Поиск
Настройки
Тема

Якимович - Гойя

Якимович - Гойя
Это обзор книги «Якимович - Гойя» Перейти к книге

Книга Александра Якимовича о Франсиско Гойе, вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» в 2018 году, принадлежит перу известного искусствоведа, давно занимающегося испанской культурой и искусством Нового времени. Это не академическая монография и не традиционное жизнеописание, а скорее большое авторское эссе, в котором биография художника переплетается с размышлениями об Испании, о европейской культуре Нового времени, о природе искусства и о судьбах свободной личности в эпоху исторических катастроф. Издательская аннотация честно предупреждает, что книга включает в себя анекдоты, интермедии, научные гипотезы, субъективные догадки и другие попытки приблизиться к смыслам картин мастера. Главный вопрос, который ставит автор, звучит так: каким образом человек, начинавший как мирный и радостный наблюдатель полнокровной народной жизни, стал создателем принципиально нового искусства, которое не боится показывать самое ужасное и отвратительное в человеке и при этом остается творчески мощным, живым и эстетически полноценным. Ответ Якимович ищет одновременно в биографии художника, в испанском национальном характере и в общем повороте европейской мысли Нового времени. Метод книги – свободное движение между фактами жизни Гойи, подробным разбором его произведений и широкими историко-философскими обобщениями, изложенное живым, разговорным, нередко ироничным и даже фамильярным языком.

Вводная глава «Испания, время, искусство» задает интеллектуальную рамку всей книги. Якимович начинает с утверждения, что Гойя – одно из самых славных имен в истории мирового искусства и вместе с тем символ своей национальной культуры, средоточие «испанского начала». Он сразу затрагивает вопрос о вере художника: в молодости Гойя был, по словам автора, условно религиозен в рамках обычая, в старости решительно настроен против католической церкви как репрессивного учреждения, но вряд ли стал в самом деле неверующим. Инквизиция могла подозревать в нем еретика, понимавшего истины Писания в расширительном смысле, и автор замечает: «В этом пункте последовательный христианин сегодня скорее примет сторону такого думающего верующего, а не тогдашней Инквизиции». Затем Якимович формулирует главную идею о художнике: с именем Гойи связано появление искусства, которое не боится показывать самое ужасное в человеке, и «Гойя открыл „прекрасное ужасное“, художественно качественное изображение уродства и кошмара». Автор сопоставляет испанскую культуру с русской: обе, по его мысли, отличаются готовностью дойти до конца и не дрогнуть перед результатами своего радикализма, и если Россия дала Достоевского, Малевича, Маяковского и Хармса, то Испания – Гойю, Гауди, Пикассо и Бюнюэля. Значительная часть главы посвящена размышлению о культуре Нового времени, которое автор начинает с реплики Санчо Пансы о том, что человек таков, каким его создал Господь, «а то и похуже». В этих словах Якимович видит путеводную нить новоевропейской мысли – от Макиавелли, Монтеня, Эразма и Рабле до Канта, Ницше и Достоевского: человек есть проблематичное создание, и ему приходится своими силами преодолевать «плохой старт».

Глава «Отчаянный парень» открывает собственно биографическое повествование. Автор рассказывает о детстве будущего художника, родившегося в 1746 году в семье арагонского позолотчика Хосе Гойи, профессия которого давала стабильный, но скромный заработок. Якимович с юмором описывает, как, став знаменитым, Гойя стал подписываться «де Гойя», ища в своей родословной признаки благородного происхождения, и называет это простительной слабостью, а может быть, и практической необходимостью при дворе. Он рассказывает об учебе в мастерской Хосе Лусана в Сарагосе, о неудачной попытке поступить в Академию Сан-Фернандо и о годах в Италии, обросших легендами: будто молодой испанец зарабатывал деньги уличным акробатом и даже оставил свою подпись на верхней точке купола главного храма католического мира. Позднее автор упоминает и рассказ о том, что Гойю выслали из Рима за возмутительные приключения в одном женском монастыре. Якимович не настаивает на достоверности этих историй, но использует их, чтобы нарисовать образ дерзкого, неистового молодого «махо».

Глава «Ужели баловень судьбы?» рисует следующий этап: с 1772 года, вернувшись в Испанию, Гойя превращается в расчетливого карьериста, которого заботят гонорары, должности, высокопоставленные покровители и положение в обществе. Он женится на Хосефе Байеу, сестре влиятельного живописца Франсиско Байеу, расписывает храмы, создает картоны для королевской гобеленовой мануфактуры, добивается признания Академии. Но автор подчеркивает, что уже в ранних вещах проступает нечто неожиданное, почти ненормальное: вместо умеренного контраста света и тени – режущий контраст, вместо плавного контура – резкий и хлесткий. В главах «Уроки вольномыслия» и «Любите родину не хмуро» Якимович разворачивает панораму Испании эпохи Карла III и Карла IV: попытки короля-реформатора сделать испанцев европейцами, борьба просветителей и консерваторов, растерянность двора перед французской революцией. Автор не без иронии описывает «маниловские замыслы» Карла III: наслушавшись рассказов Казановы о трудолюбивых северянах, король вздумал заселить пустующие земли Кастилии шведскими переселенцами, но аристократические землевладельцы свели эти эксперименты к нулю. Его наследник Карл IV изображен человеком феноменально инертным, который, по слухам, за всю жизнь не прочитал ни одной книги и растерялся перед событиями в Париже. Автор показывает, как в окружении Гойи появляются вольнодумцы и просветители – Ховельянос, Ириарте, Моратин, – и как художник постепенно входит в этот круг.

Глава «Жизнь протоплазмы» посвящена переломному моменту – тяжелой болезни 1793 года, после которой Гойя потерял слух. Якимович приводит слова Андре Мальро о том, что в результате этой болезни угас один из самых очаровательных художников своего времени и появился новый художник, опасный гений и исследователь запредельных измерений. Автор замечает, что именно с этого времени Гойя почти перестает писать религиозные картины, и объясняет это тем, что в церковных заказах ему приходилось соблюдать нормы иконографии и благопристойности, тогда как в портретах, народных сценах и графике он «расправляет крылья». В главе «Больной мир глазами инвалида» речь идет о покровителях художника – прежде всего об инфанте доне Луисе, младшем брате Карла III, удаленном от двора за брак с простой графиней и заказывавшем Гойе портреты своей семьи, – и о высокомерии других заказчиков: премьер-министр граф Флоридабланка, как рассказывает автор, отказался заплатить за свой парадный портрет. Якимович напоминает, что до тех пор, пока Гойя не приобрел громкое имя, придворные обращались с ним как с портным или парикмахером, и лишь с 1785 года он входит в избранную когорту «живописцев короля».

Глава «Сон разума» – одна из центральных в книге. Якимович рассказывает, как из рисунков для себя под названием «Сновидения» выросла серия офортов «Капричос», и связывает ее с атмосферой испанского театра и с дружбой Гойи с драматургом Леандро де Моратином. Автор подробно разбирает знаменитый лист 43, где изображен уснувший за столом человек, возможно, сам художник, а за ним сгущается тьма с мордами хищных зверей и ночных птиц, и подпись гласит: «Сон разума рождает чудовищ». С этого листа, по словам Якимовича, начинается мир «вселенской тотальной ночи», где ведьмы и колдуны пожирают младенцев и летают на метлах. Особенно выразителен его анализ финала серии: первоначально она должна была завершаться светлым образом девушки, ускользающей от нечисти, но в окончательном варианте последний лист изображает бесов, которые в преддверии рассвета облекаются в сутаны священников и рясы монахов с подписью «Час настал».

Глава «Герцогиня и ее скелет» рассказывает о знакомстве Гойи с герцогами Альба в 1794 году и о его отношениях с герцогиней Каэтаной, которую автор описывает с ироническим перечислением ее бесконечных титулов. Здесь же обсуждаются «Маха одетая» и «Маха обнаженная», которые Якимович называет вершиной эротизма в испанской живописи. Автор ссылается на наблюдение искусствоведа В. Н. Прокофьева, что из двух вариантов более чувственна и даже бесстыдна дама в одетом состоянии, и рассуждает о том, как эти картины соотносятся с правилами испанской семейной жизни и положением законной жены художника. Глава «Мутации доминирующих особей» посвящена портретам королевской семьи, и прежде всего знаменитому групповому портрету семьи Карла IV, который до сих пор, по словам автора, изумляет, шокирует и озадачивает зрителей в Прадо. Якимович противопоставляет Гойю старым мастерам, спокойно отводившим сильным мира сего их место в мироздании: Гойя смотрит на носителей власти с откровенным отвращением, для него они «гробы повапленные», загораживающие дорогу истории. Королева, заказавшая картину по совету образованных приближенных, по выражению автора, «попалась в ловушку» и так и не поняла, кто, как и почему изображен на холсте; он напоминает, что королева Мария Луиза потребовала серию парадных портретов вскоре после выхода «Капричос», не задумавшись о том, что происходит в душе художника. В главах «Свобода на штыках» и «Глаза газет» Якимович прослеживает, как Испания втягивается в орбиту наполеоновской Франции. Он рассказывает о портрете французского посланника Гиймарде, бывшего члена Конвента, голосовавшего за казнь короля, о годах после смерти герцогини Альба, о портретах сильных, решительных испанок, которых Гойя пишет в годы тревожного ожидания.

Цикл глав о Войне за независимость – «Герилья, наследница Реконкисты», «Испытание на излом», «Репортаж из преисподней» и «Этих не сломить» – составляет драматическое сердце книги. Автор приводит прокламацию Наполеона к испанцам и рассказывает, как придворный живописец Гойя был приведен к присяге новому королю Жозефу Бонапарту и новой конституции, которую Якимович оценивает как вполне приличную конституцию государства нового типа. Автор перечисляет ее положения – единое гражданское законодательство, независимость судей, гласность судопроизводства, равенство граждан, запрет пыток – и замечает с горечью, что последний пункт читается как изощренное издевательство, если вспомнить дальнейшие события в Испании. В главе «Глаза газет» Якимович показывает, как кумиром молодого поколения испанских вольнодумцев до поры до времени был Наполеон и как вскоре «освободители явились в страну в качестве поработителей», а молодая Испания влилась в общенациональное движение сопротивления. Он описывает поездку Гойи осенью 1808 года в разоренную Сарагосу по приглашению генерала Палафокса – города без военных укреплений и сильного гарнизона, который почти все лето упорно сопротивлялся ветеранам французской армии, так что одну и ту же улицу приходилось штурмовать снова и снова, а уличные торговцы и монахи, студенты и ремесленники становились народными мстителями, не знавшими правил войны. Затем Якимович подробно анализирует картины «Восстание 2 мая» и «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года». Здесь автор высказывает неожиданную мысль: война разъяренных плебеев против оккупантов у Гойи «вовсе не выглядит благородно и не похожа на подвиг», художник не сочувствует и не восхищается, а «добросовестно регистрирует гримасу времени». Якимович сообщает и интересную подробность: во время Гражданской войны в Испании грузовик с этими картинами был подбит при попытке вывезти их из Мадрида, и полотна пришлось восстанавливать, так что нет гарантии, что они целиком принадлежат кисти мастера. Серия «Бедствия войны» рассматривается как продолжение традиции Жака Калло, наблюдавшего ужасы Тридцатилетней войны, где даже герои и освободители похожи на военных преступников. Автор беспощаден к Фердинанду VII, который после изгнания французов пытался восстановить Инквизицию и преследовал либералов.

Главы «Внутренняя эмиграция», «Черные картины» и «Жизнь продолжается» посвящены последним годам художника в Испании. Якимович рассказывает о восстании генерала Риего в 1820 году, о трехлетнем конституционном периоде и о новой реакции, когда Риего был повешен, а конституция отменена. Гойя, поселившийся в «Усадьбе глухого» близ Мадрида с Леокадией Вейс, расписывает стены своего дома «Черными картинами». Якимович начинает разговор о них с признания, что с «Черными картинами» трудно иметь дело: это своего рода исповедь и в то же время никакая не исповедь, ибо картины зашифрованы, они громко окликают зрителя, но не дают заглянуть в душу художника. Он описывает, в частности, безумного Сатурна, пожирающего своих детей, – страшного доисторического бога, которому Парки предсказали гибель от собственного потомства. Автор признает, что никто не обладает надежным ключом к их пониманию, но сближает их с серией офортов «Диспаратес», которую он переводит как «Абсурдизмы»: перед нами карнавальное осмеяние брака, армии и церкви, рассказ о несостоятельности семейных, политических и культурных устоев. Среди листов «Диспаратес» автор выделяет «Способ летать», где люди парят на крыльях, словно Дедал и Икар, и видит в нем иронию над утопическими проектами и надеждами достичь неба слабыми человеческими силами. Особенно интересно рассуждение о гипотезе психиатров, видевших в поздних работах Гойи симптомы параноидальной деменции. Якимович отвечает на это, что скорее «параноидальной деменцией страдал не лично художник Гойя, а страдали то время и та страна, которые были предметом его наблюдений». Завершается биографическая часть рассказом об эмиграции во Францию, о жизни в Бордо, где Гойя, согласно хронологии, скончался 16 апреля 1828 года, оставив последнюю картину «Молочница из Бордо».

Заключительная глава «Новое искусство. После Гойи» – историко-философское эссе о судьбе искусства в эпоху катастроф. Якимович ставит Гойю в ряд с Бетховеном, Гёте, Шиллером и Пушкиным, говорит о Пикассо, Маяковском, Джойсе и Бюнюэле как о наследниках, которым пришлось отвечать на вызовы мировых войн и революций. Он формулирует горький вывод XX века: «Шли к счастью и свободе пришли в ГУЛАГ. И всегда так будет, когда обещается рай на земле». Последнее слово книги – гимн свободному художнику, который не поклоняется никаким догмам и нормам, проверяет и перепроверяет все теории и превращает падение в полет: «Пока есть настоящие художники, есть и шансы».

Кому адресована эта книга? Прежде всего – читателям, интересующимся историей искусства и испанской культурой, которые найдут здесь подробный и увлекательный разбор главных произведений Гойи на широком историческом фоне. Студентам-искусствоведам книга даст не столько систематические знания, сколько пример живого, личностного прочтения художника, а также обширную библиографию. Читателям, интересующимся историей Испании конца XVIII – начала XIX века, будут полезны главы о Карле III и Карле IV, о Годое, о наполеоновском нашествии и Герилье, о конституции и реакции. Для христианского читателя, в том числе для пастырей и преподавателей, книга может стать поводом к размышлению о природе зла, о том, как искусство изображает падшего человека, и о трагических отношениях между Церковью, властью и культурой в католической Испании.

Сильные стороны книги очевидны. Первая из них – глубокое знание предмета. Якимович свободно ориентируется в истории испанского искусства, в европейской живописи и графике, в литературе и философии, и это позволяет ему видеть Гойю в широчайшем контексте – от Калло, Тьеполо и Веласкеса до Пикассо и Бюнюэля. Вторая сильная сторона – смелость интерпретаций. Автор не боится спорить с устоявшимися взглядами, например с привычным представлением о «Восстании 2 мая» как о героическом полотне или с психиатрическими диагнозами позднего Гойи. Третья – живость и выразительность языка. Книга читается легко, автор умеет рассказывать, создавать запоминающиеся образы и формулировки, а его ирония оживляет даже сложные исторические сюжеты. Четвертая – честность в отношении спорных фактов: Якимович не выдает легенды за достоверные сведения и прямо говорит о том, чего мы не знаем, например о смысле «Черных картин». Наконец, ценно то, что автор показывает Гойю не только как гения, но и как живого человека с его честолюбием, карьеризмом, страхами и слабостями.

Вместе с тем книга вызывает серьезные вопросы. Первый касается стиля. Разговорная, фамильярная манера изложения, которая на первых страницах кажется привлекательной, в какой-то момент начинает утомлять. Якимович охотно прибегает к современному сленгу и публицистическим клише – «образованцы», «пятая колонна», «иностранные агенты», «спичрайтеры», бесы, занимающиеся «мейк-апом и фитнесом», – а также к шуткам, не всегда уместным в биографии великого художника, вроде самоаттестации «как испанист и кинолог» при перечислении титулов герцогини Альба. Отсылки к современной российской политической лексике создают ощущение, что автор говорит не столько об Испании XVIII века, сколько о собственной современности, и это иногда мешает видеть историческую реальность.

Второй вопрос касается соотношения биографии и эссеистики. Книга заявлена как жизнеописание, но значительная ее часть занята общими рассуждениями о национальном характере, о Новом времени, о судьбах искусства. Биографические сведения нередко теряются среди этих рассуждений, а читатель, не знакомый с жизнью Гойи, может с трудом восстановить ее последовательность. Хронологическая таблица в конце книги частично восполняет этот пробел, но некоторые важные события – например, допрос Гойи в Инквизиции в 1815 году в связи с картинами, изображающими мах, – упомянуты в ней сухо и почти не раскрыты в основном тексте. Автор сам признает, что многое в его книге – «субъективные догадки», и в некоторых случаях эти догадки занимают место анализа источников.

Третий, и для евангельского читателя самый важный, вопрос – богословский. Во вводной главе Якимович излагает свое понимание культуры Нового времени, исходящее из мысли, что творение Господне «кончилось неудачей». Он пишет, что человеку «приходится своими силами компенсировать неудачу Господа Бога, который промахнулся в деле творения», и добавляет, что это «не есть работа против Бога, это скорее новая форма сотрудничества с Богом», которую он видит в том числе в протестантских учениях. С библейской точки зрения такая формулировка глубоко ошибочна. Писание не говорит о неудаче Творца: Бог создал человека «весьма хорошим», а трагедия человеческой истории коренится в грехопадении, в бунте человека против Бога. Протестантская Реформация, на которую ссылается автор, утверждала как раз обратное его тезису: человек не может своими силами исправить свое падшее состояние, спасение даруется по благодати через веру во Христа. Призыв автора действовать, дерзать и не доверять никаким истинам, чтобы жертва Христа «была спасительной», переворачивает евангельский порядок: не человеческие усилия делают жертву Христа действенной, а жертва Христа делает возможной новую жизнь человека.

Четвертый вопрос связан с тем, как автор говорит о Церкви. Якимович справедливо показывает репрессивный характер испанской Инквизиции и союза трона и алтаря, обскурантизм Фердинанда VII и его окружения. Евангельский читатель, хорошо знающий, как преследовались инакомыслящие и протестанты в католической Испании, вполне согласится с этой критикой. Однако у автора критика церковного института нередко переходит в общее пренебрежение к религиозной вере как таковой. Священники и монахи в его изложении – почти всегда носители тьмы, а финальный лист «Капричос», где бесы облекаются в рясы, приводится как выражение глубокой истины о Церкви. Между тем в той же Испании были и иные служители: хронология сообщает, что в 1824 году Гойя скрывался от преследования роялистов в доме священника Хосе Дуасо. Этот эпизод, свидетельствующий о том, что и среди духовенства находились люди, готовые укрыть гонимого, в книге не раскрыт. Сама религиозная жизнь Гойи, его церковные росписи, картины на евангельские сюжеты разобраны вскользь, с явным предубеждением против «церковной живописи».

Пятый вопрос касается итоговой идеологии книги. Якимович завершает свой труд апологией «суверенного Свободного Художника», который не поклоняется никаким догмам, проверяет и перепроверяет любые истины и превращает падение в полет. Его диагноз эпохи точен: обещания рая на земле действительно привели к ГУЛАГу. Но предлагаемое лекарство – свободный разум, критикующий все, и художник как последняя надежда человечества – само по себе является разновидностью той веры в человека, которую так беспощадно разоблачил XX век. Христианский читатель скажет, что Гойя, изобразивший сон разума и порождаемых им чудовищ, показал не только безумие догматиков, но и бессилие самого разума перед лицом зла. Искусство может с потрясающей силой изобразить ад, но не может спасти от него. Надежда, о которой говорит Евангелие, основана не на гении художников, а на Боге, Который во Христе вошел в человеческую историю и победил зло.

Все эти замечания не отменяют главного. Книга Александра Якимовича – яркая, умная, глубоко личная и во многом провокационная попытка понять одного из самых загадочных и тревожных художников в истории. Она заставляет читателя смотреть на картины Гойи не как на музейные экспонаты, а как на свидетельства о самой сути человеческой природы и истории. Ее главная заслуга в том, что она показывает, как искусство может стать беспощадным диагнозом своего времени, и как художник, оставаясь одиноким, глухим и гонимым, сохраняет способность видеть и говорить правду.

Для евангельского читателя чтение этой книги может быть полезным упражнением в различении. С одной стороны, Гойя и его биограф с потрясающей ясностью показывают глубину человеческой испорченности, безумие войны, лицемерие власти и религиозного фанатизма. Это изображение во многом созвучно библейскому учению о падшем человеке, о сердце, которое «лукаво более всего и крайне испорчено». С другой стороны, книга оставляет читателя в той же тьме, которую изображал Гойя, предлагая в качестве выхода лишь гордость свободного ума. Христианин, закрывая книгу, вспомнит, что Евангелие начинается там, где кончается «Сон разума»: там, где человек, увидев собственную тьму, обращается к Свету, пришедшему в мир. В этом смысле книга о Гойе может стать поводом не к отчаянию, а к проповеди – о том, что ни разум, ни искусство, ни революции не спасают человека, но спасает только благодать Божия.

Стоит отметить и то, что книга Якимовича может быть полезна для служителей, работающих с людьми искусства, со студентами творческих вузов, с молодежью, которая ищет в искусстве ответы на вопросы о смысле жизни и природе зла. Она помогает понять, как мыслит современный интеллектуал, воспитанный на традиции новоевропейской культуры, с ее критикой догм, недоверием к Церкви и верой в творческую свободу. Понимание этой логики необходимо, чтобы вести честный и уважительный диалог о вере с людьми, для которых Гойя, Достоевский, Пикассо и Бюнюэль значат больше, чем катехизис. Христианин, прочитавший эту книгу, сможет говорить с ними на одном языке, признавая правду их наблюдений о человеческой тьме и указывая на тот свет, которого в этой книге нет.

Отдельного внимания заслуживает и то, как Якимович пишет о войне. Его отказ видеть в народной войне только героизм, его внимание к тому, что в «Бедствиях войны» обе стороны совершают зверства, а освободители порой неотличимы от палачей, представляют собой важный урок для современного читателя, живущего в мире, где война снова стала реальностью. Гойя, по словам автора, «регистрирует гримасу времени», не становясь на сторону ни одной из сражающихся сил, и тем самым напоминает о цене, которую платит за войну простой человек. Этот урок близок и христианскому взгляду, который видит в каждом убитом – будь то француз или испанец, солдат или партизан – образ Божий, поруганный насилием. В этом смысле книга о художнике, жившем двести лет назад, оказывается удивительно современной и побуждает читателя к серьезным размышлениям о войне, власти, свободе и ответственности.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!