Адлер - Наука жить

Книга Альфреда Адлера «Наука жить», впервые опубликованная в 1929 году и представленная в данном русском издании как один из классических текстов индивидуальной психологии, принадлежит к тому типу сочинений, которые на первый взгляд стоят вне богословской литературы, но в действительности неизбежно затрагивают вопросы, с которыми богословие сталкивается постоянно: что такое человек, откуда возникает его внутренняя раздвоенность, почему он стремится к власти и признанию, как формируется характер, почему свобода так легко превращается в бегство от ответственности, каким образом община, семья, труд и любовь становятся местом исцеления или, напротив, местом разрушения личности. Адлер пишет не как богослов, не как церковный мыслитель и не как христианский моралист, однако его книга оказывается исключительно важной для богословского чтения именно потому, что она пытается описать человеческую жизнь как целостное движение, имеющее цель, направление и нравственно-социальные последствия. В отличие от многих психологических школ начала XX века, склонных либо к биологическому редукционизму, либо к одностороннему объяснению человека через сексуальность, травму или наследственность, Адлер настаивает на том, что человек не может быть понят как механическая сумма импульсов. В центре его внимания находится не изолированный симптом, а личность как единство; не случайная реакция, а общий стиль существования; не только прошлое, но и та цель, к которой человек, осознанно или неосознанно, направляет всю свою жизнь.

Исторический контекст книги связан с распадом первоначального психоаналитического круга, с отходом Адлера от Фрейда и с формированием самостоятельного направления, которое он назвал индивидуальной психологией. В предисловии «Об авторе и его работе» этот контекст обозначен достаточно ясно: Фрейд представлен как мыслитель, сузивший человеческую драму до сексуальной памяти и ее последствий, Юнг — как тот, кто пытался расширить горизонт психоанализа через сверхиндивидуальные и расовые структуры памяти, тогда как Адлер связывает психологию с биологическим и социальным опытом неполноценности, компенсации и стремления к значимости. Но для богословского читателя особенно важно, что эта книга появляется в Европе после Первой мировой войны, на фоне кризиса гуманистического оптимизма, ослабления традиционных общинных структур, педагогических реформ, роста интереса к массовой психологии, неврозам, преступности, детскому воспитанию и брачным проблемам. Адлер видит перед собой не только кабинетного пациента, но и ребенка в школе, супругов в конфликте, преступника, невротика, человека, потерявшего профессию, подростка, ищущего признания, избалованного ребенка, не готового к обществу. Его главная проблема — как научиться читать человеческую жизнь так, чтобы не только объяснять ее разрушительные траектории, но и вовремя менять их направление. Поэтому книга начинается с принципиального утверждения: «Только наука, которая напрямую связана с жизнью, является настоящей наукой». Эта фраза задает весь тон сочинения: психология для Адлера не должна быть абстрактным знанием о человеке, она должна стать практической мудростью жизни.

Основной метод аргументации Адлера можно назвать телеологическим, клинически-наблюдательным и педагогическим одновременно. Он исходит из того, что всякая человеческая реакция имеет смысл только в контексте целого образа жизни, а этот образ жизни определяется целью, чаще всего сформированной очень рано, в первые годы детства. Человек, по Адлеру, не просто толкаем прошлым; он тянется к будущему, к образу превосходства, безопасности, признания, власти, компенсации или служения. Поэтому важна не только причина симптома, но и его функция: чего человек добивается своей тревогой, застенчивостью, агрессией, депрессией, ревностью, болезненной сексуальностью, преступным поступком, уходом от труда или брака? Это делает книгу чрезвычайно интересной для пастырского богословия, потому что Адлер, хотя и светским языком, постоянно поднимает вопрос о скрытой цели сердца. Его подход напоминает древнюю духовную диагностику страстей: внешнее поведение не самодостаточно, оно указывает на внутреннюю ориентацию личности. Однако, в отличие от классической аскетической традиции, Адлер почти не говорит о грехе перед Богом, покаянии, благодати или преображении в литургической общине; он говорит о неполноценности, компенсации, социальном чувстве и мужестве жить на «полезной стороне жизни». Именно здесь начинается и ценность, и ограниченность его труда для богословского клуба.

Первая глава, давшая название всей книге, вводит читателя в фундаментальную идею индивидуальной психологии. Адлер утверждает, что жизнь человека следует понимать как целое, в котором каждая реакция, каждое движение, каждый симптом и даже каждая фантазия выражают индивидуальную установку по отношению к жизни. Он подчеркивает, что психология должна быть «пророческой» в двойном смысле: она не только предсказывает, к чему ведет определенный стиль жизни, но и предупреждает об этом, чтобы разрушительный исход не состоялся. В этой главе особенно важна мысль о творческой силе жизни, которая стремится преодолевать недостаточность, компенсировать поражения, двигаться к цели. Адлер использует медицинские аналогии: как организм компенсирует слабость органа, так психика компенсирует чувство слабости и зависимости. Но эта компенсация может стать здоровым развитием, а может превратиться в ложное стремление к превосходству. Здесь уже намечается весь дальнейший конфликт книги: человек не может не стремиться к значимости, но его стремление может быть направлено либо к сотрудничеству, труду и любви, либо к самоутверждению, бегству и господству. Примечательно, что Адлер допускает почти религиозную формулировку человеческой цели, говоря, что иметь цель в предельном смысле означает претендовать на то, чтобы быть как Бог. Для богословского читателя эта мысль звучит двусмысленно: с одной стороны, она напоминает о высоком призвании человека к полноте, с другой — о первородной гордости, желании стать «как боги» без послушания и любви.

Во второй главе Адлер переходит к комплексу неполноценности и сразу отказывается от грубого противопоставления сознательного и бессознательного. Его формула звучит резко и характерно: «Сознательное и бессознательное движутся вместе в одном направлении». Тем самым он полемизирует с теми моделями психики, где бессознательное мыслится как самостоятельная темная область, противостоящая сознанию. Для Адлера человек един даже в своей противоречивости: сознательные оправдания и бессознательные импульсы работают на одну жизненную линию. Через клинические примеры он показывает, что комплекс неполноценности возникает не из самого факта слабости, а из того, как человек истолковывает свою слабость и какие цели строит для ее преодоления. Неполноценность сама по себе универсальна и даже плодотворна: человек слаб, зависим, ограничен, нуждается в других, поэтому вынужден развиваться. Болезненным становится не чувство недостаточности как таковое, а его преувеличение и превращение в внутреннюю стратегию уклонения. Человек начинает жить по формуле «да, но»: он хотел бы действовать, любить, работать, вступать в отношения, но заранее находит оправдание поражению. В пастырском отношении эта глава особенно ценна тем, что Адлер предлагает не подавлять такого человека критикой, а лечить его поощрением, возвращением мужества, поддержкой способности встретить трудности лицом к лицу. В этом есть глубокое созвучие христианскому душепопечению, где обличение без надежды может лишь закрепить отчаяние, тогда как истина должна соединяться с восстановлением достоинства и ответственности.

Третья глава посвящена комплексу превосходства, который у Адлера оказывается не противоположностью комплекса неполноценности, а его второй стороной. Человек, ощущающий себя слабым, часто строит компенсаторную маску силы, героизма, исключительности, презрения к другим, агрессии или мнимой независимости. Адлер формулирует это с большой силой: «Стремление к превосходству никогда не прекращается». Оно, по его мнению, является движущей энергией психической жизни, но именно поэтому его направление решает все. Если стремление к превосходству соединено с социальным интересом, оно может стать творчеством, служением, трудолюбием, ответственностью. Если же оно оторвано от общности, оно превращается в ложное величие. В этой главе Адлер показывает, что бравада, высокомерие, насилие, преступность, даже некоторые формы самоубийственной логики могут быть попыткой убежать от невыносимого чувства неполноценности. Его анализ здесь нравственно проницателен: зло часто не выглядит в сознании злодея как зло, потому что человек создает частную логику, в которой его бегство, месть или господство кажутся оправданными. Богословски эта глава особенно важна для понимания гордости как формы страха. Адлер не говорит о грехопадении, но его описание показывает, что самовозвышение нередко рождается не из силы, а из поврежденной слабости, не из полноты, а из внутренней пустоты.

В четвертой главе вводится одно из центральных понятий книги — образ жизни. Адлер объясняет его на примере сосны, которая в долине и на горной вершине растет по-разному, сохраняя принадлежность к одному виду, но формируя индивидуальную форму существования в зависимости от среды. Так же и человек формирует устойчивый стиль жизни, особенно заметный в трудностях. Пока обстоятельства благоприятны, ошибочный стиль может быть скрыт; когда же человек сталкивается с социальной жизнью, трудом и любовью, его подлинная установка проявляется. В этой главе Адлер подробно разбирает клинические случаи, показывая, что образ жизни нельзя понять через отдельные инстинкты, мотивы или эпизоды. Нужно увидеть цельную драматургию личности, словно пятый акт пьесы, где становится ясно, к чему вели предшествующие сцены. Норму Адлер определяет социально: нормальный человек — тот, кто живет в обществе так, что его жизнь приносит обществу пользу. Здесь возникает важный богословский вопрос. С одной стороны, такая норма близка христианскому пониманию человека как существа, созданного для любви, общения и служения. С другой стороны, если мерилом нормы становится только социальная полезность, остается опасность свести человека к функции, к адаптации, к способности быть удобным членом общества. Христианская антропология должна дополнить Адлера напоминанием о достоинстве личности перед Богом, которое не исчерпывается социальной эффективностью.

Пятая глава о ранних воспоминаниях развивает диагностический метод Адлера. Он считает, что воспоминания раннего детства являются ключом к прототипу личности, то есть к первичному ядру образа жизни. Важно, что для него не столь существенно, насколько воспоминание исторически точно; гораздо важнее, почему именно оно сохранилось, какое эмоциональное значение оно имеет, как оно выражает жизненную линию человека. Адлер анализирует воспоминания, связанные со зрением, слухом, движением, едой, смертью, отношениями с матерью, рождением младших детей. Он показывает, что даже невинная на первый взгляд деталь может указывать на глубокую установку: стремление быть в центре, страх быть забытым, желание избежать слабости, зависть к младшему, болезненную потребность в поддержке. Для богословского читателя эта глава полезна как предупреждение против поверхностного отношения к человеческой памяти. Человек помнит не только факты; он помнит себя в фактах, свое место в мире, свое переживание любви или отверженности. В пастырской беседе это особенно важно: рассказ человека о прошлом часто является не протоколом событий, а исповедью его внутренней позиции. В то же время здесь видна и слабость метода Адлера: он иногда слишком уверенно истолковывает отдельные воспоминания, как будто у психолога всегда есть ключ к скрытой цели личности. Богословски более осторожный подход должен помнить тайну человека и опасность чрезмерной интерпретации.

Шестая глава переносит внимание с памяти на телесные движения и мысленные установки. Адлер рассматривает осанку, походку, манеру приближаться к другим людям, потребность опираться на стены или предметы, застенчивость, тревожность, зависть, ревность, веру в предопределение, женскую зависть к мужскому социальному положению. Главная мысль остается прежней: тело, жесты, привычки и эмоциональные реакции выражают не разрозненные особенности, а единый жизненный план. Особенно интересен анализ тревожности как средства управления окружающими: человек, который страдает от тревоги, может бессознательно делать других заложниками своей слабости. Это наблюдение важно для пастырской практики, потому что оно помогает отличать сострадание к страданию от поощрения манипулятивной беспомощности. Адлер также говорит о застенчивости как опасном качестве, которое нельзя романтизировать, потому что оно может разрушить способность человека к жизни с другими. Вместе с тем некоторые рассуждения главы сегодня требуют критической дистанции. Его замечания о женщинах, гендерных ролях и подражании мужскому положению несут на себе отпечаток культурного контекста начала XX века. Адлер справедливо видит социальную несправедливость и болезненность ложных иерархий между полами, но местами остается внутри понятийного мира своей эпохи, где женский опыт описывается преимущественно через отношение к мужской норме.

Седьмая глава посвящена снам и их толкованию. Здесь Адлер снова отходит от фрейдистской модели и утверждает, что сон не является хаотическим царством символов, замаскированных сексуальных желаний или мистических пророчеств. Сон — часть образа жизни, способ создать настроение, эмоцию, внутреннее оправдание для определенного движения. Падающий перед экзаменом студент, уверенный человек, видящий восхождение на гору, человек, которому снится преследование, — все эти сны выражают не универсальный словарь символов, а индивидуальную цель. Адлер признает, что сны могут казаться пророческими, но объясняет это тем, что человек во сне связывает свою проблему с собственной целью и затем сам движется к осуществлению той роли, которую сон эмоционально подготовил. Для христианского читателя эта глава особенно интересна своей полемикой против суеверного отношения к сновидениям. Адлер не отрицает значимость сна, но демифологизирует его: сон важен не потому, что автоматически открывает будущее, а потому, что раскрывает направление сердца. При этом богословие, в отличие от Адлера, не обязано полностью исключать возможность особого божественного откровения через сон, известную библейской традиции; однако книга справедливо предостерегает от превращения сновидений в автономный источник истины и от духовной самонадеянности, когда человек ищет в них подтверждение собственной частной логике.

Восьмая глава о проблемных детях и воспитании является одной из самых практически сильных в книге. Адлер утверждает, что трудный ребенок не является просто «плохим» ребенком; его поведение нужно понимать как целенаправленную стратегию, возникшую из ошибочного прототипа. Ребенок может быть избалованным, отвергнутым, нелюбимым, свергнутым с семейного «трона» после рождения младшего, обделенным вниманием или, напротив, окруженным такой заботой, которая не готовит его к реальности. Адлер настойчиво показывает, что наказание само по себе редко исправляет, потому что часто лишь подтверждает ребенку его способ борьбы за внимание. Цель воспитания — не подавить ребенка, а развить в нем социальный интерес, способность видеть других, сотрудничать, быть полезным. В этой главе особенно заметна педагогическая сила Адлера: он мыслит воспитание как раннее душепопечение, где главная задача состоит в формировании мужества, ответственности и общности. Для христианского педагога это чрезвычайно важно. Ребенка нельзя рассматривать только как объект дисциплины; его нужно видеть как личность, которая уже строит образ мира и себя в нем. Однако здесь же возникает вопрос о полноте адлеровского взгляда: если воспитание сводится к социальной адаптации, то где место благоговению, молитве, совести перед Богом, внутреннему покаянию, благодарности, духовной свободе? Адлер дает мощный инструмент наблюдения, но не дает богословски полной цели воспитания.

Девятая глава о социальных проблемах и социальной адаптации развивает мысль, что школа и детский сад являются миниатюрой общества. Здесь появляется одна из ключевых формул книги: «Цель индивидуальной психологии – социальная адаптация». Адлер показывает, как избалованный или жаждущий внимания ребенок переносит семейную стратегию в детский сад, школу, профессию, дружбу, а затем в любовь и брак. В центре главы стоит мысль о трех главных вопросах жизни: социальном вопросе, вопросе труда и вопросе любви. Эти три сферы требуют не эгоцентрического самоутверждения, а способности к сотрудничеству. Особенно выразительно его утверждение, что успех в работе зависит от способности смотреть глазами другого, слышать его ушами и чувствовать его сердцем. Для богословия труда это очень важная мысль: профессия не является только средством заработка или самореализации, она является формой служения ближнему. Адлеровская социальная адаптация здесь почти соприкасается с христианским понятием призвания. Но это соприкосновение не полное: христианское призвание направлено не только к обществу как горизонтальной реальности, но и к Богу как источнику смысла, меры и суда над самим обществом. Ведь общество может требовать адаптации к неправде, а потому социальная полезность нуждается в более высоком нравственном критерии.

Десятая глава соединяет социальное чувство, здравый смысл и комплекс неполноценности. Адлер показывает, что невроз, преступность, алкоголизм, лень, подростковый бунт, суицидальные жесты и различные формы антисоциального поведения часто имеют общий корень: отсутствие мужества жить в полезном социальном русле. Человек создает «частную логику», с помощью которой оправдывает бегство от общих задач жизни. Преступник обвиняет общество, ленивый исключает труд из своей картины мира, невротик требует постоянной поддержки, подросток мстит родителям через саморазрушение, нелюбимый ребенок становится задиристым, потому что не знает, как иначе получить место среди людей. Адлер снова и снова возвращается к утверждению: «Все проблемы в жизни являются по своей сути социальными». В этой формуле сила и риск всей книги. Сила — в том, что она разрушает иллюзию автономного индивида и показывает, что человек повреждается и исцеляется в отношениях. Риск — в том, что личная вина, духовное рабство, идолопоклонство сердца и отчуждение от Бога могут раствориться в языке социальной неадаптации. Для христианского богословия грех никогда не является только плохой адаптацией; он есть искажение любви перед Богом, ближним и самим собой. Но именно поэтому Адлер полезен: он помогает увидеть социальную плоть греха, его повседневные психологические механизмы.

Одиннадцатая глава о любви и браке особенно важна для церковной аудитории. Адлер пишет о браке как о задаче для двух человек, требующей зрелой способности к сочувствию, самоотдаче, равноправному сотрудничеству и отказу от эгоцентрической позиции. Любовь для него не романтический рай, где все происходит по желанию, а трудная область жизни, в которой человек должен научиться быть с другим. Он справедливо говорит, что к браку не готов тот, кто не готов к социальной жизни вообще. Избалованный, подозрительный, властный, трусливый или самовлюбленный человек не становится зрелым супругом только потому, что у него пробудился сексуальный инстинкт. Очень удачен образ немецкого деревенского испытания, где паре дают двуручную пилу и просят спилить дерево: если каждый не чувствует движения другого, работа невозможна. В богословском отношении эта глава особенно близка христианскому пониманию брака как заветного соработничества, где любовь проверяется не интенсивностью чувства, а способностью нести общую жизнь. Адлер защищает моногамию не на основании откровения или таинства, а как социально зрелую форму отношений, где любовь и ответственность соединены. Для пастырей эта глава может быть полезна при добрачном консультировании, хотя ее нужно дополнять христианским учением о браке как союзе перед Богом, а не только социальной задачей.

Двенадцатая глава о сексуальности и сексуальных проблемах является одной из самых сложных для современного чтения. Адлер последовательно отказывается считать сексуальность автономной основой личности. Напротив, он утверждает, что форма сексуального поведения зависит от общего образа жизни, прототипа, уровня социальной зрелости и цели превосходства. Это сильная и богословски значимая мысль: сексуальная сфера не изолирована от характера, отношений, гордости, страха, потребности в признании и способности любить. Адлер справедливо критикует как наследственный фатализм, так и наивную проповедь сексуальной свободы, которая не решает невротических проблем, если сексуальность не связана с социально полезной целью. Его вывод о счастливом браке как наиболее удовлетворительном решении сексуальных проблем отражает его общее стремление соединить сексуальность с ответственностью и взаимностью. Но именно эта глава требует наибольшей критической осторожности. Некоторые рассуждения Адлера о сексуальных отклонениях, гомосексуальности, садизме и половых ролях сегодня звучат клинически, этически и богословски недостаточно аккуратно. Они отражают язык и диагностические схемы своего времени, местами чрезмерно уверенные и обобщающие. Богословский читатель может принять общий принцип связи сексуальности с целостной жизнью личности, но не обязан принимать все конкретные объяснения и категории автора.

Заключение книги кратко, но концептуально насыщенно. Адлер подводит итог: индивидуальная психология начинается и завершается проблемой неполноценности. Неполноценность лежит в основе человеческих стремлений и успеха, но она же, если получает ложное направление, становится корнем неудовлетворительной адаптации. Когда человек не находит реальной и правильной цели превосходства, он бежит от жизни через комплекс неполноценности и компенсирует его комплексом превосходства. Исправление возможно через формирование социального интереса, особенно в детстве. Последняя формула книги звучит почти сотериологически: «социальный интерес и социальное взаимодействие являются подлинным спасением человека». Для богословского клуба это, вероятно, самый важный пункт критического разговора с Адлером. В рамках его системы это утверждение логично и благородно: человек спасается от изоляции через общность, от ложного превосходства через служение, от страха через сотрудничество. Но христианское богословие не может назвать социальное взаимодействие «подлинным спасением» в окончательном смысле. Оно может быть средством исцеления, плодом любви, пространством благодати, дисциплиной смирения, но спасение в строгом христианском смысле связано с примирением человека с Богом во Христе, обновлением сердца и вхождением в жизнь Царства. Поэтому Адлер оказывается наиболее ценен не тогда, когда он предлагает замену богословию, а тогда, когда помогает богословию внимательнее читать человеческие формы гордости, страха, отчуждения и ложной компенсации.

Сильнейшая сторона книги — ее целостное видение человека. Адлер почти никогда не удовлетворяется поверхностным симптомом. Он спрашивает, к чему ведет симптом, какую цель обслуживает, какой образ жизни выражает. Это делает его особенно полезным для пастырей, педагогов, наставников, родителей и консультантов. В церковной практике часто приходится сталкиваться с людьми, которые жалуются на тревогу, обиды, конфликты, одиночество, брачные трудности, трудности воспитания детей или неспособность найти свое призвание. Адлер учит не спешить с морализаторством и не сводить проблему к единичному поступку. За поступком стоит стиль жизни, за стилем — ранняя история отношений, за историей — чувство неполноценности, за ним — попытка найти место в мире. Не менее сильна его педагогическая надежда: человека можно поддержать, ободрить, переориентировать; ребенка можно вовремя научить социальному интересу; школу можно сделать местом формирования характера; брак можно понимать как сотрудничество; труд — как служение потребностям других. Его критика фатализма, наследственного детерминизма и пассивного самооправдания сохраняет большую актуальность. Для христианского читателя это особенно важно, потому что духовная жизнь также требует отказа от оправдательной формулы «я ничего не могу изменить». Адлер не знает языка благодати, но он хорошо понимает опасность капитуляции перед собственной частной логикой.

Конструктивная критика, однако, необходима. Во-первых, Адлер часто слишком смело переходит от наблюдения к объяснению. Его клинические примеры ярки, но иногда создают впечатление почти безошибочного чтения человеческой души по раннему воспоминанию, жесту, сну или семейной позиции. Богословски это опасно: человеческое сердце глубже любой психологической схемы, и даже самый проницательный душепопечитель должен сохранять смирение перед тайной личности. Во-вторых, критерий социальной полезности у Адлера недостаточен как высший нравственный критерий. Социальная адаптация может быть добром, но общество само может быть больным, несправедливым, идолопоклонническим. Христианская традиция знает не только добродетель сотрудничества, но и добродетель священного несогласия, мученичества, пророческого одиночества ради истины. В-третьих, Адлер почти не различает вину и рану. Он прекрасно видит, как слабость превращается в компенсацию, но слабее говорит о нравственной ответственности перед Богом, о покаянии, прощении, искуплении и новой жизни. В-четвертых, его рассуждения о сексуальности, поле, преступности и некоторых психических состояниях несут на себе печать эпохи и требуют аккуратной переоценки. Наконец, в книге ощущается педагогический оптимизм, характерный для модерной реформаторской мысли: если правильно воспитать ребенка, развить социальный интерес и исправить прототип, человеческая жизнь может быть существенно оздоровлена. Христианство согласится с важностью воспитания, но напомнит, что повреждение человека глубже педагогической ошибки, а обновление личности требует не только социальной коррекции, но и благодати.

Наибольшую пользу эта книга принесет пастырям, которые занимаются душепопечением и добрачным консультированием; христианским педагогам и администраторам школ, которым приходится видеть связь семейной атмосферы, детского поведения, дисциплины и формирования характера; студентам богословия, изучающим антропологию, пастырское богословие и психологию религии; родителям, желающим понять, почему ребенок борется за внимание, власть или уход от ответственности; а также мирянам, ищущим интеллектуально честного разговора о тревоге, неполноценности, гордости, браке и призвании. Специалистам по истории церкви и богословия книга будет полезна как свидетельство того, как в XX веке светская психология попыталась занять часть пространства, прежде принадлежавшего духовному руководству: объяснение страстей, утешение, наставление, исправление характера, подготовка к браку, воспитание детей. Но читать ее следует не как окончательный ответ, а как сильного собеседника. Адлер помогает богослову увидеть, что гордость часто маскирует страх, что отчаяние может быть способом власти, что избалованность разрушает любовь, что труд требует способности видеть ближнего, что брак невозможен без соучастия, что ребенок нуждается не только в любви, но и в подготовке к жизни среди других. Однако богословие должно сказать больше: человек создан не просто для общества, а для общения с Богом и ближними; его проблема не только неполноценность, но и грех; его надежда не только адаптация, но и искупление; его исцеление не только в социальном интересе, но и в любви, которая получает свой источник в Боге.

Именно поэтому «Наука жить» заслуживает внимательного и благодарного прочтения в богословском клубе. Это не книга, которую следует некритически принять как руководство по христианской антропологии, но и не книга, которую можно отвергнуть как «светскую психологию». Ее ценность состоит в том, что она ставит перед христианским читателем зеркало человеческих стратегий самооправдания, страха и самоутверждения. Она напоминает, что человек всегда движется к какой-то цели, даже когда говорит, что просто страдает; что его слабость может стать путем к зрелости, но может стать и алиби для бегства; что воспитание, труд, дружба, брак и община являются не внешними обстоятельствами, а ареной, на которой раскрывается подлинное направление сердца. Если читать Адлера с богословским различением, его книга может стать полезным инструментом пастырской наблюдательности и педагогической мудрости. Она не заменяет Евангелия, но помогает лучше понять тех людей, которым Евангелие проповедуется, с которыми пастырь беседует, которых учитель воспитывает, которых церковь призвана принимать, наставлять и вести к зрелой любви.