Абамелек-Лазарев - Пальмира - Археологическое исследование

Репринтное издание книги князя Семена Семеновича Абамелек-Лазарева «Пальмира. Археологическое исследование» представляет собой не просто возвращение редкого памятника русской востоковедческой науки XIX века, но и своеобразный акт культурной памяти, особенно значимый после разрушений, пережитых Пальмирой в XXI столетии. Перед нами труд, написанный не богословом и не церковным историком в узком смысле, однако для богословского клуба он оказывается неожиданно важным именно потому, что выводит читателя к тем слоям истории, без которых невозможно зрелое понимание библейского мира, раннехристианской ойкумены и драматического взаимодействия религии, империи, торговли, архитектуры и человеческой памяти. Книга 1884 года, включенная в московское издание 2019 года с вводной статьей Д. О. Швидковского, обращена к Пальмире как к месту, где материальная культура становится свидетельством не только эстетики и инженерного гения древности, но и религиозных ожиданий, политических амбиций, имперских конфликтов и культурных синтезов. Уже издательская аннотация задает ключ к чтению: Пальмира названа памятником Древнего Востока, где «соединилось художественное наследие великих держав Древнего Востока и Римской империи», а само переиздание получает дополнительный трагический контекст из-за разрушения памятников боевиками ИГИЛ и необходимости нового разговора о сохранении всемирного наследия. Для богословского читателя это особенно существенно: Пальмира не принадлежит непосредственно к центру библейского повествования так, как Иерусалим, Вифлеем, Назарет, Антиохия или Дамаск, но она находится в той самой географической и цивилизационной ткани, где библейская история перестает быть абстрактной духовной схемой и предстает как история дорог, водных источников, войн, торговых пошлин, языческих храмов, городских советов и погребальных обрядов.

Исторический контекст возникновения книги связан с эпохой, когда русская гуманитарная наука, особенно археология, византинистика, востоковедение и история искусства, стремительно выходила за пределы кабинетной компиляции и приобретала характер полевого исследования. Абамелек-Лазарев пишет в позднеимперской научной среде, где еще сохраняется романтическое очарование Востоком, но уже утверждается дисциплина точного описания: обмер, эстампаж, сопоставление надписей, проверка прежних публикаций, критика путешественников, работа с греческими, латинскими, арамейскими и библейскими источниками. Его книга стоит на границе двух типов знания: с одной стороны, это путевой очерк человека, который переживает древность эстетически и почти экзистенциально; с другой — это серьезное эпиграфическое исследование, кульминацией которого становится открытие огромной двуязычной тарифной надписи. Главная проблема, которую он пытается решить, формулируется в самом ходе книги: как среди пустыни мог возникнуть столь великолепный город, почему он стал точкой соединения Востока и Запада и каким образом его архитектурные и эпиграфические остатки позволяют восстановить устройство жизни, торговли, власти и религии древней Пальмиры. Авторский метод строится на соединении личного наблюдения, историко-филологической реконструкции и археологического инстинкта. Он доверяет глазу, но не ограничивается впечатлением; он читает древних авторов, но проверяет их камнем; он восхищается красотой руин, но постоянно спрашивает, что именно эта красота сообщает о праве, культе, экономике и политической судьбе города. Поэтому книга ценна не только как описание Пальмиры до катастроф XX–XXI веков, но и как свидетельство научного перехода от романтического паломничества к исторической археологии.

Вводная статья Швидковского расширяет смысл репринта и помещает труд Абамелек-Лазарева в рамку всемирной истории. Пальмира здесь описана как город не «чистой» культуры, а великого смешения; особенно выразительно звучит мысль о ней как о «мельнице», перемешивавшей зерна культур Востока и Запада, Юга и Севера и создававшей «единство человеческой цивилизации». Этот образ важен для всей книги, потому что он помогает понять, почему Пальмира не укладывается в простую классификацию: она не вполне греческая, не вполне римская, не вполне арамейская, не просто восточная и не просто эллинистическая. В богословском отношении такая постановка вопроса помогает освободиться от наивной схемы, где религиозная история мыслится как ряд изолированных традиций. Библейский мир и раннехристианская история рождались не в стерильном пространстве, а в мире, где торговый путь мог иметь не меньшее значение, чем царский указ, где храмовая архитектура впитывала чужие формы, где язык власти мог быть греческим, бытовая речь — арамейской, религиозная символика — смешанной, а административное право — римским. Швидковский напоминает и о библейском измерении Пальмиры-Тадмора, связывая ее с традицией о Соломоне, и о ее последующей судьбе: эллинизация, Рим, Зенобия, Диоклетиан, Юстиниан, арабское завоевание, забвение, новое открытие европейцами, разрушение в наши дни. Но его вступление не заменяет книгу Абамелек-Лазарева; скорее оно готовит современного читателя к восприятию старого текста как документа, который ныне читается после новой травмы. Если автор XIX века входил в «мертвый город» как исследователь и путешественник, то читатель XXI века входит туда уже с сознанием, что сама возможность видеть эти памятники в прежнем виде оказалась исторически хрупкой.

Первая глава Абамелек-Лазарева начинается с характерного для образованного русского человека XIX века восторга перед Востоком как колыбелью цивилизации. Его фраза «Ex oriente lux, там колыбель религии, науки и искусства» звучит сегодня несколько романтически и обобщенно, но в ней заключен нерв всей книги: Восток для автора не экзотический фон, а пространство первоистоков, где религия, знание и художественная форма еще не разошлись по современным дисциплинарным ведомствам. Путь к Пальмире описан подробно, потому что для автора дорога является частью понимания города. Он выезжает из Дамаска, проходит через оазис, пустыню, деревни, бедуинские стоянки, военные посты, источники, горные проходы; читатель постепенно чувствует, что Пальмира не может быть понята без пустыни. Город возникает не вопреки пустыне, а благодаря тому, что в пустыне всякая вода, всякая дорога, всякая остановка каравана получает стратегическое, экономическое и почти сакральное значение. Это обстоятельство важно для библеиста: многие ветхозаветные и раннехристианские тексты говорят о пустыне не как о пустоте, а как о пространстве испытания, перехода и зависимости от источника. У Абамелек-Лазарева нет прямой богословской медитации на эту тему, но его описание помогает ощутить, почему древний город у источников мог стать узлом истории.

Кульминацией первой главы становится въезд в Пальмиру через долину гробниц. Здесь путевой очерк достигает почти символической силы. Автор видит башни, стоящие в долине, на вершинах и скатах гор, и произносит одну из самых выразительных фраз книги: «Все мертво, кругом все пусто, нигде нет следа человека; настоящая долина смерти, по которой въезжаешь в мертвый город». Это не просто живописное описание; это ключевой экзистенциальный образ, в котором археология оказывается встречей с конечностью цивилизации. В богословском чтении здесь невольно возникает параллель с библейской темой тщеты имперского величия: города строятся, торговые пути богатеют, цари присваивают титулы, храмы наполняются дарами, но через века путешественник въезжает в долину смерти и читает обломки как последнюю книгу человеческой славы. При этом автор не превращает руины в морализаторскую иллюстрацию. Его поражает не только смерть, но и красота. Панорама города, колоннады, арки, храм Солнца, оазис, горы и вечерний свет описаны как явление почти сверхъестественной гармонии. Он не случайно говорит о «волшебном» освещении и о сочетании тонов, которое «не поддается описанию». В этом соединении смерти и красоты — одна из сильнейших сторон книги: Пальмира у Абамелек-Лазарева не музейный объект и не сухая сумма дат, а место, где красота переживает своих создателей и тем самым становится вопросом к человеку.

Дальнейшее содержание первой главы посвящено архитектурному описанию. Автор исследует храм Солнца, точнее храмовый комплекс, позднее связанный с Белом, его перистильный двор, стены, вход, колоннады, целлу, экседры, потолки, остатки зодиакальных и небесных изображений, арабские перестройки, следы мечети, асимметрию плана и возможную незавершенность сооружения. Особенно интересно его внимание к отклонениям от греко-римской нормы: вход расположен не так, как ожидалось бы от классического храма, окна нарушают привычный тип античного святилища, композиция кажется не вполне симметричной, декор соединяет разные традиции. Для истории религии это наблюдение чрезвычайно важно. Пальмирский храм свидетельствует о том, что религиозная архитектура эллинистического Востока была не механическим копированием Греции или Рима, а творческой адаптацией форм к местному культу и местной памяти. Абамелек-Лазарев задается вопросом, не является ли орел на звездном небе символом Баала, сравнивая его с Баальбеком, и этим невольно показывает, как в материальной культуре переплетаются небесная символика, локальные божества, восточные культы и имперский художественный язык. Для богословского клуба это может стать поводом к разговору о том, что христианство входило в мир, уже насыщенный сложными религиозными синтезами, а не в простую оппозицию «язычество вообще» против «веры вообще».

После храма автор переходит к полю развалин, большой колоннаде, триумфальным аркам, тетрапилону, гранитным монолитам, малым храмам, зданиям неопределенного назначения, мусульманскому кладбищу и погребальным башням. В архитектурном отношении он постоянно соединяет описание с исследовательской гипотезой. Его замечание «Нигде, может быть, в мире нельзя производить работ, обещающих столько результатов, как здесь» звучит как программа будущей археологии. Он видит, что город покрыт песком, но не полностью разрушен; материалы зданий, по его мнению, сохраняются на месте; население невелико и не перекрывает древнюю ткань поздней застройкой; значит, раскопки могут дать исключительные результаты. Это рассуждение показывает сильную сторону автора: он не только созерцает руины, но и понимает их как архив. Камень для него не мертв, пока он способен быть прочитан. Особенно важны страницы о гробницах. Абамелек-Лазарев замечает сходство пальмирских погребений с еврейскими гробницами, наличие саркофагов и мумий, напоминающих Египет, и делает вывод о «почти полном смешении погребальных обрядов нескольких религий». Это наблюдение имеет прямое значение для истории религиозного сознания: смерть, погребение и память о теле являются теми сферами, где религиозные представления проявляются особенно устойчиво. Пальмира оказывается городом, где даже смерть говорит несколькими культурными языками.

Вторая глава дает историческое объяснение увиденному. Автор начинает с библейского Тадмора, построенного Соломоном, ссылается на Писание, Иосифа Флавия и блаженного Иеронима, затем говорит о разрушении города Навуходоносором и о долгом молчании источников. С современной точки зрения его обращение к соломоновой традиции нуждается в большей критической осторожности, но для книги XIX века сама постановка вопроса вполне закономерна: библейский текст, античная историография и местное предание рассматриваются как взаимно освещающие свидетельства. Дальнейший ход главы посвящен торговому смыслу Пальмиры. Автор объясняет ее богатство тем, что город находился на перекрестке дорог между Месопотамией и Средиземноморьем, между Римом и Парфией, между верблюжьими караванами и колесными дорогами. Здесь важнейший переход от романтики к экономической истории: великолепие колоннад объясняется не только художественным вкусом, но и организацией караванов, монополией посредничества, пошлинами, безопасностью путей, перегрузкой товаров, дипломатией с пустынными племенами. Для богословского читателя эта часть особенно полезна тем, что возвращает религиозную историю в материальный мир. Ветхозаветные пророки, евангельские путешествия, апостольские миссии и раннехристианские общины существовали в мире дорог, налогов, таможен, имперских границ и торговых рисков. Абамелек-Лазарев, сам того специально не подчеркивая, показывает, что цивилизация не строится только на идеях; она нуждается в воде, защите, праве и доверии.

Центральная историческая линия второй главы — отношения Пальмиры с Римом и Парфией, затем возвышение Одената и Зенобии. Автор последовательно разбирает зависимость Пальмиры от Рима, письмо Германика, упоминание фалы Клавдии, посещение Адриана, изменение имени города, статус колонии, городские должности, сенат и народное собрание, архонтов, стратегов, финансовых чиновников, начальников караванов. Важнейшее достоинство этой главы состоит в том, что политическая история у автора не отрывается от эпиграфики. Он не просто рассказывает легенду о Зенобии, но помещает ее в административную и социальную среду города. Пальмира предстает не восточной сказкой, а республиканско-муниципальной структурой внутри имперского мира, способной порождать богатую элиту, военных лидеров и сложную дипломатию. Образ Зенобии написан с явным восхищением: автор подчеркивает ее военные и политические способности, образование, знание языков, связь с философом Лонгином, умение соединять строгость, роскошь и расчет. Но исторический вывод у него трезв: могущество Пальмиры было непрочным, потому что держалось на фикции согласия с Римом. Когда Зенобия вступила в прямой конфликт с Аврелианом, подвластные народы перестали воспринимать ее власть как продолжение римского порядка, и здание империи рухнуло. В этой мысли есть широкий историко-богословский смысл: политическая власть, потерявшая признанный порядок легитимности, оказывается куда более хрупкой, чем кажется на вершине военных успехов.

Финал второй главы связывает Пальмиру с церковной историей. После разрушения Аврелианом город уже не достиг прежней славы, но оставался пограничным пунктом, при Диоклетиане получил лагерь, позднее имел епископа Марина на Никейском соборе, был восстановлен Юстинианом и затем вошел в мир арабского завоевания. Эти страницы могли бы быть богословски развернуты значительно сильнее, но даже в кратком виде они напоминают о важной вещи: христианство приходит не только в великие столицы, но и в города, прежде сформированные языческим культом, торговлей и имперской инфраструктурой. Наличие пальмирского епископа на Никейском соборе помещает «мертвый город» из первой главы в живую карту кафолической Церкви IV века. Здесь возникает один из вопросов, которые книга оставляет читателю: как выглядело христианство в городе, где храм Солнца, память о Беле, римская администрация, арамейская речь и караванная экономика составляли столь глубокую культурную основу? Абамелек-Лазарев не отвечает на этот вопрос, потому что его интерес лежит в другой плоскости, но именно этим книга продуктивна для богословского обсуждения: она дает материал, из которого можно строить дальнейшее размышление о христианизации позднеантичного Востока.

Третья глава является научным центром труда. Здесь автор переходит к эпиграфическим результатам путешествия. Он честно признает, что специальные эпиграфические изыскания не входили в первоначальную программу, поскольку поездка имела обзорный характер, однако, зная богатство Востока надписями, он взял с собой сборник греческих надписей Ваддингтона. В этом эпизоде раскрывается подлинная научная добросовестность: исследователь идет по местности не как коллекционер впечатлений, а как человек, готовый сверять, искать, уточнять, исправлять и дополнять. Сначала он описывает находку в Кариятене, древней Назале, где пытается реконструировать христианскую надпись и осторожно связывает знак X с христианским символом, вспоминая гонения при Траяне и Марке Аврелии. Даже если современные специалисты могли бы спорить с этой реконструкцией, сама постановка вопроса важна: автор видит в мелком эпиграфическом фрагменте возможный след раннего христианского присутствия и понимает, что история Церкви часто сохраняется не в больших повествованиях, а в поврежденных буквах, случайно вмурованных в стены домов.

Главное открытие третьей главы — знаменитая большая двуязычная надпись, найденная близ развалин, называемых Сераем. Описание ее обнаружения написано почти как научная драма: маленький камень, выступающий из земли, две строки греческого текста, догадка, что это заголовок, затем раскопка огромной монолитной стелы с рамками и таблицами, полтора суток работы, узкая траншея, палящее солнце, эстампаж огромной поверхности, помощь А. В. Прахова, последующая работа В. В. Латышева и маркиза де Вогюэ. Это один из лучших фрагментов книги, потому что в нем виден труд науки в буквальном физическом смысле. Надпись оказывается тарифным законом Пальмиры, постановлением сената 137 года, двуязычным греческо-арамейским документом, регулирующим пошлины, торговые сборы, отношения купцов и откупщиков. В нем говорится, что многие облагаемые пошлиной статьи не были включены в прежний таможенный закон и взимались «сообразно закону и обычаю», из-за чего «часто по поводу этого порядка возникали пререкания между торговцами и сборщиками». Эта цитата ценна не только для экономической истории; она показывает живой нерв города, где право возникает из конфликта обычая и письменной нормы. Пальмира предстает не как романтическая руина, а как общество, способное юридически оформлять торговый оборот, публично фиксировать тарифы и ограничивать злоупотребления откупщиков.

Именно здесь книга приобретает особую значимость для богословской герменевтики истории. Древний город обычно входит в воображение читателя через храм, царицу, колоннаду или битву, но тарифная надпись открывает иной уровень: повозочный груз, верблюжий груз, шерсть, мирра, право заклания животного, пищевые продукты, деревни вокруг города, камилы, пастбища, судебные споры, императорские письма, местная юрисдикция. Это кажется прозаическим, но именно такая проза делает историю реальной. Богословие, если оно хочет мыслить воплощенно, не может презирать эту материальную сторону. Библейское слово о справедливости, торговле, весах, пошлинах, бедных, чужеземцах и властях звучит в мире, подобном Пальмире. Поэтому эпиграфическая глава Абамелек-Лазарева, внешне наиболее техническая, может оказаться для богословского читателя наиболее отрезвляющей: она учит видеть в древности не только символы, но и институты, не только культы, но и договоры, не только царей, но и сборщиков налогов. Приложенная статья маркиза де Вогюэ усиливает это значение, потому что показывает международный характер научной работы: русский путешественник находит и публикует памятник, французский ориенталист анализирует арамейский текст, другие специалисты помогают с чтением. Перед нами пример того, как культурное наследие становится общим делом науки, выходящим за национальные и конфессиональные границы.

Аудитория книги шире, чем может показаться. Пастырям она полезна не как источник готовых проповедей, а как лекарство от абстрактного обращения с библейской историей. Она помогает говорить о Писании в его реальном географическом и культурном окружении, понимать, что мир Библии — это мир империй, дорог, городов, языков, храмов и экономических отношений. Студенты богословия и библеистики найдут в ней материал для осмысления исторического фона Ветхого и Нового Заветов, особенно темы эллинистического Востока, арамейской среды, римского права и городской культуры. Историки Церкви обратят внимание на позднеантичные и византийские слои, на упоминание пальмирского епископа, на проблему христианизации городов с мощной языческой традицией. Искусствоведы и архитекторы увидят в книге один из ярких русских опытов описания восточно-эллинистической архитектуры. Миряне, ищущие интеллектуально честного разговора о вере и истории, могут получить от нее важный навык: не бояться материального свидетельства, не противопоставлять археологию духовному чтению, а видеть в камне и надписи форму исторической памяти. Но книга требует подготовленного читателя: старая орфография, плотные примечания, греческие и арамейские фрагменты, эпиграфическая аргументация и устаревшие научные гипотезы делают ее трудом не для беглого чтения, а для внимательного семинарского обсуждения.

Сильные стороны книги несомненны. Прежде всего, это редкое соединение литературной выразительности и научной конкретности. Абамелек-Лазарев умеет писать так, что читатель видит Дамасский оазис, пустынные переходы, бедуинские шатры, вечерний свет на руинах и грандиозный храмовый двор; но при этом он не растворяет науку в впечатлении. Он сверяет надписи, уточняет местоположение памятников, сравнивает прежние публикации, честно признает недостатки своих копий, благодарит коллег, привлекает специалистов и не скрывает трудностей чтения. Вторая сильная сторона — способность автора мыслить Пальмиру как целостный организм. Город у него состоит не из одного храма или одной легенды о Зенобии, а из дороги, воды, каравана, сената, налога, гробницы, колоннады, римской политики, арамейского языка и религиозного смешения. Третья сильная сторона — историческая интуиция: автор ясно понимает, что великолепие города объясняется его посреднической функцией между мирами. Четвертая — ценность самого свидетельства: книга фиксирует состояние памятников до многих позднейших разрушений и тем самым становится не только исследованием, но и документом утраченного вида Пальмиры. Пятая — ее культурное значение для русской науки: перед нами пример того, как русский исследователь XIX века входит в международный разговор о Ближнем Востоке не как пассивный читатель западных трудов, а как открыватель памятника первостепенной важности.

Однако конструктивная критика также необходима. Книга несет на себе черты своей эпохи. В ней ощущается ориенталистский взгляд XIX века, где местные жители часто появляются как фон, проводники, препятствие или этнографическая деталь, тогда как их собственная историческая память почти не получает самостоятельного голоса. Авторские суждения о Востоке, о «бедуинах», об арабских перестройках или о культурной деградации позднейших эпох иногда звучат слишком уверенно и иерархично для современного читателя. Археологический метод также принадлежит своему времени: автор замечательно чувствует значение раскопок, но еще не располагает тем стратиграфическим, антропологическим и междисциплинарным инструментарием, который сегодня считается обязательным. Его исторические реконструкции иногда слишком доверчиво опираются на позднеантичных авторов, а библейская традиция о Соломоне и Тадморе принимается в более прямом смысле, чем допустил бы современный историко-критический подход. Богословски книга оставляет без разработки многие темы, которые сама же поднимает: религиозный синкретизм Пальмиры описан через архитектуру и погребение, но почти не осмыслен как явление духовной истории; христианское присутствие упомянуто, но не раскрыто; переход от языческого города к византийскому и затем исламскому миру дан слишком кратко. Вводная статья 2019 года, при всей ее важности, местами окрашена современным политико-культурным пафосом, который нуждается в осторожном чтении и не должен подменять собственно научный анализ. Кроме того, репринт, насколько можно судить по представленному изданию, не снабжает старый труд полноценным современным критическим аппаратом, который помог бы читателю отличить устойчивые выводы от устаревших гипотез.

И все же эти ограничения не отменяют значения книги, а скорее помогают правильно определить ее жанр и место. «Пальмира» Абамелек-Лазарева — не современная археологическая монография в строгом смысле, не богословское исследование и не популярная история древнего Востока. Это историко-археологический труд переходного типа, где глаз путешественника, память образованного европейца, русская научная амбиция, эпиграфическая точность и почти религиозное благоговение перед древностью соединяются в цельный текст. Его главный богословский урок заключается не в прямых догматических выводах, а в воспитании исторического зрения. Он учит, что Бог действует в истории не среди отвлеченных идей, а среди городов, дорог, языков, империй, законов и человеческих тел; что память может быть вписана в камень и разрушена насилием; что культура, даже языческая, не перестает быть свидетельством человеческого стремления к порядку, красоте и бессмертию; что христианская история наследует не пустое пространство, а сложный мир, где уже существовали величественные формы религиозного воображения и общественного устройства. Когда автор в конце первой части спрашивает: «Каким образом мог возникнуть такой великолепный город среди пустыни? Почему смерть и опустошение сменили жизнь и роскошь, царствовавшую здесь?», он задает вопрос, выходящий за пределы археологии. Это вопрос о судьбе цивилизаций, о пределах человеческой славы, о памяти и забвении, о том, как материальные следы прошлого могут стать нравственным и духовным вызовом для настоящего.

Для публикации на сайте богословского клуба эту книгу стоит рекомендовать как труд, который расширяет интеллектуальный горизонт верующего читателя. Она не заменяет библейского комментария и не дает систематического богословия, но помогает увидеть историческую плоть мира, в котором формировалась позднеантичная религиозность и раннехристианская церковная география. Ее чтение особенно полезно в эпоху, когда древние памятники вновь становятся объектами идеологической борьбы, военного насилия и культурного присвоения. Пальмира у Абамелек-Лазарева — это не только руина прошлого, но и зеркало настоящего: как мы обращаемся с памятью, так мы раскрываем свое понимание человека, истории и святыни. В этом смысле репринт 2019 года делает старый текст неожиданно современным. Он возвращает нас к городу, который был «мертвым» уже для путешественника XIX века, но после новых разрушений стал еще более болезненным символом хрупкости наследия. И именно поэтому книга заслуживает внимательного богословского чтения: она напоминает, что христианская вера не призывает нас презирать руины чужих цивилизаций, но учит смотреть на них с трезвением, состраданием и благодарной памятью, различая в них одновременно величие человеческого дара, трагедию падшего мира и призыв хранить то, что еще может быть прочитано, понято и передано будущим поколениям.