Афанасьев - Церковь Божия во Христе

Сборник протопресвитера Николая Афанасьева «Церковь Божия во Христе», изданный ПСТГУ в 2015 году, следует читать не как случайную подборку статей, а как почти целостную интеллектуальную биографию одного из самых значительных православных экклезиологов XX века. Уже издательская аннотация справедливо подчеркивает, что это первое собрание большинства статей Афанасьева, включая важнейшие работы, многие из которых были прежде рассеяны по малотиражным эмигрантским изданиям, а некоторые поздние программные тексты впервые переведены с французского языка . Поэтому перед читателем не просто «дополнение» к более известным книгам «Церковь Духа Святого» и «Трапеза Господня», а лаборатория мысли, где виден путь от церковного историка и канониста к богослову евхаристической экклезиологии. Афанасьев пишет изнутри русской церковной эмиграции, пережившей крушение имперского церковного порядка, расколы юрисдикций, болезненный опыт православного существования вне привычной государственной опоры и одновременно столкновение с западным католическим и протестантским богословием. Главный вызов, на который он отвечает, можно сформулировать так: что есть Церковь, если снять с нее позднейшие административные, имперские, правовые и национальные наслоения? Его метод — не романтическое бегство в древность, а историко-богословское очищение понятий: он идет к Новому Завету, к апостольской и доникейской Церкви, к Игнатию Антиохийскому, Киприану, древним соборам и канонам, чтобы показать, что подлинная структура Церкви раскрывается не через категорию власти, территории или юридической организации, а через Евхаристию, собрание народа Божия, служения Духа и любовь между местными церквами.

Вступительные материалы сборника важны не меньше самих статей. Биографический очерк Марианны Афанасьевой показывает, что богословие автора выросло не из отвлеченного кабинетного интереса, а из судьбы изгнания, войны, бедности, пастырского служения, преподавания в Свято-Сергиевском институте и постоянной боли о разделенной Церкви. В статье В. В. Александрова «Богословие отца Николая Афанасьева» дан ключ к чтению всего тома: «Все творчество о. Николая было посвящено разным аспектам одной темы — Церкви». Эта формула точна, потому что даже там, где Афанасьев пишет о соборах, дисциплине, браке, социальном вопросе, Петре и римском епископе, канонах или эсхатологии, он фактически спрашивает об одном: как Церковь является в истории, не переставая быть Телом Христовым и Церковью Духа Святого. Состав сборника подтверждает эту внутреннюю логику: от ранних работ о вселенских соборах, церковном воспитании, дисциплине, истории и социальном вопросе он переходит к каноническим статьям, затем к центральным экклезиологическим текстам о Евхаристии, границах Церкви, таинствах, церковном управлении, кафоличности, римском первенстве, браке, соборности и единстве православных и католиков . Перед нами не линейная монография, но корпус, в котором одни и те же идеи постоянно уточняются, проверяются и углубляются.

Ранние статьи о вселенских соборах и провинциальных собраниях Римской империи обнаруживают у Афанасьева историка, который не удовлетворяется школьной апологетикой. Он признает значение семи вселенских соборов, но отказывается превращать их в вечную модель церковного управления. Его принципиальная мысль состоит в том, что вселенский собор был не только церковным, но и имперским государственно-церковным институтом. В этом заключается одна из самых смелых сторон его исторического анализа: Афанасьев не умаляет догматического значения соборов, но отделяет их догматический авторитет от конкретной политической формы их созыва, функционирования и рецепции. Именно здесь зарождается его позднейшая критика универсальной экклезиологии: когда Церковь начинает мыслить себя по образцу империи, она невольно переносит в свое самосознание категории центра, периферии, административной подчиненности и правовой иерархии. Статья «Большой город» продолжает эту линию, показывая, как городская структура позднеантичного мира влияла на формирование церковных единиц; но уже здесь Афанасьев не желает смешивать эмпирический фактор города с внутренним принципом церковного единства. Город мог стать исторической средой христианской общины, но не он создает Церковь; Церковь созидается Евхаристией.

Статьи «О церковном воспитании», «О дисциплине», «Проблема истории в христианстве» и «Христианство и социальный вопрос» вводят более пастырский и культурно-исторический пласт. Афанасьев понимает церковную жизнь как воспитание человека в церковном сознании, а дисциплину — не как внешнюю полицейскую систему наказаний, но как выражение жизни тела. Его интерес к истории христианства не антикварен: история для него является местом проявления церковного бытия, но одновременно местом искажения, осадка, обмирщения. Поэтому он настойчиво различает Предание как живую полноту Церкви и исторические формы, которые могут быть и благодатными сосудами, и препятствиями. В текстах о социальном вопросе он не превращается в политического публициста; его заботит не программа христианской социологии, а то, как Церковь должна свидетельствовать о Царстве Божием в мире, не растворяясь в идеологиях и не уходя в религиозный индивидуализм. Уже здесь виден будущий Афанасьев: он не принимает ни клерикального замыкания Церкви на самой себе, ни секулярного сведения ее миссии к общественной полезности.

Особенно значим блок статей о канонах. «Каноны и каноническое сознание» и «Неизменное и временное в церковных канонах» принадлежат к наиболее зрелым и современно звучащим работам сборника. Афанасьев начинает с наблюдения, что в спокойные эпохи церковное сознание склонно отождествлять каноничность с привычными формами жизни, но в эпохи кризиса этого уже недостаточно. Он настаивает, что сами каноны нуждаются в более высоком критерии, чем простая ссылка на текст правила. Его знаменитая формула чрезвычайно важна: «Канонический строй есть лишь внешнее выражение догматического учения о церкви». Это не означает произвола в отношении канонов; напротив, Афанасьев защищает каноны от юридического формализма, возвращая их к их догматическому основанию. Каноны не являются мертвой правовой системой, данной один раз в виде полного кодекса; они суть исторические формы воплощения неизменной природы Церкви в изменяющихся обстоятельствах. Поэтому подлинная верность канонам требует не механического повторения древних норм, а трезвого различения между вечным церковным началом и временной дисциплинарной формой. В этом смысле Афанасьев радикален, но не модернистичен: он не подгоняет Церковь под современность, а требует, чтобы современная церковная форма вновь стала прозрачной для догмата о Церкви.

Статья «Две идеи вселенской Церкви» — один из ключей ко всему сборнику. Здесь впервые ясно формулируется противопоставление евхаристической и универсальной экклезиологии. Универсальная экклезиология мыслит Церковь как всемирный организм, состоящий из частей, где неизбежно возникает вопрос высшей власти, центра и юридического первенства. Евхаристическая экклезиология, напротив, видит полноту Церкви в каждой местной евхаристической общине, собранной вокруг предстоятеля и Чаши. В этой перспективе местная церковь не есть часть Церкви в количественном смысле; она является всей Церковью, явленной в данном месте. Это одна из самых трудных, но и самых плодотворных мыслей Афанасьева. Он не говорит, что каждая община самодостаточна в изоляции, но утверждает, что полнота Церкви не складывается арифметически из частей. Церковь не становится «более Церковью» от географического расширения; она кафолична там, где в Евхаристии присутствует весь Христос и где народ Божий собран Духом в одно тело.

Центральный корпус сборника — «Единое Евхаристическое собрание древней Церкви», «Границы Церкви», «Церковь Божия во Христе», «Таинства и тайнодействия», «Мир» в Священном Писании», «Границы Церкви: прием в Церковь из схизматических и еретических сообществ» и «Выход из Церкви» — раскрывает зрелую систему Афанасьева. В статье о едином евхаристическом собрании он задает исторический вопрос: имела ли первоначальная местная церковь одно или несколько евхаристических собраний? Ответ важен не только для археологии церковного устройства, но и для самого понятия Церкви. Афанасьев пишет: «Евхаристическое собрание выявляет Церковь Божию во Христе во всей полноте ее единства». Отсюда следует, что единство местной церкви не может быть основано только на городе, епископе как административном центре или дисциплинарной организации; внутренним принципом единства является Евхаристия. «Церковь Божия во Христе» углубляет эту мысль через Павлово выражение «Церковь Божия, находящаяся в Коринфе». Афанасьев показывает, что Павел говорит не о провинциальном филиале некой всемирной корпорации, а о Церкви Божией, пребывающей среди освященных во Христе в конкретном месте. Здесь его экзегеза тесно связана с богословием Евхаристии: Тело Христово, которое есть Церковь, неотделимо от Тела Христова, которое преподается в евхаристической Чаше.

Статьи о границах Церкви и выходе из Церкви демонстрируют, насколько Афанасьев далек от упрощенного сакраментального автоматизма. Крещение имеет неизгладимый характер, но принадлежность к Церкви не сводится к формальному факту крещения. Он пишет: «жизнь в Церкви определяется в первую очередь участием в Евхаристическом собрании». Поэтому крещение открывает возможность церковной жизни, но эта возможность должна быть осуществлена. Это богословие чрезвычайно актуально для современных церквей, где множество крещеных фактически не живут евхаристической жизнью. Афанасьев не спешит с административными выводами, но ставит мучительный вопрос: можно ли считать церковную принадлежность действительной там, где нет участия в Евхаристии, служении, жизни тела? В статьях о приеме из схизматических и еретических сообществ он осторожно подходит к проблеме церковных границ: границы Церкви не всегда совпадают с нашими юридическими схемами, но они и не растворяются в неопределенной духовности. Евхаристия и Дух остаются критерием.

«Таинство собрания» — один из самых богословски насыщенных текстов тома. Афанасьев возвращает слову «собрание» его первохристианскую силу. Для него Евхаристия — не частное благочестивое действие, не индивидуальное принятие святыни, а событие Церкви. Он пишет, что «для христиан первых веков основной принцип церковной жизни состоял в том, чтобы быть всем вместе». Эта фраза выражает не социологию, а догматику: христианин не принадлежит Христу как изолированная религиозная единица; он принадлежит Христу как член тела. Именно здесь Афанасьев наиболее резко критикует позднейший церковный индивидуализм, когда человек может «исполнять религиозные обязанности», но уже не переживать Церковь как собрание всех в одном Духе. «О церковном управлении и учительстве» развивает ту же мысль применительно к соотношению клира и мирян. Афанасьев отказывается как от клерикализма, так и от лаицизма, потому что оба являются симптомами распада органического церковного единства. «Церковь не может быть без мирян, так как она есть народ Божий, собранный на Евхаристическое собрание», — эта мысль остается одним из самых важных пастырских вызовов книги.

Поздние статьи «Кафолическая церковь», «Церковь, председательствующая в Любви», «Statio orbis», «Собор в русском православном богословии», «Una Sancta», «Учение о коллегиальности», «Евхаристия — основная связь между православными и католиками» и «Ей, гряди, Господи Иисусе!» раскрывают экуменический и эсхатологический горизонт Афанасьева. В «Кафолической церкви» он анализирует Игнатия Антиохийского и показывает, что кафоличность первоначально не означает просто всемирную распространенность. Кафолична та церковь, в которой есть полнота церковного бытия. «Церковь, председательствующая в Любви» — важнейший текст о римском первенстве. Афанасьев не отрицает особого места Римской церкви в древности, но отказывается понимать это первенство юридически. Рим мог председательствовать в любви, но не господствовать правом над частями всемирного организма. Именно поэтому он критикует как католический централизм, так и православную склонность противопоставлять ему вселенский собор как аналогичный «верховный орган». В «Una Sancta» он пытается мыслить единство православных и католиков не с точки зрения простого снятия догматических различий, а с точки зрения уже существующих, хотя поврежденных, церковных связей. В краткой статье о Евхаристии как основной связи между православными и католиками он говорит особенно сильно: несмотря на разделение, стороны не отрицают полностью действительность Евхаристии друг у друга, а значит, между ними сохраняется нечто более глубокое, чем дипломатический диалог. Завершающая эсхатологическая статья «Ей, гряди, Господи Иисусе!» показывает, что евхаристическая экклезиология Афанасьева не замкнута на прошлом. Евхаристия есть память о Христе, но одновременно предвкушение Его Пришествия; Церковь живет в истории, потому что принадлежит будущему веку.

Для кого эта книга особенно полезна? Прежде всего для пастырей, потому что она заставляет заново спросить, что значит приход, Евхаристия, участие мирян, церковная дисциплина и принадлежность к Церкви. Она будет чрезвычайно важна для студентов богословия и церковной истории, поскольку учит не довольствоваться учебниковыми схемами и видеть связь между историческим фактом и догматическим смыслом. Канонистам Афанасьев необходим как автор, показывающий, что каноны нельзя понимать вне экклезиологии. Мирянам, особенно тем, кто ищет более глубокого понимания Церкви, книга поможет преодолеть потребительское отношение к богослужению и увидеть себя не «посетителем храма», а членом народа Божия. Специалисты по экуменике найдут здесь редкий пример православного мышления, одновременно верного своему преданию и свободного от конфессиональной полемической узости. Однако неподготовленному читателю сборник может показаться трудным: статьи написаны в разные годы, повторяют некоторые тезисы, иногда предполагают знание древней истории, канонического права, греческой терминологии и споров XX века.

Сильнейшая сторона книги — ее цельность при внешней фрагментарности. Афанасьев все время думает из одного центра: Церковь есть там, где Дух собирает народ Божий на Евхаристию вокруг предстоятеля, и где в этом собрании является полнота Тела Христова. Его историческая интуиция соединена с догматической смелостью. Он умеет показать, что многие формы, кажущиеся нам вечными, имеют историю, а потому не должны абсолютизироваться. Он возвращает мирянам их церковное достоинство, не разрушая иерархии; критикует право, не впадая в анархию; говорит о местной церкви, не оправдывая изоляционизма; ищет пути к единству с католиками, не сдавая православной позиции. Его стиль строг, иногда сух, но за этой сухостью стоит духовная страсть: он хочет освободить церковное сознание от привычных подмен, чтобы вновь увидеть Церковь как тайну Духа, Евхаристии и любви.

Но именно здесь находятся и слабые места. Афанасьев иногда слишком резко противопоставляет евхаристическую и универсальную экклезиологии, словно история после Киприана и Константина была прежде всего историей утраты. Это придает его мысли пророческую силу, но иногда делает ее историческую картину несколько схематичной. Византийская, средневековая и новейшая церковная реальность у него нередко выглядит как наслоение над первоначальной нормой, тогда как можно было бы глубже показать, каким образом Дух действовал и в более поздних формах церковности. Его критика права убедительна там, где право подменяет благодать и любовь, но менее разработан вопрос о том, как именно Церковь должна практически жить без превращения любви в неопределенный принцип. Рецепция, согласие, авторитет и взаимное признание местных церквей у него богословски прекрасны, но институционально остаются недостаточно описанными. Отсюда и дальнейшая критика его со стороны более «епископально» ориентированных евхаристических богословов, например митрополита Иоанна Зизиуласа: не всегда ясно, как в афанасьевской модели удержать вселенское единство без возвращения к тем самым правовым схемам, которые он критикует.

Кроме того, Афанасьев почти не разрабатывает миссионерское, аскетическое и харизматическое измерение Церкви вне их связи с Евхаристией. Его принцип верен: Евхаристия есть центр. Но центр не отменяет периферию, и читатель может пожелать более полного раскрытия того, как евхаристическая полнота разворачивается в проповеди, диаконии, монашестве, духовном руководстве, семейной жизни и общественном свидетельстве. В статье о браке, например, он делает важный шаг к евхаристическому пониманию таинства, но тема могла бы быть раскрыта шире. Наконец, его язык иногда требует богословской подготовки: он пишет не популярно, а исследовательски, и потому для церковного клуба желательно читать эту книгу не сплошным потоком, а тематически, сопоставляя статьи между собой.

И все же значение сборника трудно переоценить. Афанасьев принадлежит к тем богословам, которые не просто дают ответы, а меняют сам способ постановки вопросов. После него невозможно безоговорочно говорить о Церкви как об административной пирамиде, о мирянах как о пассивной массе, о канонах как о самодовлеющем кодексе, о Евхаристии как об одном таинстве среди прочих, о соборах как о парламенте Церкви или о кафоличности как о географической распространенности. Его книга возвращает богословскую мысль к тому месту, где Церковь впервые узнает себя: к собранию «всех вместе», к благодарению, к Чаше, к Духу, Который делает многих одним Телом Христовым. Для богословского клуба этот сборник может стать не просто предметом обсуждения, а испытанием церковного самосознания: действительно ли наша община мыслит себя евхаристически, действительно ли пастырь и народ служат вместе, действительно ли каноны выражают догмат о Церкви, действительно ли мы жаждем единства не как дипломатического компромисса, а как восстановления любви? В этом и заключается непреходящая сила Афанасьева: он напоминает, что Церковь не есть человеческая организация, хотя живет в человеческих формах; не есть сумма верующих, хотя состоит из людей; не есть правовой механизм, хотя нуждается в порядке; не есть воспоминание о прошлом, хотя хранит апостольское Предание. Церковь Божия во Христе есть евхаристическое явление грядущего Царства в истории, и вся книга Афанасьева, при всех ее спорных местах, написана ради того, чтобы церковное сознание вновь научилось видеть эту тайну.