Поиск
Настройки
Тема

Жиль - Никколо Макиавелли

Жиль - Никколо Макиавелли
Это обзор книги «Жиль - Никколо Макиавелли» Перейти к книге

Биография Никколо Макиавелли, написанная французской писательницей Кристианой Жиль и изданная в Париже в 1993 году под выразительным названием «Макиавелли, флорентийский чиновник», вышла по-русски в серии «Жизнь замечательных людей» в 2005 году в переводе М. А. Руновой, с научной редакцией и вступительным словом историка В. Д. Балакина. Имя Макиавелли, как, может быть, ни одно другое имя эпохи Возрождения, давно оторвалось от реального человека и превратилось в нарицательное: «макиавеллизм» стал синонимом политического коварства, двуличия, аморализма и принципа, будто цель оправдывает средства. Христианская традиция, начиная с полемистов Контрреформации, внесла в этот образ свою немалую лепту, и для многих верующих Макиавелли до сих пор остаётся чуть ли не «Старым Ником», воплощением дьявольской политики. Жиль ставит перед собой задачу, прямо противоположную привычным: она отказывается добавлять к «несметному множеству ученых рассуждений философов, моралистов и политологов» ещё одно рассуждение и вместо этого хочет «одолжить лампу у Диогена». «Да, мы ищем человека. Обыкновенного человека», — пишет она в обращении к читателю. Её герой — не «Галилей политической науки» и не демон, а скромный секретарь флорентийской Канцелярии, который «изо дня в день просто наблюдал и записывал все, что видел», но обладал редким мужеством, «если не сказать безрассудством», чтобы «подсунуть истинным врагам рода человеческого зеркало». Метод автора соответствует этой задаче: книга построена на служебных донесениях, официальной и частной переписке Макиавелли и его друзей, архивных документах, и повествование почти всё время держится конкретного, будничного — поездок, поручений, денег, болезней, семейных забот. Главная проблема, которую ставит Жиль, — соотношение человека и мифа: как обыкновенный, противоречивый чиновник, лишь описывавший политическую реальность своего времени, превратился в символ политического зла.

Эту задачу и её ограничения прекрасно видит автор вступительной статьи. Василий Балакин с самого начала спорит с Жиль: что это за «обыкновенный человек», который занимает высокий государственный пост, выполняет ответственные дипломатические поручения, общается с папами и королями и «в прямом смысле слова» вершит судьбы государств? Вместе с тем он отдаёт должное автору за то, что она показала Макиавелли «прежде всего как человека — на службе, в кругу семьи, в общении с друзьями и подругами, с сильными мира сего», и за благоразумие, с которым она не стала соперничать с Александром Дюма. Главный упрёк Балакина — отсутствие в книге даже самой общей характеристики «серьёзных» произведений Макиавелли, прежде всего «Государя», и этот пробел он сам восполняет в предисловии. Балакин кратко излагает общепринятый взгляд: Макиавелли — основатель светской политической науки, порвавший с религиозным мировоззрением своего времени, заменивший средневековое учение о божественном предопределении идеей исторической необходимости, рассматривавший религию в аспекте служения государственным интересам и выводивший принципы политики «не из религиозных канонов, а из человеческой природы». Напомнив знаменитый образ государя, соединяющего в себе льва и лисицу, Балакин подчёркивает, что Макиавелли не был безусловным сторонником тирании: жестокость, по его учению, оправдана лишь однократно и для пользы подданных, а единоличная диктатура мыслилась как временная мера для объединения раздробленной Италии. Предисловие заканчивается полемическим вопросом: неужели кто-то всерьёз полагает, что тираны последних пятисот лет руководствовались советами из «Государя»?

Первая глава, «Рождение и формирование обыкновенного человека», открывается мыслью о том, что каждый человек рождается дважды. Никколо, сын юриста Бернардо Макиавелли, родился в 1469 году, а второе, духовное его рождение Жиль относит к 26 апреля 1478 года, когда девятилетний мальчик стал свидетелем заговора Пацци и убийства Джулиано Медичи в соборе. Автор подробно и драматично рассказывает о заговоре, в котором были замешаны папа Сикст IV и архиепископ Сальвиати, и показывает, как отцовские комментарии к событиям стали для Никколо «первым уроком политики» и как позднее из детских впечатлений выросла его теория заговоров. Жиль рисует и скромную жизнь семьи: «Они не были бедняками — они были людьми среднего достатка, что, как считал Никколо, было не менее унизительно»; новые башмаки детям покупали, как свидетельствуют расходные книги отца, редко, а радостями были купание в Арно и прогулки на отцовской кляче в Сант-Андреа. Глава «Служащий Синьории» рассказывает о приходе Макиавелли к государственной службе в 1498 году, сразу после казни Савонаролы. Здесь Жиль приводит знаменитое изречение из «Государя» о том, что «все вооруженные пророки побеждали, а все безоружные гибли», и пересказывает рассуждение Макиавелли: Моисей без колебаний поразил египтянина, а Савонарола полагал, что это должен сделать Бог. Автор описывает и «полный сарказма» отчёт молодого Макиавелли о проповеди Савонаролы в письме к флорентийскому послу в Риме Риччардо Бекки: анализ, который лишил проповедь её «специфически религиозного, мистического смысла», но подчеркнул все её противоречия.

Главы «Уроки Пизы», «Человек-буфер» и «На побегушках у Республики» описывают первые годы службы. Бесконечная война за возвращение мятежной Пизы становится для Макиавелли источником размышлений о военном деле и о пагубности наёмных войск. Первая миссия во Францию в 1500 году, к двору Людовика XII, где флорентийский секретарь должен оправдывать свою республику и одновременно учится дипломатии, показывает его в роли «буфера» между могущественным королём и слабой, нерешительной Флоренцией. Жиль подчёркивает, что, оставаясь формально «на побегушках», Макиавелли вместе с тем вырабатывал политику Флоренции, переводя её общие направления на язык инструкций. Здесь же рассказывается о женитьбе в 1501 году на Мариетте Корсини, «живой, бойкой и решительной женщине», которая, едва выйдя замуж, вынуждена была жить «как вдова», потому что муж всё время был в дороге, и об избрании Пьеро Содерини пожизненным гонфалоньером — честным, но заурядным человеком, доверие которого стало для Макиавелли и благом, и бременем.

Центральное место в первой половине книги занимают главы «Commediante… tragediante» и «Маски», посвящённые миссии к Чезаре Борджа в 1502–1503 годах. Жиль описывает заговор кондотьеров в Маджоне, переговоры секретаря с герцогом Валентино и, наконец, расправу в Сенигаллии, где Чезаре заманил своих врагов в ловушку. Особенно сильна сцена в Чезене: ранним утром 26 декабря 1502 года на площади перед дворцом лежит разрубленное пополам тело наместника Романьи Рамиро дель Орко, а рядом — колода и топор. В донесении Макиавелли посвятил этому лишь одну строчку: «так угодно было государю, который подобным способом показывает, что может по своему усмотрению возвеличить или уничтожить людей сообразно с их поведением». Но, пишет Жиль, это была лишь видимость: на самом деле Никколо долго не покидал площадь и смотрел на толпу, «удовлетворенную и ошеломленную», — именно здесь сложилось то понимание власти, которое потом войдёт в седьмую главу «Государя». Глава «Маски» рассказывает о внезапной смерти Александра VI, болезни Чезаре, избрании Юлия II и крушении Борджа, которого Никколо «без сожаления», с «равнодушным презрением» предоставил его судьбе.

Главы «Начинания…» и «Когда папа римский идет на войну» продолжают дипломатическую хронику: новая миссия во Францию, история с росписью Леонардо и Микеланджело в зале Большого совета, создание Макиавелли флорентийского ополчения — его «детища», которое он противопоставлял продажным наёмникам, и поход воинственного Юлия II на Перуджу и Болонью в 1506 году, когда секретарь сопровождал папу. Жиль с иронией показывает папу, который «пустился вскачь по дорогам Италии за своей химерой — светской властью». Особенно колоритны страницы о сотрудничестве Макиавелли с Леонардо да Винчи. Жиль рассказывает о грандиозном проекте отвода вод Арно, который должен был лишить мятежную Пизу выхода к морю: Леонардо составил карты, чертежи и расчёты, в лагере флорентийской армии проект признали полезным «не без многих споров и сомнений», но на месте всё оказалось куда сложнее — не хватало рабочих рук, денег и времени, солдаты отлынивали от охраны землекопов, а паводок довершил неудачу. Не менее показательна история фрески «Битва при Ангиари» в зале Большого совета: Никколо, поглощённый созданием милиции, ждал, что фреска прославит военную доблесть, а Леонардо, ненавидевший войну, изобразил «животное безумие» — обезумевших коней, людей, режущих друг друга, мёртвых, сплетённых в смертельных объятиях. «Макиавелли решительно не везло с да Винчи!» — иронически замечает автор. Эти эпизоды, помимо их занимательности, хорошо показывают, как в политике республики идеалы и проекты разбивались о реальность и как сам Макиавелли учился на неудачах. В главе «Затерянный остров» читатель видит изнанку флорентийской политики: молодые аристократы, враги Содерини, называют Макиавелли «марионеткой» и «негодяем», а его близость к власти делает его особенно уязвимым. Глава «Ради чести и спасения родины» описывает финальный этап пизанской войны, когда Никколо, «главнокомандующий», как шутил Буонаккорси, набирает пехоту и ведёт её на Пизу, капитулировавшую в 1509 году. «Тайный агент» и «Господин посредник» рассказывают о миссиях к императору Максимилиану и снова во Францию в годы Камбрейской лиги и войны Юлия II с французами под лозунгом «Варвары, вон!».

Особый интерес для христианского читателя представляет глава «Гасильник для церковного Собора». Людовик XII созывает в Туре, а затем в Пизе собор галликанских прелатов, которые намерены рассмотреть вопрос, может ли папа, «купивший тиару и торгующий бенефициями», оставаться главой Церкви. Флоренция, на территории которой должен был собраться схизматический собор, оказывается между молотом и наковальней, и Макиавелли должен «погасить» этот собор, не поссорившись ни с королём, ни с папой. Здесь же, в главе о папе-воине, Жиль приводит знаменитые слова Макиавелли из «Рассуждений»: «Дурные примеры папской курии лишили нашу страну всякого благочестия и всякой религии… Так вот, мы, итальянцы, обязаны Церкви и священникам прежде всего тем, что остались без религии и погрязли во зле». Автор замечает, что он «лил воду на мельницу Реформации», что он прославлял Франциска Ассизского и святого Доминика как апостолов бедности и «чистейших источников веры», и поднимает вопрос о его собственной религиозности: воспитанный набожной матерью, Никколо не очень прилежно посещал службы и, если верить друзьям, вечное спасение его не заботило, но «достаточно ли этого, чтобы сделать из него безбожника?»

Главы «Молния» и «По ком звонит колокол» описывают катастрофу 1512 года. Молния, ударившая в Палаццо Веккьо, кажется Макиавелли знамением; испанская армия Кардоны берёт и жестоко грабит Прато; созданное Никколо ополчение в беспорядке бежит, и Гвиччардини, никогда не веривший в милицию друга, с горьким торжеством напишет, что испанцы «были поражены тем, сколько трусости и неопытности выказали солдаты»; позор Прато не простили «отцу ополчения», которого после этого упразднили вместе с другими республиканскими институтами; Содерини бежит, и Медичи возвращаются во Флоренцию. Жиль пишет, что главу «как власть приобретают и как теряют» история Флоренции написала на глазах у Никколо «задолго до того, как мы сможем прочесть об этом в „Государе“». Затем следует самое тяжкое испытание: Макиавелли обвиняют в участии в заговоре Босколи и Каппони против Медичи, арестовывают и пытают. «Шесть раз его поднимали на дыбу, и впоследствии он будет гордиться тем, что достойно перенес эти мучения», — пишет Жиль, подчёркивая, что даже дознаватели не нашли за ним вины, кроме давнего знакомства с юными заговорщиками. Глава «Безработный» начинается с того, что до темницы в Барджелло доносятся крики радости по поводу избрания кардинала Джованни Медичи папой Львом X, после чего Никколо выходит на свободу по амнистии — и остаётся без дела.

Главы «Свинарник» и «Утраченные надежды» посвящены годам изгнания в фамильном имении Сант-Андреа в Перкуссине и рождению «Государя». Жиль описывает удивительную «политико-фантастическую переписку» с другом Франческо Веттори, флорентийским послом в Риме: друзья «создают» и «разрушают» союзы, спорят о судьбах Европы, хотя оба знают, что события «развиваются вкривь и вкось». Летом 1513 года Никколо начинает писать трактат «о власти, скольких она бывает видов, как ее получают, как сохраняют и как утрачивают». Автор трезво ставит вопрос о его мотивах: написал бы Макиавелли «Государя», если бы не страстное желание привлечь внимание Медичи и вернуться на службу, избежав призрака нищеты, который приводил его в ужас? Здесь же появляется знаменитое письмо о жизни в Сант-Андреа, где опальный секретарь днём «опускается» на деревенском постоялом дворе в компании трактирщика, мясника, мельника и двух кирпичников, а вечером, облачившись в «царственные придворные одеяния», ведёт беседы с «людьми Древности». Жиль с юмором замечает, что «царственные одеяния» были, скорее всего, любимым удобным халатом. Но надежды тщетны: посвящение Джулиано, а затем Лоренцо Медичи не приносит плодов, и Веттори не находит для друга никакого места.

Глава «Возрождение» рассказывает о новом кругу Макиавелли — интеллектуалах, собиравшихся в садах Ручеллаи, о диалогах «О военном искусстве», о «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» и, главное, о неожиданном литературном успехе: комедия «Мандрагора» с её историей о «самом доверчивом и глупом муже Флоренции», обманутом с помощью лукавого и сребролюбивого монаха, приносит ему славу далеко за пределами Флоренции. Постепенно Медичи смягчаются, и кардинал Джулио поручает ему написать «Историю Флоренции». Главы «Историк, комик…» и «…И трагик» описывают последние годы: избрание Джулио папой Климентом VII, официальную должность историографа, позднюю любовь к певице и актрисе Барбере Салютати, для которой он написал «Клицию» и новые канцоны к «Мандрагоре», дружбу с Франческо Гвиччардини, миссию в Модену и к последнему великому кондотьеру Джованни делле Банде Нере. Жиль показывает, как Макиавелли, «не видевший ничего, кроме Италии», обходил молчанием смысл начинавшейся в Германии Реформации, хотя был прав, предсказывая неизбежность войны. Глава «Конец эпохи» — рассказ о наступлении армии коннетабля Бурбона, разграблении Рима в мае 1527 года, новом изгнании Медичи и восстановлении республики, в которой для Макиавелли, служившего Медичи, уже не нашлось места. «Никколо Макиавелли устал от мира», — пишет автор; он слёг 21 июня, лечил «свой живот и свое нежелание жить» пилюлями из алоэ и мирры и умер 22 июня 1527 года.

Заключительная глава, «Миф и действительность», начинается с напоминания, что тот, кто молится у могилы Макиавелли в Санта-Кроче, преклоняет колени перед пустой гробницей, а все его портреты — плод воображения художников. Жиль подводит итог своему поиску: в переписке Макиавелли она не встретила ни «Старого Ника», дьявола во плоти, «наводившего ужас и на иезуитов, и на гугенотов», ни бога, которому поклонялись Кромвель, Наполеон и Муссолини, а встретила «человека из плоти и крови, полного противоречий». Она приводит его собственные слова к Веттори о том, что, читая их письма, можно счесть их то людьми серьёзными, преданными великим делам, то легкомысленными и похотливыми, но что такой способ жизни похвален, «потому что мы подражаем переменчивой природе». Жиль предлагает соединить всех «Макиавелли»: «холодный и страстный; реалист и идеалист; человек чувствительный и циничный, который презирал людей и верил в человека; антиклерикал и друг кардиналов; скептик, мечтавший о чистой Церкви и взывавший к Богу, находясь в нужде». Она напоминает, что «Государь» был напечатан посмертно, в разгар Контрреформации, и что первыми его демонизировали английский кардинал Реджинальд Пол, а затем португальский и итальянский епископы, после чего книги Макиавелли были внесены в «Индекс». Последняя фраза книги, после перечня домашних мелочей — рубашек, чулок и платков, которые слала ему Мариетта, — звучит как вывод: «Обыкновенный человек». Приложения о геополитическом положении Италии, устройстве Флорентийской республики и хронике её последних лет, комментарии, хронология и библиография составляют полезный справочный аппарат.

Кому прежде всего будет полезна эта книга? Широкому кругу образованных читателей, интересующихся эпохой Возрождения и историей политической мысли, она даст живой и достоверный портрет человека, чьё имя все знают, но чью жизнь мало кто представляет. Студентам-историкам и политологам она будет ценна как документированный рассказ о дипломатической и административной практике итальянского государства начала XVI века, из которой выросли идеи «Государя». Для студентов богословия и пастырей книга интересна в другом отношении: она позволяет увидеть изнутри ту церковную и политическую реальность Италии накануне Реформации — пап-воинов, торговлю бенефициями, схизматический собор, — на фоне которой возникли и протестантская критика Рима, и секулярная политическая мысль. Пастору, размышляющему о христианине в политике и о соблазне «реальной политики», книга даст и материал, и повод для серьёзной самопроверки, а читателю, привыкшему видеть в Макиавелли лишь синоним коварства, она поможет отделить реального человека от мифа.

Отдельно стоит назвать преподавателей христианских учебных заведений, ведущих курсы церковной истории, социальной этики или истории Реформации: книга даёт им яркие иллюстрации того, как выглядели папство и итальянская политика в годы, когда Лютер готовился выступить со своими тезисами, а Кальвин ещё был ребёнком. Наконец, её с пользой прочтут христиане, работающие в государственных учреждениях, политике или бизнесе: история человека, который служил республике честно и умно, но так и не нашёл опоры, кроме собственного ума и благосклонности сильных, может стать поводом задуматься о том, на чём строится наша собственная профессиональная жизнь и чему мы служим, когда служим людям.

Достоинства книги значительны. Прежде всего это верность источникам: Жиль почти всё строит на документах, щедро цитирует донесения, письма и сочинения Макиавелли, и, как справедливо отмечает Балакин, её приверженность исторической правде перевешивает желание развлечь публику. Во-вторых, автор умеет писать живо и иронично: портреты Чезаре Борджа, Юлия II, Содерини, Веттори, Мариетты, Барберы, сцены в Чезене и Сенигаллии, письма из Сант-Андреа читаются с увлечением. В-третьих, подход «через человека» действительно освежает восприятие Макиавелли: становится видно, сколько в его идеях от личного опыта, от унижений и разочарований службы, от наблюдения за людьми, которых он знал лично. Наконец, Жиль честно показывает и тёмные стороны своего героя — его тщеславие, жажду признания, распущенность, равнодушие к судьбе павшего Борджа, — не превращая его ни в злодея, ни в святого.

Вместе с тем книга вызывает и серьёзные критические замечания. Первое, о котором говорит уже Балакин, — отсутствие анализа главных произведений Макиавелли. «Государь», «Рассуждения», «История Флоренции» присутствуют в книге как события биографии, но их содержание, логика и значение почти не раскрываются, так что читатель, не знакомый с ними, может не понять, почему именно этот «обыкновенный человек» стал основателем политической науки. Выбранный ракурс тем самым оборачивается ограничением. Второе замечание касается самого тезиса об «обыкновенном человеке». Жиль настойчиво защищает Макиавелли от обвинений, утверждая, что он «только описывал то, что видел». Но это не вполне так: «Государь» не только описывает, но и советует, и совет государю быть «лисой и львом», не считаться с обещаниями, когда это выгодно, и казаться добродетельным, не будучи им, — это уже не наблюдение, а программа. Различие между описанием греха и его рекомендацией для христианской этики принципиально, и в книге оно несколько размыто симпатией автора к своему герою. Кроме того, стоит отметить и некоторые небрежности: в тексте указано, что Макиавелли родился 4 мая 1469 года, а в приложенной хронологии — 3 мая (последняя дата общепринята), а изобилие политических подробностей о союзах и походах местами заслоняет самого героя.

Третье и главное замечание относится к богословской стороне дела. Жиль ставит вопрос о религиозности Макиавелли, но решает его скорее в духе снисходительного агностицизма: трудно судить о религиозных чувствах людей, вечное спасение его не заботило, но это не делает его безбожником. С евангельской точки зрения вопрос стоит глубже. Критика, которую Макиавелли обращал к папской курии, во многом справедлива и созвучна обличениям реформаторов, но мотивы и выводы у него совершенно иные: он сожалеет не о том, что Церковь утратила Евангелие, а о том, что Италия утратила религию как силу, скрепляющую государство. Его восхищение Моисеем, «поразившим египтянина», и презрение к «безоружному пророку» Савонароле показывают, что вера интересовала его прежде всего как инструмент власти. Именно здесь и проходит граница между Макиавелли и христианским пониманием политики: для христианина власть — служение под Богом, а не искусство удержания господства, и Царство Христово утверждается не силой «вооруженных пророков», а Тем, Кто сказал Пилату: «Царство Мое не от мира сего» (Ин. 18:36). Автор не обязана была формулировать эту мысль, но христианский читатель должен иметь её в виду, чтобы сочувствие к «бедному, милому Никколо» не заслонило серьёзности вопроса, который поставили его сочинения.

Стоит сказать и о том, как книга освещает тему, особенно важную для христианина, — отношение Макиавелли к Савонароле. Жиль показывает, что первое политическое впечатление молодого секретаря связано именно с гибелью доминиканского проповедника: Макиавелли поступил на службу через несколько недель после его казни, а незадолго до этого с сарказмом разбирал одну из последних проповедей монаха в письме к послу в Риме. Отсюда, по мысли автора, вырос и знаменитый тезис о «безоружных пророках». Однако Жиль не упрощает дело: она отмечает, что процесс над Савонаролой был, по свидетельству архивных документов, столь же беззаконным, сколь и бесчестным,. Христианский читатель увидит здесь любопытный парадокс: человек, презиравший «безоружного пророка», прожил жизнь, в которой оружие так и не спасло ни его республику, ни его ополчение, ни его карьеру, а мысли, высказанные без всякой силы, кроме силы слова, пережили и Медичи, и Борджа. Это наблюдение, которое Жиль подсказывает, но не формулирует, само по себе служит неплохим комментарием к евангельской истине о том, что Слово Божье «не связывается» (2 Тим. 2:9), хотя Макиавелли, разумеется, имел в виду совсем иное слово.

Нельзя обойти и тему личной нравственности героя, которой Жиль касается откровенно, но без осуждения. Она пишет о его репутации «дебошира и повесы» до женитьбы, о «прекрасной торговке рыбой», о которой иронически напоминал ему Буонаккорси, о поздней страсти к Барбере Салютати, о «нераскаявшемся игроке». Мариетта, напротив, предстаёт в книге «достойной и преданной супругой», которая, вздыхая, шьёт и посылает мужу рубашки и платки. Автор не морализирует, и для биографа это достоинство, но христианский читатель вправе заметить, что «обыкновенность» героя в этих страницах слишком легко оборачивается снисходительностью к греху, а распад брачной верности описывается тем же лёгким тоном, что и дипломатические интриги. Именно здесь видно, что цинизм Макиавелли не был только политической теорией: он пронизывал и его частную жизнь, и сам он, по собственным словам, находил «весьма похвальным» подражать «переменчивой природе».

Можно было бы ожидать от книги и большего внимания к духовному контексту эпохи: Реформация упоминается в ней лишь вскользь, хотя Макиавелли умер в том самом 1527 году, когда Лютер уже десять лет проповедовал в Германии, а итальянские реформаторы ещё только начинали свой путь. Сопоставление двух ответов на кризис Церкви — секулярного ответа Макиавелли, отделившего политику от морали, и евангельского ответа реформаторов, призвавших вернуться к Слову Божьему, — сделало бы книгу гораздо глубже. Отсутствие такого сопоставления понятно для светского биографа, но для христианского читателя оно оставляет важный вопрос открытым.

Есть и замечания редакционного характера. Русское издание, сделанное с французского оригинала 1993 года, сохранило немало галлицизмов и длинных периодов, а пробел в изложении главных трудов Макиавелли научный редактор восполняет лишь кратким очерком во вступительном слове, тогда как сами комментарии в конце книги остаются по преимуществу словарными пояснениями.

Несмотря на эти замечания, книга Кристианы Жиль — честное, документированное и увлекательное жизнеописание, которое заслуживает места в библиотеке «Эсхатоса». Она помогает освободить реального Макиавелли от наслоений мифа и увидеть в нём человека — талантливого, тщеславного, страдающего, ироничного, — а через него и эпоху, когда Церковь, утратившая свою духовную силу, стала одной из политических держав Италии. Для христианина такое чтение полезно вдвойне: оно учит трезво смотреть на механизмы власти, которые Макиавелли описал с беспощадной точностью, и одновременно напоминает, что Евангелие предлагает иной путь, где величие измеряется служением, а сила совершается в немощи.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!