Абраменкова - Игры и игрушки наших детей

Книга Веры Абраменковой «Игры и игрушки наших детей: забава или пагуба? Современный ребенок в “игровой цивилизации”» принадлежит к тому типу православной публицистики рубежа 1990-х и 2000-х годов, в котором тревога о детстве соединяется с опытом академической психологии, церковной педагогики и культурной критики. Это не только книга о том, какие игрушки покупать или не покупать ребенку; это попытка увидеть в детской игре духовно-антропологическую проблему, то есть вопрос о том, как формируется личность, как ребенок учится различать живое и мертвое, добро и зло, любовь и обладание, общение и манипуляцию. Уже издательская аннотация задает предельную серьезность интонации: игрушка, по мысли автора и составителей, может «навредить душе ребенка», «стать врагом семьи» и приучить человека «не жить, а играть в жизнь»; книга издана в церковном контексте, с благословения Патриарха Алексия II, и включает не только текст Абраменковой, но и материалы священников Владислава Свешникова, Павла Великанова и Александра Дубинина, что делает ее одновременно психологическим очерком, пастырским предупреждением и практическим пособием для родителей.

Исторический контекст книги принципиально важен. Она появляется в постсоветской России, где после десятилетий идеологической регламентации рынок внезапно открылся для массовой западной игрушки, телевизионной культуры, видеопродукции, компьютерных игр, электронных брелков, агрессивной рекламы и новой потребительской мифологии. Взрослые, только что освобожденные от одной формы принудительной идеологии, оказались в другой зависимости — от рынка, развлечения, экрана, азарта, виртуальности. Именно поэтому Абраменкова начинает не с детей, а со взрослых: «Современная “игровая цивилизация” по сути своей — проявление неоязычества», в центре которого, по ее мысли, стоит обожествление кумиров и собственных страстей. Эта формула задает главный богословский нерв книги: игра перестает быть ограниченной областью детского становления и превращается в образ жизни взрослого человека, который уклоняется от реальности, ответственности, покаяния и общения. Вопрос «мы играем, а не живем?» звучит здесь не как культурологическая метафора, а как духовный диагноз: когда человек предпочитает квазиреальность подлинному бытию, он фактически отказывается от труда любви, от принятия мира как творения Божия и от другого человека как живой личности.

Предисловие протоиерея Владислава Свешникова резко усиливает эту перспективу, помещая проблему игры в горизонт духовной брани. Его мысль строится на ясной альтернативе: либо дети смогут воспринять и применить в жизни начала христианского учения, либо греховные воздействия мира победят. Мир детской игры и игрушки назван при этом «второстепенным, но очень значимым» пространством борьбы; игрушка определяется как «представление о жизни», «квазижизнь», которая сама по себе может быть этически нейтральной, но становится опасной, когда игра занимает ведущее место в жизни человека. Важна не только суровость предисловия, но и его догматическая предпосылка: человеческая личность не сводится к психике, вкусам, привычкам и социальным ролям; она стоит перед Богом, а потому всякая культурная практика, даже такая малозначительная на вид, как покупка куклы или игровая приставка, может участвовать либо в воспитании сердца, либо в его повреждении. С этой точки зрения книга не столько демонизирует игру вообще, сколько требует вернуть игре ее меру: игра должна служить жизни, а не подменять ее; должна вводить ребенка в общение, труд, красоту и сострадание, а не отучать от реальности.

Основной метод Абраменковой можно определить как соединение православной антропологии, возрастной психологии, этнографии детства и публицистической диагностики современной массовой культуры. Она не ограничивается богословскими декларациями и не сводит разговор к моралистическим запретам. Напротив, в книге постоянно чередуются культурно-исторические наблюдения, психологические эксперименты, описание магазинного ассортимента, анализ компьютерных игр, размышления о детском фольклоре, практические критерии выбора игрушки, рекомендации по созданию домашнего игрового пространства и приложения с материалами священников. Эта композиция делает книгу неровной в жанровом отношении, но именно эта неровность отражает ее задачу: автор хочет не написать узкую научную работу, а дать взрослому читателю «компас» в мире игры, где утрачены очевидные ориентиры. Внутренняя логика книги развивается от диагноза «игровой цивилизации» к анализу распада традиционной детской игры, затем к критике игрушечной индустрии и экранной культуры, после чего следует позитивный проект: возвращение фольклора, совместной игры, ручного труда, песочницы, домашнего кукольного театра и молитвенного отношения к воспитанию.

В первых главах Абраменкова противопоставляет традиционное понимание игры современной игровой инфляции. В русской культуре, как она показывает, игра имела свое место: она была связана с праздником, забавой, свадьбой, детской автономией, но взрослый «игрок» или «игрун» уже воспринимался подозрительно, как человек, захваченный страстью или лицедейством. Детям же, напротив, признавалось право на собственный игровой мир; даже пространство крестьянской избы, по наблюдению автора, выделяло ребенку особое место — полати, верхнюю, почти «небесную» зону дома. Этот образ особенно важен: традиционная культура не превращала ребенка в центр вселенной, но оставляла ему область свободного символического действия, где он мог расти телесно, умственно и духовно. Современный ребенок, по Абраменковой, оказывается в парадоксальной ситуации: игрушек стало больше, развлечений больше, экранов больше, а подлинной игры меньше. Она формулирует это почти биологическим образом: если бы птицы перестали петь, зайцы прыгать, а бабочки летать, это показалось бы катастрофой; так же тревожно, что дети «перестают играть». Но речь идет не об исчезновении занятости, а о падении качества игры: она становится невеселой, агрессивной, индивидуалистичной, теряет правила, общий смысл и связь с образом взрослости.

Вопрос «зачем нужна игра ребенку?» раскрывается автором с опорой на классиков отечественной психологии. Игра названа школой произвольного поведения, школой морали в действии и ведущей деятельностью дошкольного возраста. Особенно значима формула «игра — школа морали в действии»: она позволяет Абраменковой перейти от педагогики к богословской антропологии. Нравственность для нее не есть набор абстрактных объяснений, которые взрослый вкладывает в ребенка словесно; нравственность должна быть прожита, телесно и эмоционально усвоена, проверена в отношениях. Сказка и игра позволяют ребенку поставить себя на место другого, пережить чужую боль и чужую радость, научиться терпению, смирению, помощи, самоограничению. В этом смысле игра оказывается не побочным украшением детства, а первичной лабораторией любви к ближнему. Именно здесь автор делает один из самых сильных ходов: она показывает, что христианская заповедь любви может быть исследована психологически, не будучи сведена к психологии. Эксперимент с «железной дорогой», где дети должны вести локомотив по участкам пути, демонстрирует, что в ситуации общего дела они начинают заботиться друг о друге, переживать ошибки и успехи товарища, помогать, предостерегать, утешать. Но стоит превратить совместную деятельность в параллельное выполнение индивидуальных заданий, как сочувствие исчезает: дети «рядом, но не вместе». Эта короткая формула чрезвычайно точно описывает не только эксперимент, но и болезнь современной культуры, где физическая близость не гарантирует общности, а множество контактов не создает общения.

Одна из наиболее тонких и богословски интересных частей книги посвящена не состраданию, а сорадованию. Абраменкова справедливо замечает, что педагогическая культура обычно учит жалеть страдающего, помогать слабому, утешать печального, но гораздо меньше говорит о способности радоваться благополучию другого. Между тем именно здесь обнаруживается глубинная борьба с завистью. Автор привлекает святоотеческую традицию, цитирует Авву Дорофея, Иоанна Златоуста, Тихона Задонского, апостольский гимн любви из 1 Кор. 13 и делает важный вывод: сорадование как антизависть является не просто социальной нормой, а высшей христианской способностью. Ее невозможно механически «натренировать»; к ней можно лишь воспитываться через любовь, смирение и участие в общей радости. Эксперимент с наградой показывает трагическую хрупкость детской сорадости: в первый раз дошкольники могут искренне трудиться ради приза товарища, но при повторении опыта часто появляется зависть, выраженная языком справедливости: «у него и так уже один лишний». Абраменкова видит здесь не просто возрастную особенность, а проявление поврежденности человеческой природы, которая по мере взросления и рационализации может утрачивать естественную радостную открытость. Ее фраза, приведенная через поэтическую формулу, «сострадают люди, сорадуются — ангелы», выражает один из ключевых догматико-педагогических тезисов книги: воспитание должно не только сдерживать жестокость, но и хранить способность ребенка к независтливой радости.

Раздел о мальчиках и девочках сегодня читается двойственно. С одной стороны, Абраменкова тонко замечает, что игра всегда несет образ пола, будущей взрослости, телесности и социальной роли. Она видит проблему там, где мальчик полностью уходит в кукольное баюканье, а девочка — в агрессивные, разрушительные сценарии, и призывает мягко поддерживать формы поведения, соответствующие мальчишескому и девичьему миру. С другой стороны, ее объяснения различий между мальчиками и девочками, особенно предположение об исторической мужской коалиционности и женской индивидуализированности, требуют осторожного чтения. Для богословской антропологии важно не превращать культурно-исторические схемы в жесткие природные предписания. Но даже там, где аргументация выглядит спорной, общий вывод автора сохраняет силу: ребенок не воспитывается в пустоте; он через игру примеряет формы отношений, образы мужественности и женственности, способы заботы, состязания, солидарности, ответственности. Поэтому игрушка никогда не бывает абсолютно нейтральной: она предлагает не только предмет, но и сценарий человеческого существования.

Далее книга переходит к истории и символике игрушки. Традиционная игрушка предстает как мудрое средство народной педагогики, передающее трудовые навыки, семейную память, чувство рода, красоту материала, меру вещи и тепло рук. Особенно выразителен образ куклы: в народной культуре она связана с продолжением рода, материнством, семейным укладом, заботой. Отсюда становится понятна острота критики Барби, которую Абраменкова рассматривает не как безобидную модную куклу, а как знак подмены архетипа материнства архетипом потребительской сексуальности. Эта критика может показаться чрезмерной, но ее богословское основание ясно: детская кукла должна открывать девочке возможность заботы о малом и слабом, а не вводить ее в мир самопрезентации, обладания вещами, конкуренции и «бой-френдов». Тот же подход применяется к игрушкам-монстрам, «суперменам», киллерам, наручникам, дубинкам, демонизированным мягким игрушкам. В «путеводителе по магазину игрушек» автор не просто перечисляет плохие товары, а фактически проводит духовную герменевтику вещи: чему она учит, какой образ человека несет, какие чувства пробуждает, к какому будущему приучает. Ее критерий прост: игрушка должна развивать способность к заботе, терпению, красоте, совместности и творчеству, а не страсти гнева, тщеславия, блуда, наживы и агрессии.

Глава о тамагочи и электронных игрушках важна тем, что она переносит разговор от внешне страшного к внешне милому. Тамагочи не выглядит демоническим чудовищем; напротив, он как будто учит заботе. Но Абраменкова показывает, что виртуальная забота может воспитывать не любовь, а ее симулякр. Ребенок нажимает кнопки вместо того, чтобы вступать в живой контакт; переживает смерть электронного существа, но затем привыкает «родить нового»; учится реагировать на сигнал устройства, а не на живую потребность ближнего. Здесь автор предвосхищает многие более поздние разговоры о цифровой зависимости и искусственной эмоциональности: виртуальный объект требует внимания, но не открывает тайны другой личности; он вызывает привязанность, но не воспитывает ответственности перед живым существом. В богословском отношении эта мысль чрезвычайно значима: любовь невозможна без реальности другого, без его свободы, хрупкости и невозвратимости. Если смерть можно отменить кнопкой, если «любовь» можно перезапустить, если общение сводится к реакции на сигнал, то ребенок постепенно утрачивает чувство онтологической серьезности жизни. Поэтому пословица автора «пришла вирта — отворяй ворота» звучит не как технологический консерватизм, а как предупреждение о входе в мир, где символ отрывается от бытия.

Самая полемически напряженная часть книги посвящена компьютерным играм и Экрану. Абраменкова признает, что компьютер сам по себе не является ни добрым, ни злым, а обучающие программы и симуляторы могут быть полезны. Но подавляющее большинство игр конца 1990-х годов, особенно «Doom»-подобные стрелялки, драки, ролевые приключения и стратегии, она рассматривает как опасное сочетание физического вреда, психического напряжения и духовной деформации. Ее описание «Doom»-игры, где вопрос ставится как «либо он, либо они», раскрывает центральную претензию: ребенок привыкает воспринимать мир как лабиринт угроз, где другой существует как мишень, соперник, монстр или ресурс. В играх-единоборствах, по ее наблюдению, эстетизируется увечье; в стратегиях ребенок воображает себя властителем истории; в ролевых демонических сюжетах происходит привыкание к аду как игровому пространству. Главная тревога автора связана не только с насилием, но с перестройкой сознания и совести, с тем, что она называет духовным вредом: игра приучает к безбожному мировоззрению, страстям гнева, зависти, блуда, сребролюбия и гордости.

Разделы об Экране расширяют критику компьютерных игр до критики всей визуальной цивилизации. Экран — телевизор, видеомагнитофон, компьютер — пишется автором с прописной буквы не из уважения, а как знак идола, вытесняющего Бога, родителя, книгу, двор, сверстника, реальное событие. Здесь Абраменкова говорит об «информационном тоталитаризме» и «клиповом сознании», противопоставляя созерцанию и размышлению поток образов, который не столько сообщает ребенку сведения, сколько конструирует его картину мира. Сильнейшим местом книги является анализ духовных подмен: мозаичность вместо целостности, китч вместо красоты, легкое отношение к жизни и смерти вместо благоговения, ранняя эротизация вместо целомудрия, инокультурные шаблоны вместо родной традиции. Не все эти противопоставления одинаково убедительны, и некоторые из них несут печать культурной оборонительности своего времени, но богословский принцип ясен: зрение не нейтрально; «светильник для тела есть око», и то, чем питается детское око, формирует внутреннюю светлость или темноту. Поэтому критика Экрана в книге не сводится к запрету телевизора и компьютера; она выражает более глубокую тревогу о том, что ребенок лишается способности видеть мир как творение Божие, а человека — как ближнего.

Интересен эксперимент «Робинзон», в котором детям предлагается представить себя на необитаемом острове и выбрать, что они заказали бы по рации. Варианты включают сладости, книги, игрушки, радио, телевизор, компьютер, видеомагнитофон, сверстника, маму, папу. Абраменкова признает, что потребность в человеческом общении в целом остается сильной, но обращает внимание на тревожный факт: у младших детей ценность Экрана может становиться чрезвычайно высокой, иногда конкурируя с родительским присутствием. Это наблюдение не столько статистически строго, сколько символически точно. Ребенок, который в ситуации одиночества выбирает экранную среду, уже воспринимает технику не как инструмент, а как заменитель мира. Здесь авторская мысль достигает культурно-пророческой силы: еще до смартфонов, социальных сетей и персональных экранов она увидела возможность новой антропологии, в которой человек с раннего возраста учится жить через посредника, предпочитая управляемую виртуальность непредсказуемой встрече с живым человеком.

После резкой критики книга делает важный поворот: «Что вместо?» Это, пожалуй, самая ценная часть труда, потому что она не оставляет читателя в панике перед демонизированным рынком, а предлагает положительную педагогическую программу. Абраменкова говорит о необходимости заново научить детей «просто играть». Здесь возникает тема воссоздания игровой традиции: групповые подвижные игры, детский фольклор, считалки, заклички, пальчиковые игры, домашние игрушки, народные промыслы, природные материалы, песок, палочки, шишки, лоскутки. Она предлагает оценивать игрушку по медицинским, педагогическим, психологическим, нравственным и эстетическим критериям, но главное формулирует в одной из самых теплых фраз книги: «никакие даже самые замечательные игрушки не заменят вашему ребенку насыщенного и содержательного общения с вами». Эта мысль снимает соблазн заменить воспитание правильной покупкой. Православная педагогика в книге оказывается не технологией отбора предметов, а восстановлением общения: родитель должен не только запрещать, но играть, мастерить, рассказывать, петь, молиться, быть рядом.

Раздел о детском фольклоре и субкультуре углубляет эту положительную программу. Ребенок, по Абраменковой, живет в двух мирах: вертикальном мире отношений «взрослый — ребенок» и горизонтальном мире «ребенок — ребенок». Современная культура разрушает оба: взрослый часто отсутствует духовно, хотя физически находится рядом, а детское сообщество лишено двора, общих игр, передачи традиции от старших детей младшим. Возвращение «горелок», домашних игр, пальчикового театра, песочницы и ручного изготовления игрушек имеет поэтому не декоративное, а антропологическое значение. Песочница описывается как возможность создать трехмерную картину мира, выразить внутренние конфликты, страхи, отношения, а затем постепенно гармонизировать их через совместное моделирование. Особенно ценно, что автор предлагает христианские сюжеты для песочной игры — Рождество, притчу о блудном сыне, притчу о милосердном самарянине. Это показывает, что для Абраменковой православное воспитание не должно быть только словесным наставлением; оно может становиться телесным, образным, творческим переживанием евангельского смысла.

Приложения усиливают главный корпус книги, но также выявляют его жанровую неоднородность. Текст священника Павла Великанова о компьютерных играх переносит разговор в область православной аскетики и понятия прелести: виртуальная реальность трактуется как искусная ложь, усвоение которой повреждает сознание, а состояние игрока сопоставляется с мечтательностью, разгорячением крови и зависимостью. Сравнительная таблица наркотиков и компьютерных игр выглядит сегодня спорно в медицинской строгости, но ясно передает пастырский страх перед зависимостью, которая разрушает волю и любовь к ближним. Материал священника Александра Дубинина о телевидении, названном «домашним идолом», продолжает тему экранного пленения семьи: телевизор занимает место домашнего центра, вокруг которого собираются люди, но не образуется настоящая общность. Практические приложения о самодельных игрушках, пальчиковом театре, «Ангелочке», игре «Горелки», домашних играх и молитвах переводят книгу из регистра обличения в регистр ремесла и церковного быта. Это важно: авторы не хотят, чтобы читатель только испугался; они хотят, чтобы он начал делать — мастерить, играть, возвращать детям живое пространство.

Наибольшую пользу книга может принести нескольким группам читателей. Родителям она полезна как пробуждение внимания: после чтения уже трудно купить игрушку автоматически, не спросив, какие чувства и сценарии она несет. Пастырям и катехизаторам труд может помочь увидеть, что духовное воспитание ребенка начинается не только с молитвенного правила и воскресной школы, но с того, во что он играет, какие образы любит, какие сюжеты повторяет. Студентам богословия, педагогики и психологии книга интересна как пример православной рецепции возрастной психологии и культурной критики; она показывает, как понятия сострадания, зависти, сорадования, страсти, прелести, идолопоклонства могут быть соотнесены с конкретными практиками детской жизни. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов на тревогу о современном детстве, книга дает язык для различения: она помогает понять, почему проблема не сводится к тому, «много» или «мало» ребенок играет, а касается качества игры, характера общения и духовного содержания образов. Специалистам по истории церковной педагогики книга может быть интересна как документ своего времени: в ней запечатлена православная реакция на постсоветскую коммерциализацию детства, приход массового экрана и ранней цифровой культуры.

Сильная сторона книги — в ее целостном видении ребенка. Абраменкова не делит его искусственно на тело, психику и душу, а рассматривает развитие как единство телесного опыта, эмоционального сопереживания, нравственного выбора, культурной памяти и духовного становления. Очень убедительны страницы о совместной игре как пространстве сострадания: здесь психологический эксперимент органично соединяется с христианской заповедью любви. Не менее сильна критика подмены общения предметом: автор постоянно возвращает читателя к тому, что игрушка не спасает сама по себе, что даже лучшая игрушка мертва без взрослого присутствия, а плохая особенно опасна там, где взрослый отсутствует духовно. Достоинство книги и в практической направленности: после апокалиптических интонаций читатель получает не пустой запрет, а конкретные пути восстановления — народная игра, ручная работа, песочница, домашний театр, молитва, выбор красивого, простого, открытого творчеству предмета. Наконец, в ретроспективе книга выглядит во многом прозорливой: многие тревоги о зависимости от экрана, утрате живого общения, клиповости сознания, виртуальной замене опыта и коммерциализации детства стали еще более актуальными в последующие десятилетия.

Однако взвешенная рецензия должна отметить и слабые стороны труда. Главная из них — полемическая чрезмерность. Автор часто переходит от наблюдения к очень широкому духовному диагнозу, не всегда показывая достаточную эмпирическую связку между конкретной игрушкой и тяжелыми последствиями вроде наркомании, самоубийства, одержимости или полного разрушения личности. Для церковного читателя такая риторика может звучать мобилизующе, но для академического — она требует уточнений, более строгих методик, сравнительных данных, учета семейного контекста, различения корреляции и причинности. Книга местами склонна воспринимать западную массовую культуру почти монолитно как враждебную, тогда как богословски более точным было бы различать инокультурность, коммерциализацию, эстетическую пошлость, агрессию и собственно духовное зло. Не всякая иностранная игрушка разрушает душу, как и не всякая традиционная форма автоматически воспитывает добродетель; православное различение должно быть тоньше культурной обороны. Спорными выглядят и некоторые гендерные выводы, где социально-исторические наблюдения подаются почти как устойчивые закономерности. Кроме того, книга мало говорит о возможности христианского освоения новых медиа, о медиаграмотности, о совместном просмотре, о добрых цифровых формах обучения и творчества; компьютер в основном предстает как угроза, хотя сама автор признает его инструментальность. Сегодня, когда цифровая среда стала не внешним «новшеством», а частью повседневной инфраструктуры, эта часть аргументации нуждается в продолжении и развитии.

И все же эти недостатки не отменяют главного значения книги. Ее сила не в безошибочности каждого частного примера и не в статистической строгости всех выводов, а в постановке вопроса о духовном качестве детского мира. Абраменкова напоминает, что ребенок воспитывается не только словами, школой и храмовыми занятиями, но всей средой образов, предметов, звуков, игр, привычек и взрослых реакций. Игрушка — это маленькая икона мира, только не в сакральном, а в антропологическом смысле: она показывает ребенку, каков мир, кто в нем ценен, что можно делать с другим, чего стоит жизнь, смешна ли смерть, прекрасна ли забота, достойна ли слабость защиты, возможно ли радоваться чужой радости. Поэтому вопрос «забава или пагуба?» не является преувеличением. Забава становится пагубой тогда, когда перестает быть дорогой к реальности, любви и творчеству и превращается в тренировку страстей, бегство от ближнего, поклонение экрану или потребительскую дрессировку. Но игра становится благословенной, когда она помогает ребенку быть с другими, терпеть, ждать, строить, заботиться, проигрывать, радоваться, прощать и видеть в мире не хаос монстров, а творение, которое можно принять с благодарностью. Именно этот положительный итог делает книгу ценной для богословского клуба: за резкой критикой современной «игровой цивилизации» в ней стоит не ненависть к детской радости, а стремление защитить саму возможность радости — той радости, которая не покупается, не симулируется и не перезапускается кнопкой, а рождается в живом общении, красоте, молитве и любви.