Адлер Альфред - Наука о характерах

Альфред Адлерова книга «Наука о характерах: понять природу человека» представляет собой не богословский труд в собственном смысле слова, а книгу по индивидуальной психологии, однако именно поэтому она особенно интересна для богословского чтения: перед нами светская, клинически и педагогически ориентированная антропология, которая пытается ответить на вопросы, обычно находящиеся в центре пастырского, нравственного и духовного размышления. Что делает человека таким, каков он есть? Почему один и тот же внешний опыт одних людей делает более открытыми и зрелыми, а других — подозрительными, властолюбивыми или замкнутыми? Как раннее детство, семейное положение, чувство слабости, стремление к признанию, страх поражения и жажда превосходства формируют характер? И, наконец, может ли человек измениться, если он увидит скрытую логику собственной жизни? Уже предисловие определяет общий замысел книги: Адлер хочет не только познакомить широкую публику с основами психологии личности, но и показать практическое применение этих принципов в повседневных отношениях, во внутренней жизни и в воспитании. Его цель — обнаружить, каким образом неверно выбранная линия поведения одного человека вносит дисгармонию в общественную жизнь, научить человека распознавать собственные ошибки и помочь ему гармонично приспособиться к социальной среде. В этом смысле книга является одновременно психологическим трактатом, педагогическим манифестом и нравственной проповедью, хотя сама она остается в рамках светской научно-популярной речи. Ее исторический контекст — венская интеллектуальная атмосфера первой половины XX века, кризис классической буржуазной семьи, обостренное внимание к неврозам, воспитанию, социальной дезадаптации и конфликту личности с обществом. В отличие от фрейдовского акцента на сексуальности и глубинном конфликте влечений, Адлер строит свою аргументацию вокруг целеустремленности личности, чувства неполноценности, компенсации, стремления к превосходству и социального чувства. Отсюда и главный метод книги: автор рассматривает отдельные проявления характера не как изолированные симптомы, а как элементы единого жизненного направления, подчиненного скрытой цели. Его антропология начинается с почти афористического тезиса: «Судьба человека заключена в его душе» .

Для богословского читателя особенно важно, что Адлер мыслит человека не как замкнутую психологическую монаду, но как существо, чье «я» раскрывается только в отношении к «ты» и к общине. Здесь его подход неожиданно близок христианскому убеждению, что человек создан не для самодовлеющей автономии, а для общения, ответственности и любви. Однако эта близость имеет границы. У Адлера нет учения о грехопадении, благодати, покаянии в богословском смысле, церковной аскезе или действии Бога в исцелении личности. Он говорит о самопознании, исправлении ложной жизненной линии и развитии социальной пригодности; христианское богословие говорило бы также о покаянии, обновлении сердца, исцелении поврежденной воли и восстановлении образа Божия. Тем не менее его анализ человеческого тщеславия, самообмана, бегства от ответственности, скрытого властолюбия и ложной религиозности настолько точен, что книга может быть прочитана как серьезный внешний свидетель о тех же болезнях души, которые христианская традиция описывала языком страстей. Особенно характерно, что Адлер не удовлетворяется поверхностным описанием поведения. Он стремится понять, какую функцию выполняет данная черта характера в общей стратегии жизни человека. В этом заключается сила книги: зависть, страх, робость, забывчивость, религиозный фанатизм, нарочитая покорность или агрессивное честолюбие рассматриваются не как случайные особенности темперамента, а как способы человека занять место в мире, защитить свое самолюбие, избежать жизненных задач или добиться превосходства над другими.

Введение задает тон всей работе. Адлер настойчиво утверждает, что наука о природе человека не должна быть достоянием узкого круга специалистов. Она необходима каждому, потому что большая часть человеческих конфликтов возникает не от злой воли в грубом смысле, а от неспособности понять другого и самого себя. Люди, по его выражению, проходят мимо друг друга и говорят в пустоту; родители не понимают детей, дети не понимают родителей, а общественная жизнь отравляется ложными интерпретациями. Именно поэтому психология для Адлера имеет общественное значение. Ее задача — не любопытство, не разоблачение ближнего и не самодовольная диагностика чужих недостатков, а скромное и ответственное служение человеческому взаимопониманию. Автор специально предупреждает против психологической гордыни: знание характера другого человека может ранить, если оно высказано грубо, преждевременно или ради демонстрации собственной проницательности. Этот мотив делает книгу этически серьезной: психологическое знание у Адлера требует смирения. В богословской перспективе это особенно ценно, потому что духовное руководство и пастырское попечение также становятся опасными, когда человек превращает знание о душе в власть над душой. Введение также формулирует один из центральных принципов книги: основы психики закладываются в раннем детстве, а отдельные симптомы можно понять только в контексте целостного «стиля жизни» . Именно это понятие становится ключом к дальнейшему изложению: поведение взрослого человека, даже когда оно меняет внешние формы, часто остается продолжением ранней жизненной установки, выработанной в ответ на чувство слабости, страх, борьбу за признание или ошибочное понимание своего места среди людей.

Первая часть книги начинается с вопроса о том, что такое психика. Адлер связывает сознание с движением: психика возникает не как абстрактная духовная субстанция, а как орган ориентации живого существа в мире, как средство нападения, защиты, приспособления и предвидения. Там, где есть движение, там есть необходимость выбирать направление; там, где есть выбор направления, возникает целевая структура психической жизни. Поэтому душа у Адлера не статична. Она не просто хранит впечатления и не механически реагирует на стимулы, а постоянно направлена к цели. Все человеческое мышление, чувство, желание и воображение включены в телеологическую структуру: человек живет так, как будто движется к определенному образу будущего, даже если не осознает этого образа. Здесь проявляется одно из главных отличий Адлера от грубого детерминизма: обстоятельства важны, но человек не является простой суммой обстоятельств; он истолковывает их в соответствии со своей жизненной линией. Богословски это положение одновременно плодотворно и проблематично. Плодотворно потому, что оно сохраняет ответственность личности: человек не может до конца оправдаться средой, наследственностью или прошлым. Проблематично потому, что Адлер иногда говорит так, будто правильного понимания психологической цели почти достаточно для изменения человека. Христианская антропология была бы осторожнее: знание болезни еще не равно исцелению, а самопознание без благодати может стать новым видом утонченной гордости.

Во второй главе Адлер переводит разговор о психике в социальную плоскость. Человека нельзя понять вне отношений с другими людьми, потому что сама структура психической жизни формируется в контексте общей жизни. То, что автор называет абсолютной истиной, связано не с отвлеченной метафизикой, а с требованиями совместного человеческого существования: реальным и истинным оказывается то, что помогает человеку жить в мире с другими, участвовать в разделении труда, принимать ответственность и развивать способность к сотрудничеству. В этом контексте появляется одно из центральных понятий всей книги — «социальное чувство» . Оно означает не простую общительность и не внешнюю вежливость, а глубокую способность переживать себя частью человеческого сообщества. Чем слабее это чувство, тем больше человек стремится к изоляции, власти, компенсации или превосходству. Для богословского читателя здесь открывается важный мост к учению о Церкви как теле, где отдельный член не существует для себя самого. Однако Адлер остается в горизонте имманентного общества: социальное чувство у него не укоренено в любви Божией и не раскрывается как участие в жизни Троицы или как исполнение заповеди любви. Оно является скорее психологическим и этическим условием здоровой жизни, чем богословской добродетелью. Тем не менее его анализ помогает увидеть, что многие духовные проблемы начинаются не с интеллектуального неверия, а с неспособности выйти из эгоцентрической обороны к подлинному общению.

Третья глава, посвященная ребенку и обществу, углубляет эту мысль. Ребенок входит в мир как существо слабое, зависимое и нуждающееся. Уже в раннем детстве он сталкивается с обязанностями, ожиданиями, препятствиями, ограничениями и сравнением с другими. Если эти первые встречи с миром переживаются как радость, надежность и постепенное включение в общую жизнь, ребенок получает возможность развить доверие и социальное чувство. Если же ранний опыт наполнен унижением, болезнью, недостатком любви, чрезмерной опекой или постоянным сравнением, у него возникает ощущение собственной неполноценности, которое затем требует компенсации. Адлер не романтизирует детство: он показывает, что именно в нем закладываются многие будущие стратегии власти, бегства, самоизоляции и демонстративного поведения. Здесь книга особенно полезна для пастырей, родителей и христианских педагогов. Она напоминает, что ребенок не является материалом, который можно безнаказанно формировать силой, страхом или тщеславными ожиданиями взрослых. Он с ранних лет строит внутреннюю картину мира, и эта картина может стать либо дорогой к доверию, либо крепостью самозащиты. Богословски это заставляет серьезнее отнестись к словам Христа о соблазне малых сих: повреждение доверия в детстве может иметь долгие духовные последствия.

В четвертой главе Адлер говорит о мире, в котором мы живем, но главным образом его интересует не внешний мир как таковой, а внутренний космос человека. Каждый человек воспринимает действительность через уже сложившуюся установку; он видит не просто факты, а факты, истолкованные в соответствии с его целью. Поэтому два человека могут пережить одно и то же событие и сделать из него противоположные выводы. Один из болезни вынесет сочувствие к больным, другой — ожесточение; один из бедности вынесет трудолюбие, другой — зависть; один из строгости родителей вынесет дисциплину, другой — страх и скрытую ненависть. Адлеровский анализ здесь близок к библейской теме сердца как центра восприятия: нечистое сердце искажает мир, гордое сердце видит угрозу там, где смиренное увидело бы призыв к служению. Вместе с тем Адлер избегает языка нравственной вины в классическом смысле и предпочитает говорить о заблуждении, ошибочном стиле, неверной адаптации. Это делает его подход пастырски мягким, но иногда богословски недостаточным: зло в человеке оказывается слишком легко сведено к ошибке ориентации, тогда как христианская традиция видит в нем также повреждение любви и воли.

Пятая глава о гранях нереального рассматривает фантазию, сновидения, эмпатию, отождествление, внушение и гипноз. В отличие от мистифицирующих подходов, Адлер не приписывает сновидениям самостоятельной пророческой или сакральной власти. Они интересуют его как символическое продолжение жизненной линии человека. Сон, фантазия, мечта, даже внушаемость — все это включено в единую психологическую экономию. Человек воображает не случайно: воображение помогает ему подготовиться к будущей ситуации, оправдать бегство, укрепить мужество или, напротив, усилить страх. В этом разделе особенно заметна практическая трезвость Адлера. Для богословской аудитории здесь полезна осторожность: не всякое внутреннее переживание следует немедленно называть духовным откровением, искушением или действием сверхъестественной силы. Иногда сон или фантазия действительно являются лишь зеркалом уже избранной жизненной позиции. Но в то же время христианин не может полностью принять редукцию всей внутренней жизни к психологической функции; духовная традиция знает и благодатное просвещение, и искушение, и действие совести, которые не исчерпываются адаптацией к социальной среде.

Шестая глава о комплексе неполноценности является одним из нервных центров книги. Адлер показывает, что чувство слабости, особенно возникшее в раннем детстве, может стать источником как развития, так и патологии. Само по себе переживание недостаточности не обязательно разрушительно: оно может побудить человека к труду, зрелости, преодолению и служению. Но если чувство неполноценности становится слишком мучительным, психика стремится не просто восстановить равновесие, а перевесить чашу в противоположную сторону. Так возникает чрезмерная компенсация: жажда власти, превосходства, доминирования, признания. В богословских терминах можно сказать, что Адлер описывает психологическую механику гордости. Гордость здесь не всегда выглядит как грубое высокомерие; иногда она рождается из ранености, стыда, страха быть ничем. Поэтому тщеславие оказывается не избытком силы, а часто маской слабости. Адлерова мысль помогает пастырю видеть за агрессивным поведением не только моральную испорченность, но и раненую самооценку. Однако это не отменяет ответственности: человек не просто страдает от комплекса, он начинает использовать его как оправдание своей борьбы за власть. Именно в этом месте психологическая и духовная диагностика могут плодотворно встретиться.

Седьмая глава о психологических характеристиках показывает, как целевая структура личности проявляется в самых обыденных функциях: внимании, рассеянности, забывчивости, сновидениях, интеллекте и бессознательном. Особенно интересна мысль Адлера о том, что даже забывчивость или невнимание могут быть не нейтральным дефектом, а выражением скрытой установки. Человек забывает то, что не хочет принять; отвлекается там, где не желает столкнуться с задачей; демонстрирует интеллектуальные способности в той мере, в какой они служат его жизненной цели. Бессознательное у Адлера не является темной метафизической бездной, как в некоторых популярных интерпретациях психоанализа; оно скорее обозначает неосознанную направленность личности, которая проявляется в поведении независимо от деклараций. Это чрезвычайно важно для духовной работы. Многие люди исповедуют одни ценности, но живут по другой внутренней логике. Они могут говорить о смирении, но действовать ради превосходства; говорить о любви, но искать контроля; говорить о служении, но избегать ответственности. Адлер дает инструменты для распознавания этой двойственности, хотя и не называет ее лицемерием в евангельском смысле.

Восьмая глава, посвященная мужскому и женскому началу, является одной из наиболее исторически обусловленных и одновременно смелых частей книги. Адлер рассматривает отношения полов через две великие склонности: социальное чувство и стремление к власти. Он критикует мужское главенство как культурно закрепленную систему престижа, в которой мужчина присваивает себе высшую ценность, а женщина приучается воспринимать себя как неполноценную. Разговор о мнимой неполноценности женщин, об отказе от женской роли и о конфликте между полами показывает, что Адлер видит в гендерных конфликтах не естественную судьбу, а социально сформированную борьбу за престиж. Для своего времени это важное наблюдение. Богословски эту главу следует читать с осторожностью и различением. С одной стороны, христианское учение об образе Божием не допускает унижения женщины и превращения различия полов в иерархию достоинства. С другой стороны, Адлер почти не имеет языка для положительного богословия пола, брака, взаимного дара и призвания. Он силен там, где разоблачает властную карикатуру на мужественность и женственность; слабее там, где нужно описать не только социальную справедливость, но и таинственную взаимность мужчины и женщины перед Богом.

Девятая глава о семейном созвездии продолжает педагогическую линию. Адлер показывает, что положение ребенка в семье — первенец, младший, единственный ребенок — не является механическим приговором, но создает определенную психологическую ситуацию. Младший может стремиться всех превзойти, потому что постоянно ощущает себя меньшим; первенец может болезненно переживать утрату исключительного положения; единственный ребенок может оказаться чрезмерно сосредоточенным на себе и на взрослых ожиданиях. Эти наблюдения не следует превращать в жесткую типологию, и сам Адлер в лучших местах своей книги удерживает мысль о конкретности каждого случая. Но для пастырской и педагогической практики они чрезвычайно ценны: человек приходит в церковь, школу, брак и служение не как абстрактная личность, а как тот, кто уже научился занимать определенное место среди людей. Его реакция на авторитет, критику, внимание, успех другого или потерю первенства часто имеет семейную предысторию. Поэтому мудрое душепопечение не ограничивается вопросом, что человек сделал, но спрашивает, где он научился так видеть себя и других.

Вторая часть книги переходит от основ развития характера к собственно науке о характере. Десятая глава формулирует общий принцип: характер является социальным понятием. Невозможно говорить о характере человека вне его отношения к другим людям. Черты характера не наследуются в готовом виде, не падают с неба и не являются неизменной природной данностью; они формируются как средства, с помощью которых личность пытается приспособиться к миру и добиться признания. Адлер говорит о характере как о своего рода технике жизни. Это очень сильная мысль. Она разрушает фатализм: человек не вправе сказать, что он просто «такой» и ничего не может изменить. Но она же требует критической оговорки: современная наука знает, что темперамент, нейробиологические особенности и наследственные факторы имеют значение, а потому адлеровский антинатурализм иногда выглядит чрезмерным. Тем не менее его главный тезис остается плодотворным: даже если у человека есть природные предрасположенности, они становятся нравственно значимыми только в контексте цели, отношений и ответственности. Христианская аскетическая традиция сказала бы похожим образом: страсть не сводится к телесной склонности; она становится страстью тогда, когда воля и воображение начинают служить ложному благу.

Одиннадцатая глава об агрессивных чертах характера является, возможно, самой богословски насыщенной, хотя автор не пишет как богослов. Тщеславие, честолюбие, ревность, зависть, жадность и ненависть у Адлера связаны общей логикой борьбы за превосходство. Особенно выразителен раздел, который сам автор называет «Игра в бога» . Здесь психологический анализ почти напрямую соприкасается с классическим христианским пониманием гордости как желания занять место, не принадлежащее человеку. Тщеславный человек живет не реальностью, а воображаемой сценой, где он должен произвести впечатление, получить признание, доказать свое превосходство или избежать разоблачения. Ревность и зависть являются не просто эмоциональными вспышками, а формами отношения к ближнему как к сопернику. Жадность — не только любовь к деньгам, но более широкая неспособность радоваться благу другого и делиться жизнью. Ненависть завершает этот ряд как наиболее откровенное отрицание социального чувства. Сильная сторона Адлера в том, что он показывает внутреннюю связь пороков: они не разрознены, а вырастают из одной ложной ориентации личности. Однако богослов добавил бы, что грех не только разрушает социальную пригодность, но и оскорбляет Бога, повреждает способность к поклонению и требует не только переориентации, но и прощения.

Двенадцатая глава о неагрессивных чертах характера особенно важна потому, что Адлер не позволяет читателю считать замкнутость, беспокойство, робость или уход от задач безобидными личными особенностями. Внешне такие люди никому не объявляют войны, но их самоизоляция также может быть формой отказа от ближнего. Робость, тревожность и так называемый обходной маневр помогают человеку избежать испытания, в котором обнаружилось бы его реальное достоинство или недостаточность. Он откладывает, готовится, ссылается на обстоятельства, уходит в болезнь, страх, сомнение или неподходящий момент — и тем самым сохраняет самолюбие неповрежденным. Это наблюдение пастырски очень ценно. В церковной среде агрессивные страсти легче распознать и осудить, но пассивные формы самозащиты часто выглядят как скромность, осторожность, смирение или духовная чувствительность. Адлер помогает увидеть, что бегство от призвания может быть столь же эгоцентричным, как и открытая борьба за власть. В то же время его критика тревожности иногда звучит слишком жестко: не всякая тревога является стратегией превосходства, и современное понимание травмы, депрессии и тревожных расстройств требует более дифференцированного подхода.

Тринадцатая глава рассматривает другие проявления характера: настроение, темперамент, манеру говорить, школьное поведение, педантизм, предрассудки, покорность, властолюбие, невезение и религиозность. Здесь Адлер особенно склонен демифологизировать привычные объяснения. Настроение не просто «такое состояние», а способ подхода к жизненным задачам; педантизм может быть не любовью к порядку, а средством контроля; покорность может скрывать пассивную агрессию; ощущение невезения может стать удобной биографической легендой, освобождающей от ответственности. Наиболее спорным, но для богословского клуба особенно интересным является раздел о религиозности. Адлер с большой проницательностью видит, что религиозная форма может быть использована тщеславием: человек может делать себя судьей чистоты и нечистоты, преувеличивать собственную виновность ради исключительности, превращать покаяние в сцену самовозвеличивания. Это точное предупреждение против ложной духовности. Но здесь же проявляется граница автора: он почти не различает патологическую религиозность и подлинное благочестие. Вера для него интересна главным образом как психологическая функция, а не как ответ личности на Божие откровение. Поэтому богословский читатель должен принять его критику духовного нарциссизма, но не принимать редукцию религии к психологической компенсации.

Четырнадцатая глава о чувствах и эмоциях завершает психологическую типологию. Адлер рассматривает эмоции как кратковременные, усиленные движения души, имеющие цель. Гнев стремится победить врага; страх может служить бегству; горе может стать способом воздействия; радость может быть объединяющей, но может превратиться в злорадство; сострадание выражает развитое социальное чувство. Этот раздел особенно важен для пастырской антропологии, потому что он разрушает наивное представление об эмоциях как о чем-то полностью спонтанном и невинном. Человек не только испытывает чувства; он нередко пользуется ими. Слезы, обида, страх, демонстративное отчаяние, смущение или нарочитая скромность могут становиться языком власти. При этом Адлер не отрицает ценности эмоций как таковых. Он различает чувства, разъединяющие людей, и чувства, соединяющие их. Богословски это можно сопоставить с различением страстей и добродетельных движений души. Не всякая сильная эмоция греховна, но всякая эмоция должна быть рассмотрена в свете любви: ведет ли она к общению, милосердию и ответственности или к изоляции, принуждению и самозащите?

Пятнадцатая глава и заключение возвращают читателя к воспитанию. Адлер считает, что семья имеет огромные достоинства, но в реальности родители часто не являются ни хорошими психологами, ни хорошими педагогами. Домашнее воспитание легко становится почвой для тщеславия и стремления к власти, особенно когда ребенок видит авторитарную модель отношений. Мать, по Адлеру, играет решающую роль в развитии социального чувства: через первые отношения с ней ребенок узнает различие между «я» и «ты» и получает опыт надежного другого. Но и здесь возможны две крайности: недостаток материнской функции, оставляющий ребенка чужим в человеческом мире, и чрезмерная привязанность, при которой ребенок любит только мать и не выходит к более широкому обществу. В школе Адлер выступает против воспитания силой и конфронтацией. Его педагогический идеал требует видеть в ребенке не объект обработки, а субъект. Одна из самых точных его формул звучит так: «Авторитет не должен зависеть от силы» . Заключение подводит итог: психика, по Адлеру, не определяется наследственностью, а развивается в социальном контексте, где сталкиваются требования организма, требования общества, стремление к самоутверждению и степень социального чувства. Именно это взаимодействие формирует уникальный характер человека.

Наибольшую пользу эта книга может принести нескольким группам читателей. Пастыри и душепопечители найдут в ней тонкий инструмент распознавания скрытых мотивов, особенно там, где внешне благочестивые или приличные формы поведения могут скрывать страх, гордость, зависть или бегство от ответственности. Христианские педагоги и родители получат серьезное предупреждение о том, что воспитание не сводится к дисциплине и передаче правил: ребенок формирует целостную картину мира, себя и других, и всякая авторитарная, унижающая или чрезмерно опекающая модель может породить долгие духовно-психологические последствия. Студенты богословия и церковной истории смогут использовать книгу как пример светской антропологии, с которой христианская мысль должна вести диалог: Адлер помогает лучше понять социальную сторону личности, но нуждается в богословском восполнении. Миряне, ищущие интеллектуальных ответов на вопросы о характере, семейных конфликтах, тревожности, зависти, тщеславии и воспитании, найдут здесь не легкое самоутешение, а серьезный призыв к самопознанию. Наконец, специалисты по истории пастырской психологии смогут увидеть, почему индивидуальная психология Адлера оказала столь заметное влияние на позднейшие направления консультирования и психотерапии: она говорит о человеке не только как о носителе симптомов, но как о существе, ищущем значения, места и цели.

Сильные стороны книги очевидны. Во-первых, Адлер обладает редкой способностью соединять психологическую наблюдательность с нравственной серьезностью. Он не превращает человека в механизм наследственности, инстинкта или среды, но постоянно возвращает его к ответственности. Во-вторых, его социальная антропология противостоит разрушительному индивидуализму: здоровая личность определяется не тем, насколько она сильна сама по себе, а тем, насколько она способна участвовать в общей жизни. В-третьих, его анализ гордости, тщеславия, зависти и власти удивительно близок к классической христианской аскетике, хотя выражен другим языком. В-четвертых, книга имеет практическую педагогическую ценность: она учит смотреть на ребенка не как на объект давления, а как на личность, чья жизненная линия еще может быть направлена к доверию и служению. В-пятых, Адлеровская идея целостности характера помогает избежать поверхностного морализма. Он не просто осуждает отдельный поступок, а спрашивает, какой образ мира и какая цель стоят за этим поступком. Для пастыря это особенно важно: духовное лечение должно касаться не только симптома, но и ложного центра, вокруг которого организована жизнь.

Критические замечания не менее важны. Главная слабость книги с богословской точки зрения состоит в том, что Адлер почти полностью остается в плоскости социальной адаптации. Его идеал — человек, обладающий социальным чувством, способный к сотрудничеству, свободный от чрезмерного стремления к власти. Это высокий и нравственно ценный идеал, но он не тождествен христианской святости. Святость не исчерпывается социальной полезностью, а любовь к ближнему неотделима от любви к Богу. Вторая проблема — недостаточная разработанность зла как греха. Адлер видит заблуждение, компенсацию, ложную цель, страх и борьбу за превосходство; но христианская традиция видит также вину, повреждение сердца, рабство страстям и необходимость искупления. Третья слабость — тенденция к психологическому редукционизму, особенно в отношении религии. Автор прекрасно разоблачает ложную религиозность, но слишком легко объясняет религиозные явления честолюбием, страхом или стремлением к превосходству. Четвертая проблема связана с биологией и травмой: его полемика против наследственности и природной обусловленности временами чрезмерна, а некоторые формы тревожности или замкнутости требуют большего сострадания и клинической осторожности, чем позволяет его схема. Наконец, его вера в преобразующую силу самопознания нуждается в богословской коррекции: человек действительно меняется, когда понимает себя, но глубинное обновление требует не только знания причин, а благодати, покаяния, духовной дисциплины, общинной поддержки и исцеления любви.

И все же итоговая оценка книги должна быть высокой. «Наука о характерах» ценна не потому, что дает завершенную антропологию, а потому, что заставляет читателя увидеть внутреннюю логику характера. Адлер учит не доверять поверхностным самоописаниям, не спешить с осуждением, но и не оправдывать человека его прошлым. Он показывает, что слабость может стать источником силы, но может превратиться в жажду власти; что религиозность может быть путем смирения, но может стать сценой тщеславия; что робость может выглядеть невинно, но скрывать отказ от любви; что воспитание может формировать не только поведение, но и весь способ присутствия человека в мире. Для богословского клуба эта книга полезна именно как повод для глубокого разговора о человеке между психологией и христианской верой. Ее нельзя читать как замену библейскому учению о грехе, благодати и спасении, но ее следует читать как внимательное описание тех человеческих механизмов, через которые грех часто действует в повседневной жизни. Адлер не приводит человека ко Христу, но нередко подводит его к честному зеркалу. А честное зеркало, если оно не становится предметом самолюбования, может стать началом покаяния.