Поиск
Настройки
Тема

Завгородний - Как удержаться над обрывом кризисов

Завгородний - Как удержаться над обрывом кризисов
Это обзор книги «Завгородний - Как удержаться над обрывом кризисов» Перейти к книге

Книга Василия Завгороднего «Как удержаться над обрывом кризисов», изданная автором в Сакраменто в 2009 году, принадлежит к той особой и до сих пор мало описанной словесности, которая выросла в русскоязычных евангельских общинах Северной Америки после большой волны эмиграции из бывшего Советского Союза. Это не богословский трактат и не учебник по душепопечению в академическом смысле слова, а пасторская книга, написанная служителем с многолетним опытом, человеком, чье детство и юность пришлись на хрущевские и брежневские гонения, который затем был одним из старших служителей области на юге Украины, открывал новые церкви, а впоследствии нес пасторское служение в Калифорнии. Сам автор с подкупающей прямотой говорит о происхождении книги: она писалась тогда, когда его семья одновременно проходила через несколько тяжелейших испытаний, и поэтому перед читателем не отвлеченное рассуждение о страдании, а попытка человека, стоящего над пропастью, описать, за что он держался. Уже в предисловии звучит мысль, которую можно считать ключом ко всей книге: во время кризисов и болей «Бог не будет менять ситуацию вокруг нас, а в первую очередь будет менять нас вокруг ситуаций». В этих словах заключена и главная богословская ставка автора, и главная пастырская интонация книги, обращенной к тем, кто ждет немедленного внешнего избавления и не находит его.

Богословский вызов, который принимает Завгородний, обозначен уже во вступлении и имеет вполне определенный адрес. Автор спорит с распространенным в евангельской среде представлением, будто благополучие, спокойная жизнь и материальное процветание служат признаком сильной веры и правильных отношений с Богом. Против этой «теологии благоденствия» он выдвигает простую библейскую реальность: «В мире будете иметь скорбь». Христос Сам прошел Гефсиманию и Голгофу, ученики пережили крушение своих ожиданий, апостолы, за исключением Иоанна, окончили жизнь мученически, а христиане двадцатого века в Советском Союзе заплатили за веру свободой, здоровьем и жизнью. Отсюда исходный тезис книги: кризисы неизбежны для последователя Христа, вопрос лишь в том, станет ли кризис закалкой личности или ее разрушением. Метод автора соответствует жанру. Он строит каждую главу на сопоставлении библейских персонажей, выдержавших испытание и не выдержавших его, перемежая эти рассуждения многочисленными «свидетельствами» из собственной жизни, из жизни родственников, членов церкви и пасторов-друзей, а также цитатами из популярной христианской литературы, от Освальда Сандерса и Генри Гэлли до Гордона Макдональда, Дерека Принса и Джерри Бриджеса. Через всю книгу проходит устойчивый понятийный аппарат: в человеке есть «платформа сознания», на которой происходят «выбор приоритетов», «оценка ценностей» и определение «позиции руководства своей личностью»; если на этой платформе власть принадлежит Богу, человек проходит кризис в Божьей природе и Божьем характере, если же там господствует «природа Адама», кризис ведет вниз по ступеням безнадежности, отчаяния, уныния, депрессии и, наконец, «безрассудного поступка».

Первая часть книги, «Кризисы, боли и страдания», открывается не рассуждением, а рассказом, и этот выбор показателен. Автор вспоминает историю 1944 года, когда группу верующих, приговоренных к расстрелу, выстроили над братской могилой и предложили отречься от Бога в обмен на свободу; тех, кто сделал два шага вперед, расстреляли как «изменников Богу и Родине», а остальным заменили казнь лагерными сроками. Эта страшная притча о «дьявольском обмане» задает тон всей части: кризис для Завгороднего есть прежде всего испытание верности. Затем следует толкование Еф. 6:14 о воине, который должен «стать» в полном вооружении, и горькое признание, что христиане, выстоявшие в годы гонений, «получив свободу, почему-то очень много проигрывают»: распадаются семьи, побеждает дух плоти, громкие проповеди о любви соседствуют с ненавистью. Центральный образ первой части – корабль с его видимой надводной жизнью и невидимым трюмом, где расположены «сердце» и груз; гибель «Титаника» служит автору иллюстрацией гордости, а очистка корабельного днища от ракушек в доке судоремонтного завода – образом того очищения, в котором участвуют кровь Христа, Дух Святой и Слово. Здесь же автор дает определение кризиса как «встречаемого препятствия, которое преподает нам жизненные уроки», и подчеркивает, что кризис нельзя объехать, как упавшую на фривей лестницу: его необходимо пройти.

Далее начинается галерея библейских параллелей, которая будет характерна для всей книги. Моисей, принявший совет Иофора, противопоставлен Саулу, не дождавшемуся Самуила в Галгале и переложившему ответственность на народ. Апостол Павел предстает как человек, на «платформе сознания» которого «вся власть Иисуса Христа», и потому страдания для него не катастрофа, а участие в страданиях Господа. Короткий очерк о закалке древних клинков огнем и ветром подводит к мысли, что Бог отвечает Своим людям «путем слез и страданий». Затем автор перечисляет тех, кто «не преодолел кризис»: жена Лота, Самсон, жена Иова, Анания и Сапфира, Димас. Гефсимания и поведение учеников после ареста Иисуса дают материал для сравнения Петра, который «идет на кризис с мечом», отрекается и в итоге оказывается «загнан в угол депрессии», и Иоанна, дошедшего до креста и получившего из уст Распятого поручение заботиться о Его матери. Завершают часть практический призыв готовиться к кризисам, как жители американского Среднего Запада строят подвалы на случай торнадо, и одно из самых сильных мест книги – рассказ Н. Котякова о расстреле служителя Ивана Ильича Сузанского. Вдохновенно, почти житийно описаны последняя ночь, рытье собственной могилы, молитва и гимн «Хочу домой к Иисусу», а затем внезапная смерть офицера, которому брат Иван сказал: «Меня сейчас, а тебя через час». Здесь же звучит одна из лучших формулировок книги: «При правильной позиции руководства вашей личностью вам никто не обещал спокойного моря – вам обещали спокойную пристань».

Вторая часть, «Любовь к Слову Божьему – источник помощи в кризисах», является, вероятно, самой содержательной и самой личной. Автор начинает с критики механических методов чтения Библии: совет новообращенному читать по три главы в день, движение ускоренного чтения группами по двенадцать человек, неписаные правила о том, в какой позе допустимо держать Писание, кажутся ему подменой главного. Внешнее благоговение перед книгой – не рвать страницы, не класть ее на пол – еще не есть трепет перед словом Господа, о котором говорит Ис. 66:2. Отсюда программное положение главы: «Людям, находящимся в кризисах, болях и страданиях, мы должны передать не методы чтения Библии, а любовь к Слову и силу написанного Слова, совершающего действие в жизни человека». Затем Завгородний разворачивает 2 Тим. 3:14–17 в последовательность коротких рассуждений: любовь к Слову как признание его богодухновенности, как любовь к истине, противостоящей обманчивым «вспышкам» ангела света, как открытость Божьим откровениям, как путь к мудрости, как постоянная учеба, как готовность принимать обличение и исправление, как наставление в праведности и, наконец, как путь к совершенству «Божьего человека». В этом ряду выделяется толкование Деян. 2:36–41 через «пять ступеней умиления» – внутренняя тишина, исправление, покаяние, крещение и вхождение в Церковь, ученичество, – и простая, но запоминающаяся формула праведности: «сказал Бог, я поверил, я выполнил». Пример Тимофея, которого Павел напоминает о том, «кем ты научен», автор иллюстрирует бытовой историей об эмигранте-плотнике, отказавшемся от удобной электропилы со словами «Я так научен», и делает вывод, что человека, твердо наученного принципам Евангелия, трудно соблазнить.

Но подлинным центром второй части становится тема «страдать за Слово». Здесь книга превращается в документ эпохи. Автор вспоминает, как в 1971 году на балконе Одесского морского вокзала слушал гида, рассказывавшего туристам о корабле с американской пшеницей, арестованном на рейде, потому что в его трюме обнаружили русские Библии. Он описывает свое детство: ночные собрания на хуторах, с которых дети возвращались к четырем-пяти утра, чтобы через два часа идти в школу, фотографии молящихся родителей, вывешенные на школьных стенах для глумления, невозможность продолжить учебу после восьмого класса без вступления в комсомол и экзамен в техникум, где ему открыто сказали, что верующие здесь учиться не могут. Именно тогда, стоя под деревом возле техникума, подросток дал Богу обещание навсегда оставаться на стороне Божьего народа. В этих страницах есть и обыск 1962 года, после которого дядя автора получил шесть лет, а бабушка в течение одного года проводила в заключение мужа, сына и зятя; и публичный суд над тестем автора 13 августа 1963 года, через тринадцать дней после которого его жена родила четвертого ребенка; и попытка сотрудника КГБ подбросить порнографический журнал на квартиру пастора уже в начале девяностых. Кульминацией становится рассказ о дяде автора, отбывавшем срок на строительстве Комсомольска-на-Амуре и в Ангарске, где на весь лагерь было одно карманное Евангелие. Его отобрал лагерный «авторитет», затем вернул, затем снова забрал, а в конце концов вышел на работу вместе с бригадой, что по воровскому закону немыслимо, и на допросе у оперуполномоченного, показав шрамы от ножа и пуль, произнес: «Гражданин начальник, а эта маленькая книженка сделала меня иным человеком». Автор подытоживает весь этот опыт словами, которые можно было бы поставить эпиграфом ко всей истории евангельского подполья: «Нам запрещали держать в руках Библию, написанную чернилами, но силу Слова – живую Библию в наших сердцах никто не смог отнять». Часть завершается разбором искушения Христа в пустыне, где тройное «написано» становится для автора образцом сражения с дьяволом написанным Словом.

Третья часть, «Вера в написанное Слово – источник помощи в кризисах», продолжает эту линию через пасторские свидетельства из времени, когда автор основывал новые церкви, названные «Возрождение» и «Эммануил». Он рассказывает о женщине, пережившей тяжелую травму и несколько раз покушавшейся на свою жизнь, которая после недели молитвы и поста небольшой группы будущих лидеров церкви получила освобождение, и тут же, с замечательной честностью, о другой женщине, профессиональной гадалке, с которой ничего подобного не произошло, потому что она не желала сделать ни одного шага к Богу и обвиняла Его в своей судьбе. Подробно, от первого лица, пересказано обращение женщины, которая годами прятала на шкафу евангелизационный трактат с надписью «Тебя любит Бог такой, какая ты есть» и однажды, в день семейной ссоры, пришла по указанному в нем адресу на служение. Эти рассказы перемежаются библейскими очерками: Давид, помазанный в юности и затем долгие годы гонимый Саулом, Израиль под водительством облачного столпа, Иосиф, о котором Писание раз за разом повторяет «и был Господь с Иосифом». Автор делает отсюда важный пастырский вывод: в кризисе человек часто остается один среди самых близких, становится для них непонятным, и тогда с ним остается только Бог, Который «будет общаться Словом». Одно из самых проникновенных мест книги – признание о пасторском дне, когда после семинара, превозносившего эрудицию служителя, автор вдруг ощутил полную духовную пустоту перед просившей о помощи женщиной, повесил на двери записку об отмене консультаций, уехал домой и только к вечеру, вспоминая прежние Божьи избавления и благодаря за них, получил через Ис. Нав. 1:8 откровение, что сила служителя не в эрудиции, а в написанном слове. Глава о том, почему Библия иногда «не совершает никаких действий», связывает это с осуждением ближних, «остатком злобы» и разрывом между слушанием и исполнением по Иак. 1:21–24. Завершает часть рассказ о проповеди в лагере строгого режима, где в начале шестидесятых сидели пастор и дядя автора и куда теперь на евангелизационное служение пришли шестьсот или семьсот заключенных.

Четвертая часть, посвященная молитве, начинается с понятия «устроенной молитвенной жизни», которое автор противопоставляет молитве «наскоком» и «от времени до времени». Утренняя молитва описана как молитва хвалы, благословения и благословения детей по примеру Иова, молитва «непрестанная» – как устойчивое состояние духа, ходатайственная молитва – как «боль о чьих-то болях» и «слезы за чьи-то слезы». Главным текстом части становится Мф. 6:6, и формула «затвори дверь твою и помолись» проходит через все последующие главы. Автор показывает, что иногда дверь за человеком закрывают сами обстоятельства: так было с Иаковом у потока Иавок, который, оставшись один, вспоминает Вефиль, сокрушается и в борьбе получает новое имя, и с Самуилом, взывавшим к Господу всю ночь после отвержения Саула. Саул же, в отличие от них, после долгого безразличия к святому бросается искать Божий голос у волшебницы в Аэндоре. Свидетельства этой части принадлежат к самым драматичным в книге. Узник казахстанского лагеря, которого товарищи отталкивали от вагонетки в затопляемой шахте со словами «Святой! Тебе можно идти в небо», поднимается на поверхность последним и единственным из смены остается жив, а затем доживает до девяноста четырех лет. Пастор-друг рассказывает о сыне, вернувшемся из армии и в первое же воскресное утро демонстративно закурившем перед отцом, о двадцати двух воскресеньях семейного поста и о дне, когда сын, спасенный рыбаками у морского камня, на берегу упал на колени. Сам автор вспоминает аварийную посадку самолета с невыпустившимися шасси при заходе на Лос-Анджелес, когда они с женой, держась за руки, молились в салоне. Обширный раздел о Данииле подчеркивает ходатайственный характер его молитвы, в которой он не исключает себя из числа согрешивших, а итоговые главы о Давиде прослеживают три этапа его жизни – пастух, «оставленный отцом и матерью», помазанник, гонимый Саулом, и царь, дважды падший и восстановленный покаянием Пс. 50. Здесь автор формулирует мысль, которая, пожалуй, лучше всего выражает его богословие страдания: «Наши пути страданий – Его пути славы».

Пятая часть, «Признать правление и власть Господа», носит более доктринальный характер. Завгородний говорит о безначальности, вездесущии, всеведении и неизменности Бога, цитируя Милларда Эриксона, и делает отсюда пастырский вывод о доверии: Бог «исполнит все наши потребности», но не все желания, потому что «в наших желаниях много человеческого воображения». Эта оговорка важна, потому что она мягко корректирует возможные потребительские ожидания читателя. Затем следует разбор того, что автор называет «уклонением от вины»: Адам обвиняет жену и Самого Бога, Ева – змея, Саул – народ, Петр отрекается во дворе первосвященника, и все это описано как наследственность падшей природы. Автор не щадит и себя: в одном из «свидетельств пастора» он рассказывает, как, проехав знак STOP без полной остановки в день изнурительных поисков школы для детей, пытался оправдаться перед полицейским переездом и загруженностью, а затем принял вину и отказался даже от курсов, которые смягчили бы наказание. На противоположном полюсе стоит Иосиф, у которого «нет виновных»: открывшись братьям, он говорит, что не они послали его в Египет, но Бог. Автор перечисляет все, что Иосифу пришлось простить, от несправедливых суждений в отцовском доме до «вони тюремной», и видит в этом прощении жертву, сделавшую его инструментом Божьего спасения.

Шестая часть, «Правильная позиция мыслей», рассматривает разум как «поле сражения». Падение в Едеме описано как вторжение чужой мысли в сознание человека, Ной – как человек, который среди насмешек сохранил мысль «сказал Бог, я поверил, я выполнил», Авраам – как человек, несколько раз отступавший от Божьего слова под давлением собственных рассуждений. Саул пленен «убийственной мыслью» ревности, Каин не исполняет повеления господствовать над грехом, Давид поражен «одной стрелой» в момент наивысшего взлета, а Илия после победы на Кармиле, гонимый мыслями страха, одиночества и поражения, сорок дней бежит к Хориву, и автор остроумно сравнивает этот путь с тормозным путем автомобиля или спринтера после финиша. Противоположный образ дает Павел, который в филиппийской темнице, избитый и с ногами в колодках, в полночь воспевает Бога. Главный вывод части сформулирован в метафоре засеянного поля: в ночные часы беспокойных мыслей человек проигрывает потому, что у него нет запаса Слова, и «каждая клетка вашего разума, незасеянная Словом Божьим, это ваши большие потери и большой ущерб». Мария, избравшая «благую часть» у ног Иисуса, оказывается среди тех немногих, кто устоял у креста.

Седьмая часть, «Правильная позиция уст», исходит из Иак. 3: язык «воспаляет круг жизни», из одного источника не может течь сладкая и горькая вода. Автор сравнивает уста с дверью тайника души, со спичками, которыми можно разжечь камин и сжечь квартал, с ураганом «Катрина» и с праздничным парадом в День благодарения. Библейские примеры – соглядатаи, распустившие «худую молву», Халев, Авраам, уступающий Лоту выбор земли, Иисус Навин с его «а я и дом мой будем служить Господу», Иов и его жена, друзья Иова с их «грамотными устами» – служат иллюстрацией того, что слова человека раскрывают его систему ценностей. Особое место занимает рассуждение о военном «языке», то есть пленном, ради которого разведчики рисковали жизнью, и о том, что именно исповедания уст добивались следователи КГБ от подсудимых, предлагая отречься на суде и «молиться только дома». Здесь же автор рассказывает о брате-водителе, которого начальство хотело уволить за использование служебного автобуса для акции милосердия и за которое церковь благословляла, а не проклинала, после чего с обидчиками в тот же день случились несчастья; Завгородний оговаривается, что церковь «не радуется» таким судам и не молится о них. Часть завершается разделом о «Божественном определении уст», где исповедание понимается как исповедание сущности Бога, Христа, Духа Святого, Слова, исповедание грехов и жертва хвалы.

Восьмая, заключительная часть, «Вера – источник помощи в кризисах», неожиданно смещает акцент от внутренней жизни к служению ближнему, и это, пожалуй, наиболее удачное завершение, какое могла получить книга. Вера здесь понимается и как познание Христа в Слове, и как добродетельная жизнь по 2 Пет. 1:5 и Иак. 2, и как доверие Богу, разрушившему стены Иерихона. Христос пришел не открывать «госпитали», а разделять людские боли; Его «программа» по Лк. 4:18 включает и проповедь, и восстановление образа Божьего в человеке, и практическое участие в страданиях. Автор вспоминает похороны вдовы узника сталинских лагерей, которая одна вырастила семерых детей и при этом первой пришла к разорившейся молодой семье со словами «Я хочу вам помочь». Отсюда одна из самых здравых формулировок книги: «Наша духовность не в поисках знамений, чудес и чудотворении, а в поисках бедных, измученных скорбями и болями людей». Последнее большое свидетельство – рассказ о тяжелейшей беременности жены автора, о двух днях, когда врачи не слышали сердцебиения плода, о ночи, в течение которой автор объезжал пасторов соседних церквей, о многократном вопросе «Она живая или нет?» под окном больницы и о недоношенной девочке, которую родные уже готовились хоронить и которая в 2008 году, когда писалась книга, оканчивала школу с золотой медалью. Книга завершается рассказом о царе Иосафате, который пошел против трех армий, поставив впереди войска певцов, славящих Господа.

Кому эта книга принесет наибольшую пользу? Прежде всего – рядовым членам русскоязычных евангельских церквей, особенно старшего поколения и тех, кто вырос в традиции гонимого братства. Язык книги, ее образы, ее ритм проповеди с повторами и восклицаниями, ее «свидетельства» узнаваемы для этой аудитории и будут восприняты как голос своего, понимающего человека. Книга может послужить материалом для домашних групп и молитвенных собраний, особенно разделы о молитве за закрытой дверью, о ходатайстве и о прощении на примере Иосифа. Пасторам и проповедникам она даст богатый запас иллюстраций, хотя каждую из них стоит проверять, прежде чем выносить на кафедру. Особую ценность книга представляет для историков евангельского движения в СССР и исследователей памяти о гонениях: рассказы о собраниях на хуторах, о школьной травле, о лагерях на Амуре, Ангаре и в Казахстане, о КГБ и о корабле с Библиями в Одесском порту являются первичными свидетельствами, записанными очевидцем или со слов близких, и их стоит сохранять и изучать наряду с более известными мемуарами. Студентам богословия и академическим читателям книга будет интересна скорее как источник по истории и благочестию славянской евангельской эмиграции, чем как систематическое учение о страдании.

Сильные стороны книги очевидны и заслуживают признания. Первая и главная из них – подлинность. Автор пишет о том, что пережил сам, его семья и его церковь, и не прячется за чужими теориями; он с равной открытостью рассказывает о чудесных избавлениях и о неудачах, о дне, когда «двери неба были закрыты», о собственном нарушении правил дорожного движения, о гадалке, которая не получила освобождения. Вторая сила – верная исходная интуиция: книга решительно отказывается от обещания безоблачной жизни и прямо называет страдание нормальной частью христианского пути, а мученичество отцов – мерилом верности. На фоне популярной литературы о благословении и успехе это трезвое и библейское слово. Третья – последовательный акцент на Писании как источнике силы, на постоянстве в чтении и исполнении Слова, а не на технике чтения, и на молитве как на образе жизни, а не на аварийном средстве. Четвертая – завершение книги темой милосердия, которое не позволяет ее богословию замкнуться в индивидуальном самоспасении и возвращает читателя к ближнему. Наконец, книга сохраняет голоса людей, которых иначе никто бы не услышал: безымянных узников, вдов, старушек-молитвенниц, и в этом ее непреходящее значение.

Вместе с тем честная оценка требует сказать и о существенных слабостях. Самая заметная из них – редакционная. Книга явно не прошла профессиональной редактуры: в тексте много опечаток и стилистических погрешностей, некоторые фразы повторены дважды, библейские ссылки нередко неточны (так, слова «кто во Христе, тот новая тварь» отнесены к Гал. 5:17 вместо 2 Кор. 5:17, обещание об устроении дома Давиду – к «1 Цар. 7:11»), а цитаты из светских авторов приводятся без проверки, и среди них есть сомнительные или апокрифические изречения, приписанные Канту, Джорджу Вашингтону и Стивену Хокингу. Для пасторской книги это не смертельно, но снижает ее доверие у внимательного читателя и требует осторожности от того, кто захочет цитировать ее с кафедры.

Более серьезны вопросы богословские. Центральный понятийный аппарат книги – «платформа сознания», «выбор приоритетов», «оценка ценностей», «позиция руководства своей личностью» – заимствован скорее из языка менеджмента и популярной психологии, чем из библейского богословия, и, повторяясь буквально на каждой странице, превращается в формулу, которая объясняет все и потому мало что объясняет. При этом в книге остается непроясненным соотношение человеческой ответственности и Божьей благодати. С одной стороны, автор настойчиво повторяет: «Вы капитан своего корабля», победа «зависит от вас самих, насколько вы будете ее желать». С другой стороны, он столь же настойчиво говорит о суверенной воле Бога, Который «делает все правильно» и ведет человека путями страданий «потому, что Он Бог». Читатель арминианской традиции оценит серьезное отношение к свободе человеческого выбора, но и он заметит, что благодать как предшествующая и поддерживающая сила, а также объективное основание спасения в искупительной смерти Христа присутствуют в книге скорее как фон, чем как живой центр ее учения о преодолении кризиса.

Еще более чувствительна тема депрессии. Автор многократно описывает одну и ту же лестницу: неправильная позиция личности ведет к безнадежности, затем к отчаянию, унынию, депрессии и, наконец, к самоубийству. Его пастырская тревога понятна, однако в такой схеме депрессия почти всегда выступает как следствие духовного поражения, неверных мыслей или неправильной позиции уст. Для человека, страдающего клинической депрессией, подобная трактовка может обернуться дополнительным чувством вины, а для служителя – соблазном ограничиться увещанием там, где необходима и врачебная помощь. Характерен в этом отношении разбор истории Илии: Писание показывает, как Бог прежде всякого слова дает изнемогшему пророку сон, хлеб и воду, а затем тихий голос, тогда как в книге Илия выглядит прежде всего человеком, «занявшим негативную позицию мыслей». Пастырски более точным было бы видеть в этой истории образ Божьей нежности к истощенному служителю, а не только урок о дисциплине ума.

Наконец, вызывает вопросы язык «позиции уст», «исповедания устами» и «позитивных мыслей». Завгородний сам начинает книгу с критики учения о благоденствии и в ряде мест удерживает равновесие, напоминая, что Бог исполняет потребности, а не фантазии, и что исповедание – это прежде всего хвала, покаяние и свидетельство о Христе. Тем не менее отдельные формулировки, вроде утверждения, что победоносная жизнь зависит от того, насколько человек ее желает, или что правильная позиция уст «дает возможность Богу властвовать над нашим разумом», опасно приближаются к представлениям, будто слово верующего само по себе приводит в действие Божью силу. Тот же вопрос возникает и при чтении некоторых толкований. Утверждение о «трех непослушаниях» Авраама плохо согласуется с текстом: переселение из Ура возглавлял Фарра, Быт. 12:4 прямо говорит, что Аврам пошел, «как сказал ему Господь», а вопрос Быт. 15:2–3 является жалобой внутри заветного диалога, на которую Бог отвечает и после которой Авраам «поверил Господу» (Быт. 15:6). Представление о Давиде как о «нежеланном сыне», выведенное из Пс. 26:10, остается благочестивой догадкой. Рассказы о чудесах – о морском чудовище у камня, о внезапных несчастьях с начальниками, о падении офицера, расстрелявшего брата Ивана, – передаются без всякой попытки отделить достоверно известное от устного предания, и читателю приходится самому решать, где кончается свидетельство и начинается церковная легенда.

Все эти замечания, однако, не отменяют главного. «Как удержаться над обрывом кризисов» – книга не столько для анализа, сколько для того, чтобы ее прочитал человек, которому сейчас трудно, и услышал голос пастора, прошедшего через гонения, эмиграцию, болезни близких и собственную духовную пустоту и все-таки сохранившего веру. Ее богословие не всегда точно, ее редактура оставляет желать лучшего, ее психологические схемы требуют поправок, но ее основная интонация – трезвое признание страдания, доверие написанному Слову, молитва за закрытой дверью, прощение без следствия и суда и вера, которая выражается в служении ближнему, – остается подлинно евангельской. Как документ эпохи и как пасторское утешение она заслуживает места в библиотеке русскоязычной евангельской церкви, при условии, что читатель будет пользоваться ею с тем же различением, к которому призывает и сам автор, повторяя вслед за Христом в пустыне: «написано».

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!