Абалов - Иноземцев - Бесконечная империя

Книга Александра Абалова и Владислава Иноземцева «Бесконечная империя: Россия в поисках себя» представляет собой не богословский трактат в узком смысле слова, а масштабное историко-политическое исследование, однако для богословского клуба она особенно важна именно потому, что вскрывает религиозные, символические и квазидогматические основания политического самосознания России. Авторы рассматривают российскую историю не как ряд случайных смен режимов, династий и идеологий, а как почти непрерывную эволюцию имперской формы существования, которая переживает собственные названия: Русь, Московия, Российская империя, Советский Союз, Российская Федерация. Их исходная установка сформулирована уже в предисловии: они хотят рассмотреть прошлое, настоящее и отчасти будущее страны «с точки зрения эволюции ее имперской сущности», причем подчеркнуто заявляют об отсутствии публицистической эмоциональности, стремясь не к морализаторству, а к объяснению исторической устойчивости имперского типа. В этом смысле книга обращена к одной из центральных проблем современной политической теологии: как религиозные образы, историческая память и сакрализованные представления о власти могут образовать долговременную политическую структуру, продолжающую действовать даже тогда, когда прежняя религиозная или идеологическая оболочка уже разрушена.

Исторический контекст книги очевиден: авторы начинают размышление с аннексии Крыма в 2014 году и задают вопрос, следует ли объяснять это событие национализмом или оно лучше понимается как проявление имперского поведения. Их ответ однозначен: Россия, по их мнению, действует не как классическое европейское национальное государство, руководствующееся границами этнической или гражданской нации, а как империя, для которой присоединение территорий, работа с перифериями, риторика исторического права и представление о «естественной» зоне влияния являются не исключением, а нормальной формой существования. Особенно важно, что авторы не сводят проблему к современной политической элите. Их анализ направлен глубже: нынешние формы имперского поведения они выводят из многовековой истории, где политическая власть, религиозная легитимация, опыт зависимости от внешних цивилизационных центров и постоянная территориальная экспансия образовали устойчивую матрицу. Главный богословский вызов, который здесь обнаруживается, состоит в смешении эсхатологического и политического горизонтов: государство начинает мыслить себя не просто как инструмент общественного порядка, но как носитель особого спасительного, цивилизационного или всемирно-исторического предназначения. Именно поэтому для церковного читателя эта книга ценна не только как анализ российской государственности, но и как предостережение против превращения христианской универсальности в имперскую идеологию.

Метод авторов строится на сравнительной исторической социологии. Сначала они определяют понятие империи через совокупность признаков: наличие центра и периферии, насильственное или властное подчинение исторически иных территорий, полиэтничность, неравенство статусов, эксплуатацию ресурсов периферии и культурно-политическое принуждение. Затем они вводят различение между империализмом и имперскостью. Империализм для них связан с внешней экспансией, тогда как имперскость есть «интернализация имперского подхода», когда логика управления окраинами начинает воспроизводиться внутри самой метрополии. Это одно из наиболее сильных понятий книги. Оно позволяет объяснить, почему российская имперская модель не только расширялась вовне, но и формировала внутренний тип власти, в котором сам народ метрополии постепенно начинал жить как подданное население огромного имперского пространства. В богословской перспективе это чрезвычайно важно, потому что здесь видна деформация власти как служения: власть перестает быть ограниченной ответственностью перед Богом и людьми и превращается в мистически оправданное господство над пространством, историей и памятью. Авторы формулируют свой радикальный тезис прямо: Россия «никогда не существовала в форме, отличной от империи», если смотреть не на названия, а на содержание политической организации. Эту фразу можно считать ключом ко всей книге.

Во введении авторы не только задают современную проблему, но и предлагают теоретический аппарат. Они последовательно обсуждают происхождение самого слова «империя» от латинского imperium, римское понимание универсальной власти, христианизацию имперского воображения, византийское наследование Рима и последующее распространение имперской идеи в Европе Нового времени. Для богословского читателя особенно значима мысль о том, что духовный компонент империи возникает тогда, когда политическое господство начинает отождествляться с хранением единственно истинной веры. Это не означает, что христианство само по себе порождает империю; но это означает, что империя способна использовать универсальность христианской истины как оправдание собственной универсальной власти. Затем авторы переходят к анализу кризисов империй: периферии перестают повиноваться, метрополии теряют силы, экономическая выгода владений исчезает, а политическая форма становится анахронизмом. В этом контексте Россия оказывается исключительным случаем: она, по мысли авторов, не просто переживает поздний имперский синдром, а постоянно воспроизводит саму возможность имперского сознания. Поэтому название «Бесконечная империя» не является метафорой бесконечной силы; скорее, это метафора исторической неспособности завершить имперскую форму и перейти к иной, постимперской политической нормальности.

Первая глава, «Окраинный центр», является, пожалуй, самой богословски насыщенной частью книги, хотя написана она языком исторической социологии. Авторы начинают с утверждения, что Русь и затем Московия формировались не просто как фронтир, а как окраина нескольких цивилизационных миров. Они полемизируют с понятием фронтира, поскольку оно предполагает активное продвижение одной культуры в пространство другой, тогда как для них важнее статус окраинности: Русь возникала на периферии Византии, степного мира, монгольской империи и Европы. Эта окраинность порождала особый тип развития через рецепции, то есть заимствования. Византийская рецепция дала Руси православие, церковную письменность, сакральный язык власти, представление о связи царства и веры, а позднее — мифологему Москвы как «Третьего Рима». Монгольская рецепция дала политическую технологию пространственного господства, централизованного принуждения и управления огромной сухопутной территорией. Европейская рецепция, особенно в петровскую и последующие эпохи, дала военные, административные, технологические и хозяйственные инструменты модернизации, но, по мысли авторов, эти инструменты использовались не для преодоления империи, а для ее укрепления.

Именно здесь проявляется главный догматико-политический нерв книги. Авторы показывают, что православие в русской истории стало не только церковной верой, но и матрицей политической идентичности. Они пишут, что византийская рецепция обеспечила «синтез и взаимопроникновение религии и власти, церкви и государства», заложив представления о священном статусе государя и подчиненной роли церковной институции по отношению к светской власти. Конечно, с собственно богословской точки зрения такую формулу следует уточнять: православная догматика сама по себе не требует подчинения Церкви государству, а византийская «симфония» в ее нормативном смысле не равна полному поглощению церковного политическим. Однако историческая сила авторского анализа состоит в том, что они показывают, как именно богословские символы могут быть перенесены в политическую сферу и там изменить свой смысл. Концепт «Третьего Рима» в их изложении становится не столько исповеданием верности православию, сколько основанием имперской исключительности. Здесь возникает опаснейшая подмена: хранение веры начинает пониматься как хранение особой государственности, а верность Церкви — как верность исторической миссии государства.

Важный вывод первой главы состоит в том, что три рецепции не отменяли друг друга, а наслаивались. Византийский религиозно-символический пласт не исчез под монгольским политическим влиянием; монгольская модель власти не была разрушена европейской модернизацией; европейские технологии не превратили Россию в европейское правовое государство. Напротив, каждая новая рецепция укрепляла прежнюю структуру. Авторы замечают, что имперская структура складывается идеологически и ценностно на ранних стадиях, затем получает инструменты экспансии, а позднее использует внешние достижения «не столько для модернизации, сколько для увековечения самой себя». Это одна из самых убедительных мыслей книги. В богословском плане она позволяет понять, почему внешняя христианская символика, технологическая модернизация и имперская архаика могут сосуществовать без внутреннего противоречия. Если духовная традиция не очищает власть покаянием, правдой и ограничением, она может быть превращена в сакральный орнамент при власти, которая остается по существу дохристианской в своем отношении к человеку. Завершая первую главу, авторы называют Россию «окраинной империей», обладающей способностью к мимикрии: она неоднократно казалась наблюдателям почти нормальной страной, но затем вновь обнаруживала имперскую глубину своих политических рефлексов.

Вторая глава, «Имперская экспансия», переносит внимание с формирования центра на освоение периферии. Авторы сравнивают русскую экспансию с европейскими колониальными проектами и показывают, что российская история в этом смысле не является уникальной по методам, но уникальна по результату. Первый круг экспансии — это движение Московии на восток: Казань, Астрахань, Сибирь, Дальний Восток. Авторы трактуют эти процессы как полноценную колонизацию, сопоставимую с европейским движением в Америку. Здесь действуют землепроходцы, торговые интересы, военное принуждение, освоение пространства, подчинение местных народов и постепенное превращение огромных территорий в часть имперского тела. Второй круг — это уже имперское продвижение на юг и запад, включающее Кавказ, Закавказье, Центральную Азию, Крым, польско-литовское наследие, черноморское направление. Здесь речь идет не столько о поселенческой колонизации, сколько о военном контроле над уже сложившимися обществами, часто религиозно, культурно и социально чуждыми метрополии.

Главное понятие второй главы — «российская матрешка». Авторы показывают, что Московия, став Московской империей, затем превращается в Россию, но при этом сама метрополия как ясный субъект растворяется в имперском целом. В отличие от Британии, Франции или Испании, где метрополия могла быть отделена от колоний и после деколонизации продолжала существовать как национальное государство, в российском случае границы метрополии оказываются неясными. Что является собственно Россией: Московия XVII века, триединая Русь, вся империя, территория РСФСР, пространство русского расселения, зона православной цивилизации? Именно эта неопределенность, по мысли авторов, делает российский имперский распад особенно болезненным и опасным. Любая потеря территории воспринимается не как освобождение периферии, а как отсечение части самого тела. В этой связи особенно убедительно звучит их мысль, что Россия была не столько страной, создавшей империю, сколько государством, существующим в форме империи. Для богословского анализа это имеет огромное значение: когда политическое тело мыслится как священно-историческое целое, его границы начинают восприниматься почти догматически, а отказ от империи кажется изменой не политическому проекту, а самой «истине» народного бытия.

Третья глава, «Высокая империя», посвящена периоду от конца XIX века до распада СССР. Авторы предлагают рассматривать это столетие не через привычное противопоставление царизма и советской власти, а как единый период высокой империи, когда главной задачей становится не столько расширение, сколько удержание, структурирование и переработка уже собранного пространства. Российская империя вступает в XX век как сложнейшее полиэтничное и поликонфессиональное образование, где сосуществуют губернии, особые территории, казачьи области, Финляндия, Польша, Бухара, Хива, Кавказ, Сибирь, Средняя Азия. Империя пытается сочетать русификацию, правовую неоднородность, особые режимы управления и модернизацию. Затем революция 1917 года разрушает старую форму, но, по мысли авторов, большевики не уничтожают империю, а пересобирают ее под новой идеологической вывеской. Советская власть, декларируя право наций на самоопределение и антиколониальную солидарность, фактически осуществляет «реконкисту» прежних имперских пространств. Универсалистская идея мировой революции замещает православно-монархическое мессианство, но сама структура центра, периферии, миссии и принуждения сохраняется.

Особенно сильна в этой главе трактовка СССР как империи, воскресшей после смерти. Авторы подчеркивают, что Советский Союз был уникален: он восстановил значительную часть прежнего имперского пространства после почти полной дезинтеграции и при этом создал новую карту национальных республик, автономий и границ, которая позднее предопределила логику распада 1991 года. Сталинский период они рассматривают как жесткую централизацию и частичное возвращение русского имперского элемента; послесталинский — как более сложную систему торга с национальными элитами, восстановления автономий, контролируемой коренизации и экономического перераспределения. Горбачевская перестройка, в их интерпретации, провалилась не потому, что реформаторы хотели слишком много свободы, а потому, что они не поняли имперской природы СССР. Они пытались демократизировать империю так, будто перед ними было обычное национальное государство. Но демократизация, гласность, экономический расчет и национальное самоопределение неизбежно подрывали имперскую структуру. Поэтому распад СССР для авторов не случайность и не только экономический крах, а поздний акт деколонизации.

Четвертая глава, «Куда мы пришли?», посвящена постсоветской России и является наиболее публицистически напряженной, хотя сохраняет аналитическую архитектуру. Авторы утверждают, что Россия после 1991 года не стала постимперской страной. Она потеряла значительную периферию, но сохранила внутри себя поселенческие колонии, национальные республики, Северный Кавказ, сырьевую зависимость от пространств, ранее освоенных империей, и главное — имперское самосознание. Они называют несколько предпосылок возрождения имперскости: неспособность построить подлинную федерацию, неясность русской национальной идентичности, страх перед региональной субъектностью, ресурсную примитивизацию экономики, зависимость элит от рентного контроля, культ стабильности, внешнеполитическую ностальгию по зоне влияния. Особенно точна их характеристика современного российского консерватизма как не столько сохранения лучшего, сколько «консервации практически всего — как хорошего, так и плохого», что было накоплено имперской историей. Это важная формула, потому что она помогает отличить христианское хранение Предания от политической консервации архаических механизмов господства. Предание живет через верность истине и покаяние; имперская консервация живет через страх перед будущим.

В то же время авторы показывают, что полноценный имперский ренессанс невозможен. Россия окружена более сильными центрами — Европой, Китаем, исламским миром; она экономически ослаблена, технологически зависима, не обладает привлекательной универсальной идеологией, не способна предложить соседям модель процветания и свободы, а ее территориальные приобретения становятся дорогими, токсичными и ограниченными. В этой части книга особенно ценна тем, что разрушает иллюзию всемогущества империи. Российская имперскость предстает не как признак силы, а как симптом неспособности к иной форме жизни. Авторы пишут, что «империя перешла от более развитой и масштабной формы к менее развитой и масштабной — но не перестала быть империей». Иначе говоря, постсоветская Россия для них является не новой национальной нормальностью, а сжатой, травмированной, внутренне обращенной империей, которая уже не может успешно расширяться, но продолжает подавлять федерализм, гражданскую субъектность и человеческий капитал внутри себя. В богословской перспективе это напоминает состояние ложной соборности: внешнее единство поддерживается не любовью, правдой и свободным согласием, а страхом, административной вертикалью и сакрализованной памятью.

Заключение книги возвращает читателя к главному вопросу: может ли Россия отделить себя от империи. Авторы не предлагают легкого рецепта. Они отвергают наивную веру в то, что простая смена политической верхушки автоматически создаст «прекрасную Россию будущего», и признают, что федерализация, гражданская нация или добровольное переучреждение государства сталкиваются с огромными историческими препятствиями. Но их итоговый тезис при этом не безнадежен. Они пишут: «Империи уходят, но народы остаются». Это, возможно, самая богословски плодотворная фраза книги. В ней содержится различение между народом как исторической, культурной и человеческой общностью и империей как политической формой, претендующей поглотить народное бытие. Для христианского сознания такое различение принципиально: народ не спасается через империю, Церковь не совпадает с государством, а достоинство человека не может быть принесено в жертву пространственному величию. Книга завершается не программой революции, а призывом к глубокому переосмыслению границ и содержания метрополии, к поиску такого будущего, в котором Россия перестанет быть имперской конструкцией и сможет стать правовым, человечески пригодным и исторически ответственным государством.

Наибольшую пользу эта книга принесет нескольким кругам читателей. Пастырям и церковным лидерам она поможет увидеть, как легко религиозная лексика, разговоры о духовных скрепах, исторической миссии и особом пути могут быть втянуты в политическую мифологию. Студентам богословия она даст материал для размышления о политической теологии, о границах христианского универсализма, о различии Церкви и империи, о соблазне сакрализации государства. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов на вопросы о «русском мире», православии, национальной идентичности и войне памяти, книга может дать строгий исторический каркас, позволяющий отличить веру от идеологии. Историкам Церкви она полезна как провокация к более тонкому изучению византийского наследия, московской политической религиозности, синодальной модели и советского квазимессианства. Политологам и специалистам по истории империй книга интересна сравнительным методом, а участникам богословского клуба — тем, что она заставляет говорить не только о прошлом, но и о нравственной ответственности христиан перед историческими мифами.

Сильные стороны труда очевидны. Прежде всего это редкая способность соединить длинную историческую перспективу с теоретической ясностью. Авторы не ограничиваются привычной схемой «царизм — революция — СССР — постсоветская Россия», а предлагают увидеть более глубокую преемственность политической формы. Второе достоинство — различение империализма и имперскости, позволяющее понять, почему внешняя экспансия и внутренняя несвобода в российской истории так тесно связаны. Третье достоинство — сравнительный подход: Россия постоянно сопоставляется с Римом, Византией, Монгольской империей, Британией, Францией, Испанией, США, что помогает избежать провинциального самоуникализирования. Четвертое достоинство — внимание к религиозным символам как историческим силам. Авторы, даже не будучи богословами в узком смысле, хорошо чувствуют, что идеи «Третьего Рима», православного мессианства, сакральной власти и цивилизационной исключительности не являются декоративными деталями, а работают как долговременные политические механизмы. Наконец, книга сильна своей интеллектуальной честностью: она не сводит все к одному правителю, одному режиму или одному заговору, а показывает историческую инерцию, в которой участвуют элиты, институты, память и массовые ожидания.

Однако именно масштабность замысла порождает и слабые стороны. Главная из них — опасность чрезмерной детерминированности. Тезис о том, что Россия никогда не существовала иначе как империя, аналитически силен, но он может слишком плотно закрывать пространство исторической альтернативы. Внутри русской и российской истории были не только линии имперского господства, но и линии общинного самоуправления, церковного сопротивления, монашеской свободы, мученичества, правозащитной совести, местной солидарности, интеллектуального европеизма и подлинного христианского универсализма, не сводимого к империи. Авторы знают о сложности истории, но их концепция иногда заставляет эти альтернативные линии звучать слабее, чем они заслуживают. С богословской точки зрения это особенно важно: история греховной политической формы не должна превращаться в онтологический приговор народу или церковной традиции.

Вторая серьезная критическая оговорка касается трактовки православия и византийского наследия. Авторы убедительно показывают политическое использование православных символов, но иногда недостаточно различают православие как догматическую, литургическую и аскетическую традицию и православие как элемент государственной идеологии. Между тем для богословского анализа это различие решающее. Концепция «Третьего Рима» не тождественна Символу веры, идея сакрального царства не тождественна евхаристической природе Церкви, а историческое подчинение церковных структур власти не исчерпывает православной экклезиологии. В книге сравнительно мало говорится о тех внутренних ресурсах христианства, которые противостоят имперской логике: о кенозисе Христа, о свободе совести, о пророческом обличении царей, о мучениках, о различии Царства Божия и царств мира сего. Поэтому богословский читатель должен читать книгу не как окончательный диагноз православной традиции, а как сильный анализ ее политической инструментализации.

Третья слабость связана с нормативностью европейской постимперской модели. Авторы справедливо показывают, что европейские метрополии после деколонизации смогли вернуться к национальному государству и затем к интеграции, тогда как Россия не смогла проделать аналогичный путь. Но иногда возникает ощущение, что европейский опыт выступает почти единственной мерой нормальности. Между тем и сами европейские империи оставили тяжелое наследие насилия, расизма, экономического неравенства и культурной травмы, а их постимперское преображение было далеко не только результатом мудрости, но и следствием поражений, давления, экономических изменений и исторической удачи. Для богословского клуба здесь важно удерживать нравственный баланс: критика российской имперскости не должна превращаться в романтизацию западных империй, а разговор о правовом государстве не должен заслонять вопрос о покаянии всех имперских традиций перед народами, которыми они владели.

Тем не менее итоговая оценка книги должна быть высокой. «Бесконечная империя» — труд не без спорных обобщений, но именно такие книги заставляют мыслить крупно. Она полезна не тем, что дает готовую богословскую формулу, а тем, что ставит перед церковным сознанием болезненный вопрос: что происходит с христианской верой, когда она становится языком имперского самооправдания? Можно ли говорить о православии, не различая Церковь и государство? Можно ли любить народ, не обожествляя его историческую государственность? Можно ли хранить память, не превращая ее в культ территории и силы? Авторы отвечают на эти вопросы как историки и политические мыслители; богословский читатель должен продолжить этот разговор глубже, обращаясь к Писанию, Преданию, опыту мучеников и нравственному учению Церкви. Именно поэтому книга заслуживает внимательного чтения в богословском клубе: она не заменяет богословия, но обнажает тот исторический материал, без которого современное богословие власти, народа, войны, империи и церковной ответственности рискует остаться абстрактным.