Аблонди - Никаких назиданий!

Книга Альберто Аблонди «Никаких назиданий! Диалог между молодежью и епископом» принадлежит к тому редкому жанру церковной литературы, где пастырское слово рождается не как монолог сверху вниз, а как продолжение живой, рискованной и местами болезненной встречи. Уже само итальянское название, переведенное в русском издании как отказ от назидательности, задает тон всему произведению: перед нами не катехизис в обычном смысле, не сборник наставлений для юношества, не апологетический трактат против секуляризма, а документ пастырского опыта, в котором епископ Ливорно решается выйти из привычной роли говорящего и стать слушающим. Исторический фон книги легко узнаваем: Италия начала 1990-х переживает глубокий кризис доверия к институтам, политическим идеологиям, церковному авторитету, семье, школе и традиционным формам воспитания; молодежь, с одной стороны, уже не воспринимает Церковь как естественную среду, а с другой — не перестает искать смысл, дружбу, любовь, справедливость, подлинность и Бога. Русское издание, появившееся в постсоветской религиозной ситуации 1990-х годов, невольно усиливает актуальность книги: общество, заново открывающее религиозный язык, могло увидеть в ней не западный пастырский курьез, а модель разговора Церкви с поколением, которое не желает слушать «проповеди», но жаждет быть услышанным.

Главная богословская проблема, которую решает Аблонди, состоит не просто в том, как вернуть молодых людей в храм, и даже не в том, как защитить католическое учение перед лицом сомнений. Его вопрос глубже: может ли Церковь возвещать истину так, чтобы сама форма возвещения уже была свидетельством любви? Он исходит из убеждения, что истина не унижается, когда входит в диалог; напротив, именно в диалоге она перестает быть внешним предписанием и становится событием встречи. Поэтому его метод — не полемическое опровержение молодежных возражений, а пастырская герменевтика доверия. Он читает письма молодых людей как духовные документы, в которых даже грубость, раздражение, неверие, неверные формулировки и богословская неясность могут скрывать подлинный поиск. Аблонди не романтизирует молодежь, но и не судит ее по первому слову. Он воспринимает юношеское «не знаю», «не верю», «не хочу в церковь» не как окончательный приговор вере, а как симптом незавершенного становления личности. В этом смысле его пастырская аргументация опирается на несколько повторяющихся оснований: человек создан как личность, личность раскрывается через встречу, встреча требует слова, слово должно стать диалогом, а диалог в глубине своей является формой любви.

Предисловие Гаспаре Барбьеллини Амидеи важно не только как внешняя рекомендация книги, но и как богословский ключ к ней. Амидеи видит в Аблонди не церковного чиновника, снисходящего к молодежи, а духовного отца, который потому и способен быть отцом, что не пытается обладать детьми. Его мысль о «двойной муке» епископа — боли за отсутствующих и за тех, кто, находясь рядом, внутренне отсутствует, — вводит одну из центральных тем книги: современная молодость страдает не столько от избытка свободы, сколько от одиночества среди взрослых слов. Предисловие отвергает банальную формулу «проблема молодежи» и переводит разговор в плоскость общей антропологической болезни: существует проблема взрослых, утративших способность слушать и писать друг другу, проблема семей, где присутствие стало формальным, проблема Церкви, где проповедь не всегда становится общением. Амидеи очень точно замечает, что Аблонди действует в евангельской логике пастыря, ищущего не массу, а каждого. Это существенно: книга не строится на социологической типологии молодежи, хотя в ней присутствуют наблюдения о поколении; ее подлинная единица измерения — конкретное лицо, конкретное письмо, конкретная совесть.

Первая часть открывается авторским объяснением того, зачем епископу понадобился диалог с молодежью. Аблонди честно признается, что епископ много говорит, но не всегда ведет диалог. Это признание кажется простым, но в действительности оно имеет экклезиологическую глубину. Епископ, по самой природе своего служения, должен быть учителем, но если учительство превращается в однонаправленную речь, оно теряет пастырскую полноту. Поэтому Аблонди формулирует один из главных нервов книги: «одно дело говорить, другое — вести диалог». В этой фразе содержится критика не проповеди как таковой, а проповеди, утратившей обратную связь, переставшей быть началом общения. Он не отменяет назидание, но переопределяет его: настоящее назидание удачно тогда, когда оно не завершает разговор, а подстрекает к нему. Именно отсюда возникает письмо «Несколько шагов вместе», адресованное всем молодым людям Ливорно — близким и далеким, церковным и нецерковным, знакомым и неизвестным. Епископ разносит это письмо по школам, приходам, молодежным местам встреч, тюрьмам и общинам, тем самым превращая сам акт распространения текста в пастырский жест выхода.

Письмо «Несколько шагов вместе» является богословским центром всей книги. Оно начинается не с требования, не с заповеди и не с диагноза, а с желания пройти рядом. Аблонди сразу разрушает ожидаемый сценарий: молодежь думает, что ее ждет проповедь или назидание, но епископ хочет задать вопрос. Этот вопрос — «что вы ищете?» — соединяет юношескую неопределенность с евангельской сценой из Иоанна, где Христос обращается к ученикам, а затем к Марии Магдалине. Здесь важна не только библейская ссылка, но и пастырская интуиция: человек прежде всего не носитель проблемы, а ищущий. Аблонди произносит одну из самых емких антропологических формул книги: «человек — искатель». Поиск для него не недостаток веры, а ее условие; не знак духовной пустоты, а свидетельство того, что человек еще не омертвел в самодовольстве. Даже верующий должен искать, потому что Бог неисчерпаем, человеческая личность неисчерпаема, любовь неисчерпаема. В этой перспективе юность предстает не как опасная зона, которую надо как можно скорее дисциплинировать, а как особенно открытое время духовного вопрошания.

Дальнейший ход первой части строится как цепь писем и ответов. Юноши и девушки пишут о политике, неверии, церковном разочаровании, крещении, мессе, сексе, страхе смерти, дружбе, семье, абортах, войнах, социальной несправедливости, материальном богатстве Церкви, недоверии к священникам, одиночестве и желании быть полезными. Аблонди отвечает каждому так, будто речь идет не о типичном случае, а о единственной душе. В письме Филиппо, который называет себя мирянином, политически левым, но открытым к молитве и слову, епископ не пугается идеологической неоднозначности. Он видит в нем не угрозу католической идентичности, а человека, который верит в слово, солидарность и возможность совместного улучшения общества. Ответ Аблонди строится вокруг христианского понимания слова: человек не только пользуется словами, но в некотором смысле сам есть слово, а потому в глубине своей соотнесен с Богом-Словом. Эта мысль задает одну из линий всей книги: культура диалога не является внешней педагогической техникой; она укоренена в богословии Логоса.

В письмах Алессандро, Франческо и других ребят постоянно возвращается мотив отчуждения от Церкви после первого причастия, миропомазания или смены приходского священника. Аблонди отвечает здесь удивительно трезво. Он не отождествляет Церковь со священником, но и не позволяет превратить слабость священника в повод для ухода из общины. Его экклезиология проста, почти домашняя: Церковь больше своего служителя, священник — необходимое, но не единственное орудие Божиего действия, а христианин не существует вне «мы». Когда молодой человек жалуется на «уполномоченных» Бога, епископ не защищает духовенство корпоративно; он признает, что священники и епископы тоже люди, нуждающиеся в помощи, исправлении и братском участии. Здесь особенно сильно проявляется постсоборный пастырский стиль Аблонди: мирянин не пассивный потребитель церковных услуг, а ответственный член Тела, имеющий право и обязанность говорить со священником, критиковать, сотрудничать, строить общину.

Тема католичности раскрывается в ответе девушке, спрашивающей, что значит быть католиком. Аблонди начинает не с конфессиональных границ, а с христианского основания: быть католиком прежде всего значит быть христианином, встретить Отца через слова и служение Иисуса. «Католический» для него означает вселенский не как абстрактно-имперский масштаб, а как способность видеть достоинство во всех и во всем. Католик — не тот, кто защищает свою группу от других, а тот, кто умеет принимать миссию по отношению ко всякому встреченному человеку и одновременно принимать дар от него. В этой формуле особенно заметна внутренняя связь между католичностью и диалогичностью: вселенскость Церкви доказывается не территориальной распространенностью, а широтой любви.

Вопрос о крещении младенцев позволяет Аблонди раскрыть тонкое понимание свободы. Юный корреспондент возражает против крещения в младенчестве, считая, что такой выбор должен быть сознательным. Епископ не отвергает его интуицию, но переосмысляет ее: родители, давая ребенку язык, дом, родство, культуру, вправе и даже обязаны предложить ему религиозные ценности, если не превращают предложение в насилие. Крещение младенца в его ответе — не отмена свободы, а принятие ответственности за свободу, которая позднее должна быть обновлена личным выбором. Этот ответ характерен для всего Аблонди: он избегает как либерального индивидуализма, будто ребенок должен расти в духовном вакууме, так и авторитарного сакраментализма, будто совершенный обряд автоматически решает вопрос веры. Таинство требует последующего воспитания, а воспитание должно вести не к принуждению, а к зрелости.

Важной линией первой части становится критика церковной неподлинности. Молодые люди обвиняют Церковь в связи с политикой, в устаревших идеалах, богатстве, формальности, неумении говорить о реальных проблемах. Аблонди не отвечает оборонительно. Когда Марко говорит о «разлагающейся» Церкви, епископ признает боль этого слова, но предлагает перейти от осуждения к участию: если Церковь выглядит разложившейся, молодому человеку надо помочь ей стать закваской. Сильвии, критикующей материальные блага Церкви, он отвечает различением между художественным наследием, которое не сводится к хлебу, и реальной опасностью церковной скупости. Его фраза, восходящая к папе Иоанну, что когда мы любим, все становится лишним, а когда не любим, все необходимо, выражает ядро его социальной этики: проблема не только в наличии имущества, а в нехватке духа любви, который делает имущество доступным служению. Вместе с тем здесь заметна и возможная слабость его аргументации: он часто переводит структурную критику в нравственную плоскость личной щедрости, оставляя менее разработанными вопросы институциональной прозрачности, власти и системной ответственности.

Разговор о Библии и вере у Луки выводит книгу к теме бесконечного поиска Бога. Юноша спрашивает, достаточно ли Библии для познания Бога, как понимать Божие молчание, знает ли он настоящего Бога или лишь собственное представление о Нем. Аблонди отвечает, что Библии достаточно, но при трех условиях: нужен проводник, молитвенное чтение и время. Это очень точное пастырское замечание. Писание для него не справочник мгновенных ответов, а семя, которое вызревает в слушании. Подобным образом он говорит о сомнениях Серене, называющей себя неверующей: сомнения не являются врагом веры, если их лечить, а не запускать. Они возникают там, где предмет небезразличен. Это один из самых сильных аспектов книги: Аблонди умеет отличить неверие как честное страдание от равнодушия как духовной опасности.

Особенно выразительны письма, в которых молодые говорят о поиске себя и о мире тела. Сара пишет о потребности в осязаемости, объятии, телесной близости; епископ видит в этом не распущенность, а напоминание о забытом измерении воплощения. Он говорит, что тело в Церкви слишком часто предается забвению, что литургия не всегда дает телу возможность участвовать в молитве, что Бог явил Себя в теле и потому человеческая телесность не может быть богословски подозрительной. Этот ответ важен не только для темы молодежи, но и для христианской антропологии вообще. Аблонди отвергает дуализм, в котором душа молится, а тело лишь мешает; напротив, тело становится инструментом встречи, а Воплощение — основанием уважения к человеческой осязаемости.

Тема секса получает в конце первой части и во второй части особенно развернутую обработку. Аблонди отвечает Марко, обвиняющему Церковь в отсталости, парадоксально: Церковь не против секса, а за секс, но за секс в его красоте, полноте и долговечности. Он сравнивает сексуальное удовольствие с добрым десертом: удовольствие не грех само по себе; грех возникает там, где прекрасное извращается чрезмерностью, эгоизмом, вредом себе и другим. Секс, по Аблонди, прекрасен потому, что выражает не отдельную функцию тела, а всю личность мужчины и женщины, диалог тел, взглядов, слов, нежности, страдания, доверия и открытости новой жизни. Во второй части он усиливает эту мысль различением между «заниматься любовью» и творить любовь. Сексуальность должна быть не эпизодом потребления, а языком целостной любви. Здесь Аблонди удачно соединяет мораль с антропологией: он не начинает с запретов, а показывает, какую красоту защищает церковное учение. И все же критически можно заметить, что ответы о контрацепции и добрачных отношениях иногда остаются слишком общими; епископ предлагает высокий идеал любви, но не всегда подробно сопровождает тех, кто уже находится в сложных, неоднозначных, травматичных ситуациях.

Вторая часть книги представляет собой тематическое осмысление писем и придает всему материалу богословскую связность. Раздел «О себе» не является автобиографическим отступлением, а служит демонтажем ложной сакральной дистанции. Епископ говорит о себе как о человеке, христианине, грешнике, служителе, сеятеле и друге. Он подчеркивает, что епископский «пропуск» в рай недействителен: перед Богом он должен будет предстать не как носитель сана, а как христианин, ответственный за свое призвание. Эта часть особенно ценна для церковного самопонимания, потому что автор не разрушает священное служение, но очищает его от клерикального ореола. Епископ передает не свои богатства, а дары, подписанные Богом; он сам нуждается в слове, таинствах, общине, прощении. Поэтому его близость к молодежи не популистская, а богословски обоснованная: пастырь не перестает быть братом.

Раздел о страхе показывает Аблонди как тонкого духовного психолога. Он замечает, что молодые мало говорят о страхе, но это молчание само по себе выразительно. Юность для него — рождение, а всякое рождение сопровождается болью, утратой прежней защищенности и тревогой перед будущим. Он анализирует «норы», в которые человек прячется: дом, компания, холостяцкая замкнутость, даже собственная внутренняя изоляция. Страх возникает перед дарами, потому что дар требует ответственности, и перед нуждами других, потому что они не позволяют закрывать глаза. Особенно глубок его разбор страха возраста, жизни и смерти. Молодой человек может чувствовать себя старым в двадцать лет, если не понимает, что каждый возраст имеет свою благодать. Страх жизни преодолевается вопросом об истоке: кто не знает, откуда пришел, не знает, куда идет. Страх смерти Аблонди не замалчивает; он говорит о ней как о переходе, трудном, но не бессмысленном. Самая сильная мысль раздела состоит в том, что страх — это не столько отсутствие мужества, сколько отсутствие любви. Поэтому путь исцеления начинается с принятия себя, своих даров и немощей, а затем ведет к принятию другого и Бога.

Раздел о дружбе является, возможно, самым теплым в книге. Аблонди видит в дружбе не юношескую сентиментальность, а фундамент зрелости. Друг — это тот, кто входит в жизнь другого с тактом и не оставляет его неизменным; дружба есть диалог жизней, школа призвания, основание брака, священства, монашества, труда и церковной общины. Епископ замечает, что слово «друг» не терпит отрицательного прилагательного: плохой друг уже не друг. Он критикует семью, школу и церковную катехизацию за то, что они часто передают знания и нормы, но не учат дружить. Особенно важна его мысль о группе: молодежная компания может стать школой жизни и общиной, но может превратиться в «групповое одиночество», если люди собираются только потому, что боятся быть собой. Настоящая группа учит не сходству, а любви к различиям.

Раздел о семье, сексе и браке строится вокруг образа семьи как художественной мастерской любви. Аблонди не идеализирует современную семью: она уже не насильница, но часто собственница, удобная гавань, место задержки, а не созревания. Молодые дольше остаются в родительском доме, но это не всегда помогает им стать взрослыми. Христианский брак он понимает не как религиозное благословение уже готового союза, а как творческое подражание любви Христа. Супруги — художники, которые в конкретных обстоятельствах воплощают образец Христовой любви. Отсюда его принцип «не вырезать» из человека отдельную часть: нельзя желать только тело без души, настоящее без прошлого, удовольствие без ответственности, интимность без горизонта. Любовь должна идти дальше себя, иначе она превращает другого в зеркало собственного одиночества.

Раздел о Церкви является наиболее экклезиологически насыщенным. Аблонди начинает с того, что молодежь часто путает Церковь с храмом, учреждением, духовенством или набором обрядов. Поэтому он предлагает изменить вопрос: не «что такое Церковь?», а кто она. Его ответ — «Церковь — это семья». Этот образ позволяет ему соединить несколько богословских утверждений: Бог — Отец, Христос делает людей братьями, Церковь свята по дару Духа и грешна по своим членам, достоинство в ней измеряется не положением, а любовью. В этой семье нет хозяев в лице священников; папа, епископ, священник, ребенок, бабушка, трудящийся принадлежат к ней с равным достоинством, хотя служения различны. Он объясняет вселенскую, епархиальную и приходскую Церковь как разные масштабы одной семьи, а также защищает необходимость структур и денег, различая употребление средств и злоупотребление ими. Самый красивый образ в этом разделе — Церковь как сосуд с водой жизни и как дорожный знак: сосуд может быть бедным и даже грязным, знак может быть кривым, но через них передается направление и дар.

Последний раздел, посвященный Богу, собирает все линии книги. Аблонди начинает с предостережения: говорить о Боге значит снять обувь, как Моисей перед неопалимой купиной, потому что здесь мы входим не только в тайну Божества, но и в священную глубину человеческой личности. Он осторожен в слове «атеизм»: многие люди отвергают не Бога, а ложные образы Бога, которые им предложили верующие. Он различает тайну и противоречие разуму: тайна не уничтожает разум, а превосходит его, как море превосходит ведро, хотя в ведре может быть настоящая морская вода. Он говорит о подростковом отрыве от семейной веры, о моральных требованиях, которые кажутся угрозой свободе, о псевдонаучном рационализме, желающем доказать Бога как формулу. Но все эти трудности ведут к главному ответу: Христос пришел открыть, что «Бог есть Отец и вместе Друг». Это не сентиментальная формула, а вершина книги. Бог как Отец дает происхождение, достоинство и направление; Бог как Друг входит в свободу, диалог и доверие. Поэтому Бог не отменяет трудности магическим вмешательством, а дает надежду и ответственность строителя собственной судьбы.

Наибольшая сила книги — в ее редкой пастырской честности. Аблонди не боится молодых людей и не боится их вопросов. Он не притворяется, что все ответы просты, но и не отказывается от церковного учения ради симпатии аудитории. Он умеет говорить о догматических темах — Боге, Церкви, таинствах, грехе, браке, свободе, Писании — языком, который не упрощает истину до лозунга. Его дар состоит в том, что он возвращает богословию человеческий голос. В книге очень сильна антропология дара: человек не только нуждается, но и сам является даром; молодость не только принимает помощь, но и помогает Церкви искать Бога и человека. Отсюда вырастает прекрасная формула, прозвучавшая в одном из писем и подхваченная епископом: «Евангелие сегодня это мы». Она могла бы быть опасной, если бы означала замену Христа человеческим опытом; у Аблонди же она означает, что Евангелие должно стать живой плотью сегодняшних отношений.

Книга особенно полезна пастырям, катехизаторам, преподавателям религии, руководителям молодежных групп и родителям. Пастыри найдут в ней пример того, как отвечать не на «вопросы молодежи» вообще, а на конкретную боль конкретного человека. Студенты богословия увидят здесь практическую экклезиологию после Второго Ватиканского собора: Церковь как община, семья, диалог, служение, сакраментальный знак любви Божией. Миряне, ищущие интеллектуальных ответов, получат не систематический трактат, но честные входы в темы веры, сомнения, свободы, тела, дружбы и молитвы. Родители могут прочесть эту книгу как обличение взрослой невнимательности: дети не всегда отвергают ценности, часто они отвергают форму, в которой эти ценности были им навязаны без любви. Молодые читатели, если их не отпугнет несколько устаревший контекст 1990-х, могут почувствовать главное: Церковь в лице такого пастыря не только говорит о них, но говорит с ними.

Конструктивная критика, однако, необходима. Во-первых, эпистолярный жанр делает книгу живой, но неизбежно повторяющейся. Одни и те же мотивы — поиск, диалог, община, дружба, дар, семья — возвращаются так часто, что читатель, ожидающий строгой систематики, может почувствовать усталость. Во-вторых, Аблонди иногда слишком быстро переходит от социальных и институциональных вопросов к нравственно-личностным. Когда молодежь говорит о богатстве Церкви, политических связях, формальности духовенства, злоупотреблении властью, он отвечает глубоко и благородно, но не всегда достаточно структурно. Его язык семьи помогает преодолеть отчуждение, но может сгладить реальные конфликты власти, ответственности и прозрачности. В-третьих, его ответы по сексуальной этике богословски красивы, но местами оставляют практические вопросы без полного сопровождения; высокий идеал «творить любовь» нуждается в более подробной педагогике для тех, кто уже живет в опыте падений, травм, давления среды или семейной нестабильности. В-четвертых, книга почти не анализирует различие между молодежью церковной и радикально внецерковной: большинство писем, даже критических, все же сохраняют некоторую связь с католической культурой. Поэтому модель Аблонди может потребовать адаптации там, где религиозная память почти полностью утрачена.

И все же эти слабости не отменяют главного достоинства труда. «Никаких назиданий!» — книга не о молодежной политике Церкви, а о духовной этике разговора. Она показывает, что пастырь должен не только иметь ответы, но и уметь создавать пространство, в котором человек решается задать настоящий вопрос. Аблонди не снижает высоту христианства, но меняет позицию говорящего: он становится рядом, чтобы пройти несколько шагов вместе. В этом жесте заключена глубокая богословская правда. Бог, открытый во Христе, не послал человечеству отвлеченное наставление с небес, а вошел в человеческую дорогу, плоть, слово, дружбу, страдание и смерть. Поэтому церковное возвещение, если хочет быть христологичным, не может ограничиться приказом. Оно должно стать встречей. Именно это и делает книгу Аблонди ценной для богословского клуба: она побуждает обсуждать не только молодежь, но и сам стиль церковного мышления, не только содержание веры, но и форму ее передачи, не только истины, которые Церковь хранит, но и любовь, без которой истина перестает быть узнаваемой как евангельская.