Книга Станислава Васильевича Зарницкого о Сандро Боттичелли, вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» в 2007 году, имеет необычную судьбу, о которой рассказывает в предисловии Александр Махов. Автор, много лет проработавший дипломатом в странах Западной Европы, давний сотрудник серии и создатель биографий Г. В. Чичерина и Альбрехта Дюрера, всерьёз увлёкся искусством Возрождения, и жизнеописание Боттичелли стало его итоговым трудом, работа над которым продолжалась буквально до последних дней его жизни. Зарницкий умер в 1999 году, и лишь спустя годы издательство «Молодая гвардия», получив рукопись от наследников, подготовило её к печати. Махов видит в этом своеобразную параллель с судьбой самого героя: книга, подобно картинам Боттичелли, была возвращена читателю после забвения. Предисловие точно формулирует задачу книги. В России, пишет Махов, вышло немало искусствоведческих работ о Боттичелли, но до сих пор не появлялось книги, где рядом с Боттичелли-художником «вставал бы в полный рост Боттичелли-человек с его духовными исканиями, надеждами и разочарованиями». Именно эта цель определяет и жанр, и метод Зарницкого. Перед нами не искусствоведческая монография и не строгая документальная биография, а художественно-биографическое повествование, в котором немногие достоверные факты, известные по кадастровым записям, Вазари и позднейшим исследованиям, соединены с широко развёрнутой картиной флорентийской жизни, с реконструированными диалогами и внутренними монологами героя. Главная проблема, которая проходит через всю книгу, — драма художника, оказавшегося между двумя мирами: гуманистическим культом красоты, выросшим при дворе Медичи из неоплатонической философии Фичино и поэзии Полициано, и суровым покаянным призывом Савонаролы, требовавшим отречься от «суеты» ради спасения души. Для христианского читателя именно эта коллизия — красота и покаяние, искусство и вера — делает книгу значительно интереснее, чем обычная биография живописца.
Махов в предисловии сразу задаёт ключ к восприятию Боттичелли. Художник, по его словам, «не принадлежит к когорте титанов Возрождения»: если помыслы Леонардо, с которым Сандро познакомился в мастерской Верроккьо, были устремлены к будущему, то Боттичелли «целиком принадлежит прошлому Флоренции», её линейной, ювелирной традиции. Прославившие его «Весна» и «Рождение Венеры» представляют собой, по выражению предисловия, «причудливую смесь античности и готики», а сюжеты их были подсказаны друзьями художника — Фичино и Полициано. Махов кратко обрисовывает и финал: проповедь Савонаролы, «мрачные времена разгула религиозного фанатизма», свидетельство Вазари о том, что художник, вняв призывам монаха, сам бросил в костёр несколько своих картин, глубокую депрессию после казни проповедника, схематизм и холодный колорит поздних работ, в том числе «Мистического Рождества» и «Оплакивания Христа», и, наконец, забвение на три столетия и новое открытие Боттичелли английскими прерафаэлитами и Джоном Рёскиным, который, как напоминает Махов, назвал его реформатором, подобным Лютеру. Предисловие завершается характерной цитатой из позднего сонета Микеланджело, передающей, по мнению Махова, настроение мастера в последние годы, — о мире, который живёт «в греховном ослепленьи», где «правит ложь, а истина в забвеньи».
Первая глава, «Выбор пути», начинается с широкой панорамы Флоренции 1445 года, одиннадцатого года правления Козимо Медичи. Зарницкий рассказывает о семье дубильщика Мариано Филипепи, о четвёртом сыне Алессандро, слабом здоровьем мальчике, о старшем брате Джованни по прозвищу «Боттичелли», «бочонок», которое потом перешло к художнику. Эта глава особенно интересна для христианского читателя, потому что автор, говоря от лица отца, показывает религиозную жизнь города глазами благочестивого, но простодушного ремесленника. Мариано встревожен тем, что в проповедях священников рядом с Евангелием всё чаще звучат имена Юпитера и Юноны, что философы «новоявленной академии» занимаются «не Священным Писанием, а трудами каких-то язычников»; его беспокоит и бедность живописцев, и, ещё больше, их безбожие. Зарницкий не скрывает плачевного состояния церковной жизни: священники, получившие доходные места, нанимали «неученых заместителей», которые путались в службах и подзабыли Евангелие, а храмы превращались в места сделок, свиданий и даже школьных занятий. Тем ценнее для мальчика оказываются фрески и картины в церквях: живопись, напоминает автор, называли «книгой для неграмотных», и отец водит Сандро от одной росписи к другой, рассказывая евангельские истории и жития святых. Глава завершается переходом Сандро после ученичества у золотых дел мастера к выбору живописного ремесла — выбору, который отец принимает неохотно.
Вторая глава, «В мастерской фра Филиппо», рассказывает о годах ученичества у Филиппо Липпи, к которому Сандро пришёл в 1462 году. Зарницкий с увлечением пишет о самом учителе — монахе-кармелите, отданном в монастырь восьмилетним сиротой и всю жизнь тосковавшем по свободе, об истории его любви к монахине Лукреции Бути, о его благоговении перед Мазаччо: Сандро не раз видит, как фра Филиппо опускается на колени перед фресками своего великого предшественника и плачет. В этой главе автор подробно описывает и технику мастерской, и нравы художников, и политические события — смерть Козимо в 1464 году, правление Пьеро Подагрика, заговор Питти, разорение, коснувшееся и живописцев. Третья глава, «Академия праздных людей», переносит героя к первым самостоятельным работам: после отъезда Липпи в Сполето Сандро переходит в мастерскую Андреа Верроккьо, встречает там юного Леонардо, в 1470 году открывает собственную мастерскую и пишет аллегорию «Сила» для Торгового суда. Здесь же Зарницкий рисует атмосферу Платоновской академии Фичино, вокруг которой сплачивается кружок молодого Лоренцо Медичи, получившего, как напоминает автор, в наставники Аргиропула и Фичино.
Четвёртая глава, «Содружество сердца и разума», и пятая, «Весна побеждающая», составляют центр книги, посвящённый «золотому веку». Автор описывает знаменитый турнир 1475 года, на котором Сандро расписал знамя для Джулиано Медичи, портреты Джулиано и Симонетты Веспуччи, «Поклонение волхвов» с портретами Медичи и автопортретом художника. Пятая глава открывается сгущающейся враждой Пацци и рассказом о создании «Весны». Зарницкий утверждает, что после долгих споров заказчики остановились на теме «Венера, каковую грацию украшают цветами, провозглашая приход Весны», и что «по сути, замысел этой картины определил не Фичино, а Анджело Полициано», вспомнивший «Фасты» Овидия о весеннем месяце Венеры. Картина, по ироничному замечанию автора, оказалась так «нафарширована» сюжетами и фигурами, что Венера в ней отодвинулась на второй план. Глава кульминирует трагедией заговора Пацци в апреле 1478 года: убийством Джулиано в соборе, ранением Лоренцо, расправой над заговорщиками, в том числе архиепископом Сальвиати, и заказом Боттичелли изобразить повешенных заговорщиков на стене Барджелло. Здесь, как и во многих других местах, Зарницкий пишет сцены с почти романным драматизмом, и читатель видит, как высокое искусство Медичи соседствует с кровью и местью.
Шестая глава, «Все дороги ведут в Рим», рассказывает о работе Боттичелли в 1481–1482 годах над фресками Сикстинской капеллы по приглашению папы Сикста IV — того самого папы, который был причастен к заговору Пацци. Автор подробно останавливается на фреске «Святой Августин» в церкви Оньисанти, созданной в соревновании с Гирландайо, и отмечает, что впоследствии Микеланджело напишет в Сикстинской капелле пророков, в которых будет много от Августина Сандро. Он вкладывает в уста героя размышление о собственном пути: завистники находят в картине массу погрешностей, но Сандро знает законы перспективы и пропорций, просто он «все время в поиске своего». Седьмая глава, «Рождение богини», описывает возвращение во Флоренцию, росписи виллы Лемми для Лоренцо Торнабуони и его невесты Джованны Альбицци, «Венеру и Марса» и, наконец, «Рождение Венеры», созданное для Лоренцо ди Пьерфранческо Медичи. Зарницкий показывает, как идея «Венеры и Марса» родилась из слов Фичино о том, что Венера всё-таки затмевает Марса — победа любви и милосердия над войной и страданиями. В этой же главе появляются и религиозные работы зрелого мастера: алтарь Барди с Мадонной и двумя Иоаннами, тондо «Мадонна Маньификат» и «Мадонна с гранатом». Автор подчёркивает, что Сандро нелегко было возвращаться к образу Богоматери, и что в его Мадоннах проступает черта той же неземной, печальной красоты, что и в его мифологических героинях.
Восьмая глава, «Медичи и Савонарола», открывает вторую, трагическую часть книги. Лоренцо стареет и болеет, политическое равновесие Италии рушится, а в соборе и в церкви Сан-Марко звучат проповеди доминиканца Джироламо Савонаролы. Зарницкий описывает, как монах переходит от обличения папской курии к рассказам о своих видениях, которые, иронически замечает автор, «как две капли воды походили на те, о которых каждый мог узнать из Апокалипсиса». Сандро поначалу не улавливает перемен: его друзья по-прежнему обсуждают диалоги Платона, пишут сонеты и заказывают картины — «для души — на сюжеты древних мифов, для покаяния и спасения — на темы Библии». Но постепенно, по мере того как герой вслушивается в слова проповедника, он ловит себя на мысли, что «в словах фра Джироламо содержится истина», о которой в последнее время думал и он сам. Смерть Лоренцо 8 апреля 1492 года, а затем смерть брата Джованни и переезд к Сандро брата Симоне, ревностного последователя Савонаролы, усиливают это внутреннее движение. Девятая глава, «День гнева», рассказывает о катастрофе 1494 года: бегстве Пьеро Медичи, вступлении в город французского короля Карла VIII, смерти Полициано и Пико делла Мирандолы, установлении фактической власти Савонаролы. Здесь Зарницкий подробно описывает движение «пьяньони» — «плакс»: на улицах Флоренции появились люди в белых одеждах, публично каявшиеся в грехах и призывавшие к этому других, в основном молодёжь, «которая вдруг потребовала отказа от роскоши и лжеучений». Тогда же Боттичелли работает над рисунками к «Божественной комедии» Данте для Лоренцо ди Пьерфранческо и, по версии автора, прерывает работу над «Адом», потому что видения адских мук будят в нём собственные страхи; вместо этого он пишет суровый портрет Данте в красном одеянии — цвете адского пламени, ожидающего нераскаявшихся грешников.
Десятая глава, «Сожжение суеты», — драматическая вершина книги. Зарницкий рассказывает о знаменитом «костре суеты» на площади Синьории в феврале 1497 года. Брат Симоне с удовольствием перечисляет то, что предназначено к сожжению: карнавальные одеяния, книги «язычников» — Анакреона, Аристофана, Овидия, Лукиана, а также Боккаччо, Полициано, Пульчи; поверх книг — благовония, пудра, игры, музыкальные инструменты, и уже на самом верху — картины, рисунки, гравюры. Самая тонкая сцена главы — молчание Сандро: он едва не спрашивает Симоне, не видел ли тот среди обречённых вещей его «Весну» и «Венеру», но удерживается, потому что тогда пришлось бы выдать, для кого они написаны и где хранятся. «Всего несколько слов могли бы избавить его от самого великого греха», — пишет автор, но что-то «более сильное, чем страх за собственную душу», удержало художника. Описание самого костра выдержано в мрачных тонах: гора вещей величиной с дом, увенчанная фигурой с козлиными ногами, заунывные песнопения, огонь, который долго не хотел разгораться, тягостное молчание толпы и ни одного слова одобрения. Вывод автора однозначен: «Савонарола совершил одну из своих крупнейших ошибок — он покусился на красоту». В этой же главе Сандро отказывается подписать петицию в защиту отлучённого папой Савонаролы: дело не в папском проклятии, а в том, что сожжение картин оставило глубокий след в его душе и он увидел, что надежды, связанные с проповедником, «рассеялись словно дым». «Если это было царство Божие, то лучше уж возвратиться к прежнему состоянию», — так передаёт автор мысль своего героя. Здесь же появляется и «Клевета Апеллеса», которую Зарницкий толкует как автобиографическую исповедь: суд над самим Сандро, которого невежество и подозрение обвиняют, «его, христианина, в вероотступничестве и идолопоклонстве».
Одиннадцатая глава, «Суд Божий и человеческий», описывает жизнь братьев после казни Савонаролы 23 мая 1498 года. Город обеднел, заказов нет, а у Сандро нет даже картин, которые можно было бы продать: «он собственноручно уничтожил их». Хуже того, за три года почти без кистей он растерял мастерство и знает, что к прежней манере не вернётся. Автор кратко и точно формулирует его внутреннее противоречие: красоту «все понимают по-разному. Для Савонаролы это был дух, для новомодных живописцев — тело». В городе ждут страшного 1500 года, и друзья Симоне, оплакивающие казнённого «истинного спасителя», рассуждают о грехах папы Александра VI и его детей. Сандро пишет «Оплакивание Христа», в котором, по замечанию автора, в лике Богоматери проступают черты той единственной женщины, которую он так часто изображал прежде, — «словно Феникс, восстала из пепла костра на площади Синьории». Кульминация главы — «Мистическое Рождество», единственная картина, датированная и подписанная самим художником. Зарницкий описывает её как произведение, в котором «начало христианской истории, рождение Спасителя, непостижимым образом соединено на ней с ее концом — Страшным судом»: ангелы с оливковыми ветвями ведут пастухов и волхвов к яслям, другие водят хоровод на небесах, третьи обнимают души праведников, а демоны, ставшие маленькими и жалкими, прячутся в скалах. Автор показывает, как слух о картине, будто бы прославляющей «еретика» Савонаролу, привлекает в мастерскую не только любопытных, но и тех, кто ищет повода для доноса.
Двенадцатая глава, «Сумерки таланта», — грустный эпилог. Боттичелли стареет, бедствует, его искусство уже кажется архаичным рядом с Леонардо, Микеланджело и молодым Рафаэлем. Он входит в комиссию по выбору места для микеланджеловского «Давида», переживает смерть любимого ученика Филиппино Липпи. Последняя сцена книги — встреча с Микеланджело, который, уезжая в Рим, видит обнищавшего Сандро и собирается попросить за него гонфалоньера Содерини, но забывает; а в Риме, стоя перед сикстинскими фресками Боттичелли, лишь пожимает плечами и велит ставить леса для своей великой работы. Смерть Сандро 17 мая 1510 года, пишет автор, «прошла совершенно незамеченной». Финал книги рассказывает о забвении и возвращении Боттичелли: «Мистическое Рождество», купленное англичанином Оттли в 1800 году, перенесение «Рождения Венеры» и «Весны» во флорентийские собрания, открытие фресок виллы Лемми, восторг прерафаэлитов. Автор завершает книгу выводом: Сандро был «не титаном, ниспровергающим основы, а всего лишь самозабвенным певцом красоты и весны», но стал одним из первых, кто «во весь голос пытался воспеть красоту человека и его великое предназначение». Хронология жизни и творчества и библиография, включающая основные русские и западные работы о художнике — от Вазари и Гращенкова до Лайтбауна, — дополняют книгу.
Стоит задержаться и на том, как Зарницкий выстраивает религиозную линию книги, потому что она проходит через всё повествование и придаёт ему внутреннее единство. Уже в первой главе отец Сандро противится его желанию учиться у Липпи: мастерская этого «богоотступника», нарушившего монашеские обеты, кажется благочестивому дубильщику опасной для души сына, и Мариано идёт к фра Филиппо, втайне надеясь на отказ. Мальчик, который во время урагана 1456 года, когда в городе говорили о «первом предупреждении Господа погрязшей в грехах Флоренции», горячо молился Богоматери об избавлении от беды, вырастает в художника, чьё искусство питается двумя источниками: народным католическим благочестием детства и утончённой языческой учёностью круга Медичи. Зарницкий не делает из этого схемы, но последовательно показывает, как эти два источника то сосуществуют, то сталкиваются. В годы «золотого века» Сандро пишет и Мадонн, и Венер, не ощущая противоречия; при Савонароле противоречие становится непереносимым; после казни проповедника он уже не может вернуться ни к прежней беспечной красоте, ни к безоглядной вере в «пророка». Эта линия делает книгу не просто биографией живописца, но и историей совести, и в этом её главная ценность для христианского читателя. Вместе с тем евангельский читатель заметит, что и благочестие, которое описывает автор, и покаяние, к которому зовёт Савонарола, остаются в книге в рамках средневекового католического представления о спасении: страх перед адом, надежда на заступничество Богоматери и святых, искупление грехов делами и самоотречением. Зарницкий не ставит вопроса о том, знал ли Сандро Евангелие благодати, и это понятно для светского автора, но именно отсутствие этого измерения объясняет, почему религиозный поворот художника изображён в книге как путь страха и депрессии, а не мира. Ирония истории в том, что Рёскин, по словам Махова, сравнивал Боттичелли с Лютером: та же жажда подлинной веры, которая у флорентийского живописца выразилась в мучительных метаниях, через два десятилетия в Виттенберге приведёт к открытию оправдания верой и освобождению совести от страха. Этот контраст полезно иметь в виду, читая последние главы книги.
Кому адресована эта книга? Прежде всего широкому кругу любителей искусства, которые хотят не только видеть картины Боттичелли, но и понимать мир, в котором они создавались. Живое, увлекательное повествование, насыщенное историческими подробностями о Флоренции Медичи, сделает книгу доступной старшеклассникам и студентам гуманитарных специальностей, а также всем, кто готовится к поездке во Флоренцию и в Уффици. Для преподавателей истории и культурологии книга даёт богатый материал о повседневной жизни ренессансного города, о цехах и мастерских, о меценатстве и политике. Для пастырей, проповедников и студентов богословия она ценна в другом отношении: это живая иллюстрация одного из ключевых религиозных кризисов позднего Средневековья — столкновения гуманистического культа красоты с покаянным движением Савонаролы, предвосхитившего во многом Реформацию. Пастор, размышляющий о месте искусства в жизни Церкви, о соблазне эстетизма и об опасности ригоризма, найдёт здесь повод для серьёзных раздумий, а христианин-художник — пример человека, мучительно искавшего согласия между даром красоты и требованиями совести.
Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего это прекрасное знание эпохи: Зарницкий свободно ориентируется в политической истории Флоренции, в генеалогии Медичи и их противников, в именах художников, поэтов и философов, и рисует картину города с множеством ярких деталей — от кадастровых записей отца Сандро, сообщающих, что сын «учится читать и слабого здоровья» или «работает дома, когда ему вздумается», до описания карнавалов, турниров и уличных костров. Во-вторых, книга написана хорошим литературным языком, с чувством юмора и сочувствием к герою; автор умеет передать атмосферу мастерской, психологию творчества, сомнения и обиды художника. В-третьих, Зарницкий не упрощает религиозную драму Боттичелли: он показывает, что Сандро не был ни фанатиком-«плаксой», ни равнодушным эстетом; что слова Савонаролы находили отклик в его совести, что он мог участвовать в сожжении собственных картин и одновременно страдать от этого, мог разочароваться в «царстве Божием» проповедника и всё же до конца жизни перечитывать его проповеди. Наконец, книга подкупает человечностью: перед читателем не икона гения, а живой, неуверенный в себе, ранимый человек, и сопоставление его с самоуверенным Микеланджело в финале производит сильное впечатление.
Вместе с тем книга вызывает и критические замечания. Первое касается жанра и достоверности. Источников о жизни Боттичелли сохранилось очень мало, и Зарницкий восполняет пробелы воображением: мысли и чувства героя, диалоги, мотивы поступков, даже трактовка отдельных картин, как, например, «Клеветы Апеллеса» в качестве автобиографической исповеди или прерванной работы над «Адом» из-за личного страха, остаются авторскими гипотезами, которые в тексте нередко не отделены от установленных фактов. Читатель, не знакомый с искусствоведческой литературой, может принять реконструкцию за документ. Так, в предисловии без оговорок повторяется, что, согласно Вазари, Боттичелли сам бросил свои картины в костёр, тогда как этот эпизод в научной литературе остаётся предметом споров и сам Вазари говорит скорее о том, что художник, увлёкшись учением Савонаролы, оставил живопись. Посмертный характер издания тоже даёт о себе знать: в книге нет научного аппарата, примечания минимальны, а редакторская работа, по-видимому, ограничивалась подготовкой рукописи к печати. Второе замечание связано с оценкой Савонаролы. Автор явно на стороне Медичи и гуманистов; проповедник у него — прежде всего фанатик, чьи видения «как две капли воды» повторяют Апокалипсис, а его движение — «разгул религиозного фанатизма», как пишет и Махов. Между тем Савонарола был сложной фигурой: его обличения нравственного разложения папства и роскоши флорентийской элиты, призыв к покаянию и к жизни по Евангелию были во многом справедливы, и недаром позднее Лютер видел в нём одного из предшественников Реформации. Автор упоминает о пороках Александра VI и о плачевном состоянии духовенства, но не делает из этого выводов о правоте хотя бы части того, что говорил монах. Евангельский читатель может согласиться с тем, что сожжение книг и картин было ошибкой законнического ригоризма, пытавшегося внешним принуждением добиться внутреннего обновления, но вправе ожидать и признания того, что призыв к покаянию сам по себе не был ни безумием, ни фанатизмом.
Третье и, пожалуй, главное замечание с богословской точки зрения касается финального вывода книги. Зарницкий видит в Боттичелли «самозабвенного певца красоты и весны», одного из первых, кто воспел «красоту человека и его великое предназначение», а религиозный кризис последних лет — скорее как трагический надлом, разрушивший талант. Такая оценка вполне естественна для светского биографа, но она обходит стороной самый глубокий вопрос, который ставит жизнь художника: что есть истинная красота и как она соотносится с истиной о Боге и человеке? Боттичелли поздних лет, писавший «Мистическое Рождество» с его соединением Рождества и Страшного суда, «Оплакивание Христа» и «Распятие», искал, судя по всему, не меньше красоты, чем прежде, — только теперь красоты, пронизанной покаянием и надеждой на спасение. Для христианина это не «сумерки таланта», а, быть может, его самое серьёзное духовное свидетельство, пусть и выраженное в архаичной, неуверенной форме. Автор не даёт этому измерению прозвучать в полную силу; религиозные переживания героя он описывает с сочувствием, но в основном как психологическую драму страха, вины и депрессии. Кроме того, книга почти не касается тех богословских вопросов, которые лежали в основе неоплатонизма Фичино: стремления примирить Платона и Христа, языческую Венеру и христианскую любовь. Читателю, интересующемуся этой темой, стоит дополнить Зарницкого серьёзными работами о флорентийском неоплатонизме и о Савонароле.
Наконец, можно отметить и некоторые частные недостатки: местами повествование перегружено политическими подробностями — союзами, войнами, интригами, — которые отодвигают героя на второй план, а отдельные главы о «золотом веке» кажутся затянутыми в сравнении с краткими, почти конспективными страницами о последнем десятилетии жизни художника. Отношения Сандро с Симонеттой Веспуччи и мотив «единственной женщины», проходящей через его картины, развиты скорее по законам романа, чем исторического исследования.
Несмотря на эти замечания, книга Станислава Зарницкого — содержательное, хорошо написанное и трогательное жизнеописание, которое заслуживает места в библиотеке «Эсхатоса». Она не только знакомит читателя с одним из самых любимых художников Возрождения, но и вводит его в духовную драму эпохи, когда Европа стояла на пороге Реформации, а лучшие её умы мучительно искали ответ на вопрос, можно ли служить одновременно красоте и Богу. Читать её полезно с открытым альбомом репродукций и с памятью о словах Писания, что Бог «все соделал прекрасным в свое время» (Еккл. 3:11), но что подлинная красота, перед которой меркнут и Венера, и весна, открывается в смирении Младенца в яслях, которого так проникновенно написал на своём «Мистическом Рождестве» старый, бедный и почти забытый Сандро Боттичелли.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!