жрецов Ваала. Историко-культурный комментарий необходим, однако сам по себе он не решает вопроса о месте подобных текстов в христианском каноне. Здесь особенно плодотворным мог бы быть более последовательный диалог с современной герменевтикой насилия, христологическим прочтением Ветхого Завета и проблемой соотношения описательного и нормативного. Аналогично типологические и мессианские толкования требуют постоянного контроля первоначальным смыслом текста. Выдрин в основном сохраняет такой баланс, но именно поэтому дальнейшее развитие избранного им метода представляется столь перспективным.
Несмотря на эти ограничения, перед нами один из наиболее значительных современных русскоязычных учебных проектов по историческим книгам. Его адресат значительно шире семинарии. Студент богословия получает систематическое введение и ориентиры для дальнейшего чтения; преподаватель — структуру курса и набор ключевых проблем; пастор и священнослужитель — материал, позволяющий проповедовать исторические книги без сведения их к морализаторским биографиям героев; историк религии — православное академическое прочтение древнеизраильской истории; библеист — полезный русскоязычный синтез современной литературы и церковной традиции. Мирянину книга потребует большего труда, чем популярный комментарий, но именно поэтому способна серьезно изменить восприятие Ветхого Завета. Она показывает, что история Израиля — не длинное предисловие к Новому Завету, которое можно перескочить, а необходимая часть христианского богословского языка.
Главный итог учебника можно сформулировать так: Выдрин возвращает историческим книгам их подлинную сложность. Это одновременно история и пророческая интерпретация истории; древневосточная литература и Священное Писание Церкви; рассказ о конкретном народе и звено христианской канонической истории; поле научной дискуссии и пространство богословского размышления. От Иордана до Иерусалима, от судей до царей, от Давидова престола до Вавилона, от разрушенного Храма до послепленного собрания народа проходит одна великая тема: верность Бога внутри человеческой истории, которая сама по себе остаётся трагичной, неоднозначной и открытой будущему. Именно поэтому авторский синтез археологии, филологии, истории, патристики и богословия заслуживает высокой оценки. Книга не снимает всех проблем исторического корпуса — и не претендует на это, — но дает русскоязычному читателю интеллектуально ответственную и церковно укоренённую основу, с которой эти проблемы наконец можно рассматривать всерьёз.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!