Афанасьев - История Ирландии

Книга Георгия Емельяновича Афанасьева «История Ирландии» принадлежит к тому типу исторических трудов, которые невозможно читать только как национальную хронику: за повествованием об Ирландии здесь стоит размышление о природе власти, насилия, религиозной нетерпимости, собственности, культурного поглощения и сопротивления народа, оказавшегося в положении завоеванного, но не духовно уничтоженного сообщества. Современное издание Юрайта воспроизводит книгу, написанную в 1907 году и напечатанную по изданию 1909 года, то есть перед нами не новейшая академическая монография, а памятник русской исторической мысли начала XX века, созданный в эпоху, когда национальный вопрос, религиозная свобода, аграрная справедливость и судьба малых народов внутри империй были не отвлеченными темами, а вопросами политической и нравственной совести. Сам Афанасьев прямо показывает, что история Ирландии интересует его не только как история «Зеленого острова», но как своего рода лаборатория европейской цивилизации: в ней он видит три главные проблемы — национальное подавление, религиозное преследование и земельный вопрос. Уже в предисловии автор спорит с привычными для его времени предрассудками и называет их «идолами толпы», пытаясь показать, что способность одного народа поглотить другой определяется не мистической силой расы, а культурным, политическим и социальным соотношением сторон. Его метод можно назвать историко-нравственным: он последовательно ведет читателя через факты, законы, восстания, конфискации, парламентские дебаты и экономические меры, чтобы затем раскрыть их как симптомы более глубокого духовного состояния общества.

Для богословского читателя особенно важно, что Афанасьев не пишет церковную историю в узком смысле, но постоянно касается тем, которые лежат в самом центре христианской социальной этики: свободы совести, греховности насилия, соблазна государственной церкви, подмены веры политической лояльностью и нравственной ответственности сильного перед слабым. Авторская позиция не является конфессиональной апологией католицизма против протестантизма или наоборот. Напротив, он сознательно разрушает привычный тезис о том, будто фанатизм принадлежит одной конфессии, а терпимость другой. В истории Ирландии, как он подчеркивает, католики оказываются преследуемыми, а протестантская государственная система — преследующей; но из этого он не выводит догматического превосходства одной традиции над другой. Его вывод тоньше: зло нетерпимости рождается не из самой сущности веры, а из соединения религиозного чувства с политическим принуждением, культурной отсталостью, страхом и государственным расчетом. Поэтому одна из самых богословски значимых формул книги — мысль о том, что политический принцип, согласно которому «единство государства зависит от единства церковного», становится источником насилия над совестью. В этом отношении труд Афанасьева может быть прочитан как предупреждение против всякой сакрализации государства, которое начинает требовать от человека не только гражданского повиновения, но и духовного единообразия.

Первая глава строит фундамент всей последующей аргументации. Афанасьев начинает с доанглийской Ирландии, с ее кельтско-иберийских корней, древних общественных форм, закона танистри, роли брегонов, бардов и общинного землевладения. Для автора чрезвычайно важно показать, что до английского завоевания Ирландия не была пустым варварским пространством, ожидающим цивилизатора. Напротив, у нее была собственная правовая традиция, поэтическая культура, религиозная восприимчивость и, после принятия христианства, заметная просветительская миссия. Образ святого Патрика, ирландских монастырей, Колумбы, Колумбана, Галла и Иоанна Скота Эригены нужен Афанасьеву не как декоративный очерк раннего Средневековья, а как доказательство того, что Ирландия была страной с высокой духовной энергией. Особенно выразительно он описывает ирландское христианство как сравнительно независимое от Рима, слабо иерархизированное, монашески и миссионерски ориентированное, склонное к учености и интеллектуальной свободе. Для церковного историка здесь открывается важная тема: раннеирландская церковь у Афанасьева предстает не провинциальным придатком латинского Запада, а самостоятельным очагом христианского просвещения.

Дальше в первой главе Афанасьев переходит к датским набегам, победе Бриана Бору при Клонтарфе, а затем к англо-нормандскому вторжению XII века. Повествование о Дермоте МакМурроу, Стронгбоу и Генрихе II показывает, как частная междоусобица открывает дверь внешнему господству. Автор не идеализирует ирландцев: он видит слабость племенной раздробленности, неспособность к устойчивому политическому единству, разрушительность местных распрей. Но его главный акцент направлен на другое: завоевание не становится культурным возвышением Ирландии, потому что завоеватели сами быстро подпадают под ирландское влияние. Килкеннийский статут 1367 года, запрещавший англичанам перенимать ирландские обычаи, жениться на ирландках, говорить по-ирландски и усваивать местную культуру, Афанасьев трактует как доказательство силы ирландской культурной среды. Закон, призванный защитить английскую идентичность, одновременно закреплял презрение к ирландцам и углублял пропасть между народами. Именно здесь впервые во всей полноте звучит главный мотив книги: насильственное разделение людей, даже когда оно служит цели самосохранения господствующей группы, в действительности производит долговременную ненависть.

Вторая глава вводит новый и решающий фактор — Реформацию. При Генрихе VIII и особенно при Елизавете борьба перестает быть только политической и национальной; она становится религиозной. Афанасьев показывает, что попытка насадить в Ирландии английскую церковную реформу была воспринята не как духовное обновление, а как очередная форма английского насилия. Уничтожение святынь, изгнание и казни священников, передача епископств и приходов англичанам, богослужебная политика на непонятном народу языке — все это, по мысли автора, заранее обрекало протестантскую проповедь на бесплодие. Не потому, что протестантизм как таковой был неспособен укорениться в Ирландии, а потому, что он явился туда в одежде завоевателя, чиновника и конфискатора. Здесь Афанасьев проявляет тонкое церковно-историческое чутье: миссия, соединенная с принуждением и культурным презрением, перестает быть миссией и становится политической операцией.

Эта же глава развивает тему обезземеливания. При Марии Тюдор, Елизавете, затем при Стюартах и особенно в кромвелевскую эпоху конфискация земель становится постоянным инструментом английской политики. Автор показывает столкновение двух представлений о земле: ирландского, в котором «земля не составляет частной собственности», и английского, основанного на личном праве владельца. Но это не просто различие юридических систем. Для Афанасьева здесь заключен нравственный конфликт: английское право превращает общинную землю в объект конфискации за вину вождя, хотя с ирландской точки зрения земля принадлежит клану, а не одному политическому главе. Восстания Шейна О’Нила, Фиц-Мориса, графа Десмонда, Гуга О’Нила, деятельность Перрота и Чичестера, ольстерская колонизация, политика Страффорда и восстание 1641 года соединены в авторском изложении одной линией: всякая попытка частичного умиротворения срывается, потому что за ней снова следует недоверие, религиозный нажим и алчность к земле. Кромвель у Афанасьева не случайная катастрофа, а кульминация уже сложившейся системы, когда национальная ненависть, антикатолический фанатизм и жажда собственности сливаются в один страшный механизм.

Третья глава, посвященная последним Стюартам и окончательному погрому, особенно важна для понимания исторической философии Афанасьева. После реставрации Карла II ирландцы могли надеяться на возвращение хотя бы части утраченного, но акт о поселениях и последующие ограничения лишь подтверждают, что английская власть не готова признать полноту совершенной несправедливости. Автор подробно рассматривает экономические меры против Ирландии: ограничения судоходства, запрет ввоза скота, удушение шерстяной промышленности, зависимость ирландского парламента, превращение страны в хозяйственный придаток, интересы которого жертвенно подчинены интересам английских групп. В этом смысле книга Афанасьева задолго до современных постколониальных исследований показывает, что имперское господство действует не только через армию и закон, но и через торговый режим, налоги, рынки и административную зависимость.

Сюжет о Якове II и Вильгельме III автор раскрывает с большой сложностью. С одной стороны, в европейском масштабе победа Вильгельма означала защиту конституционного принципа против абсолютизма. С другой стороны, для Ирландии эта победа стала продолжением национального и религиозного порабощения. Афанасьев умеет удерживать эту двойственность: то, что было благом для английской свободы, оказалось бедствием для ирландской совести и земли. Особенно выразителен его разбор ирландского парламента 1689 года, который, по его мнению, проявил больше справедливости и терпимости, чем можно было ожидать после пережитых ирландцами ужасов. Но поражение Якова, битва на Бойне, сдача Лимерика и последующее нарушение обещаний приводят к эпохе пенальных законов. Католики лишаются полноценного права собственности, образования, духовенства, политического участия; англиканская церковь меньшинства содержится большинством, которому она чужда. Афанасьев рисует здесь не просто политическое унижение, а духовное ограбление народа. Однако глава заканчивается не безысходностью: в XVIII веке появляются Молинье, Свифт, Лукас, философские общества, журналы, первые формы общественного самосознания. Из темноты гнета рождается мысль, а мысль становится началом будущего освобождения.

Четвертая глава рассказывает о восстановлении потерянных прав и переносит центр повествования из сферы страдания в сферу политического действия. Афанасьев подробно объясняет зависимость ирландского парламента по закону Пойнинга, его ограниченную инициативу, долгосрочность, исключение католиков и систему гнилых местечек. Но именно внутри этого несовершенного учреждения постепенно возникает оппозиция, требующая бюджетной самостоятельности, сокращения срока парламента и законодательной независимости. Флуд и Граттан становятся у Афанасьева представителями новой стадии ирландской истории: вместо стихийного восстания появляется политическая речь, парламентская программа и способность к организованному давлению. Существенную роль играет американская война: Англия, ослабленная борьбой с колониями, вынуждена считаться с Ирландией, а ирландские волонтеры, сначала возникшие как сила обороны, становятся политическим фактором.

Важнейший результат этой главы — самостоятельность ирландского парламента 1782 года и первые акты облегчения положения католиков. Но Афанасьев не впадает в торжествующий оптимизм. Он показывает, что протестантская ирландская оппозиция, хотя и борется с английским господством, не всегда готова к полной католической эмансипации; что национальная солидарность растет медленно; что революционные идеи Франции и организация Объединенных ирландцев создают новый тип политического движения, уже не только протестантского и не только католического, но общенационального и республиканского. Восстание 1798 года показано им как трагедия, к которой власть сама во многом подталкивает страну, желая получить повод для уничтожения самостоятельного ирландского парламента. Афанасьев видит в подавлении восстания не только военную операцию, но нравственную катастрофу: жестокость английских войск, ответные зверства восставших, запоздалая французская помощь и последующая постановка вопроса об унии становятся прологом к новому этапу несвободы.

Пятая глава посвящена унии и католической эмансипации. Афанасьев признает, что существование двух самостоятельных парламентов в рамках одной короны создавало реальные политические трудности: вопросы торговли, регентства, войны и внешней политики могли решаться противоречиво. Но он подчеркивает, что уния была проведена не свободным согласием Ирландии, а подкупом, давлением, страхом и манипуляцией. Его изложение парламентской борьбы 1799–1800 годов показывает, насколько сильно ирландское общественное мнение было против уничтожения собственного парламента, и насколько искусственно английское правительство создавало видимость поддержки. Поэтому уния для Афанасьева не является органическим объединением двух народов; она есть административное поглощение, замедлившее решение ирландских проблем.

Далее автор показывает, как обещанная в связи с унией католическая эмансипация была отложена, как страх перед революцией и Наполеоном укрепил реакцию, и как движение за права католиков оживает через деятельность Даниела О’Коннелла. Образ О’Коннелла занимает в книге особое место. Афанасьев видит в нем не революционера крови, а великого организатора легального народного давления. Католическая ассоциация, католическая рента, мобилизация духовенства, победа на выборах в графстве Клэр — все это показывает, что народная энергия может быть введена в русло закона и стать силой, перед которой вынуждены отступить даже Веллингтон и Пиль. Эмансипация 1829 года предстает как победа совести и политического разума над фанатизмом. Но и здесь автор трезв: она не решает вопрос десятин, земли, бедности, образования и самоуправления. Дальнейшая кампания за отмену унии, процесс над О’Коннеллом, его триумфальное освобождение, разрыв со сторонниками «Молодой Ирландии» и реформы Роберта Пиля в сфере образования ведут к следующему великому рубежу — голоду 1846–1847 годов.

Шестая глава является, возможно, наиболее социально напряженной частью книги. Афанасьев возвращается к земельным отношениям, потому что без них, по его убеждению, невозможно понять ни голод, ни эмиграцию, ни фенианство, ни реформы Гладстона. Он подробно описывает классы арендаторов, коттеров и сельских рабочих, нищету хижин, зависимость от картофеля, высокую ренту, посредников, изгнания, разрушение домов ломами, превращение пахотных земель в пастбища. Его главная мысль здесь проста и сурова: голод был не только стихийным бедствием, а результатом старого социального порядка. Болезнь картофеля стала поводом катастрофы, но не ее достаточной причиной. Подлинная «сущность зла» заключалась в том, что народ, лишенный земли, капитала, правовой защиты и политического представительства, оказался полностью зависимым от лендлорда и равнодушного парламента.

С богословской точки зрения именно здесь книга приобретает особую силу. Афанасьев фактически ставит вопрос о грехе структурной несправедливости, хотя не пользуется современным богословским языком. Он показывает, что зло может быть встроено в законную систему собственности, суда, аренды и торговли; что личная благотворительность не исправляет порядка, который систематически производит голод; что государство, отвечающее на страдание народа прежде всего принудительными законами, обнаруживает нравственную слепоту. После голода автор переходит к «Молодой Ирландии», эмиграции, фенианству, ирландским революционным организациям в Америке, покушениям и репрессиям, а затем к Гладстону. Церковная реформа 1869–1870 годов, отменившая государственное положение англиканской церкви в Ирландии, предстает у Афанасьева как первая великая попытка английской совести восстановить справедливость. Гладстон важен ему не просто как политик, а как государственный деятель, который сумел признать нравственный долг Англии перед Ирландией и захотел связать народы не принуждением, а «связями свободной воли и свободной симпатии».

Седьмая глава завершает основную историческую линию и посвящена Земельной лиге и гомрулю. Афанасьев начинает с оценки земельного закона 1870 года: он признает его принципиальное значение, но показывает практическую недостаточность. Закон не устранил произвольного повышения ренты и изгнаний, а потому не мог реализовать программу справедливой арендной платы, обеспеченности держания и свободной продажи арендного права. Новый картофельный кризис 1878–1879 годов, рост выселений и равнодушие правительства становятся фоном для появления Майкла Дэвита и Земельной лиги. Парнелл в этой главе вырастает в фигуру почти эпическую: холодный, замкнутый, дисциплинированный, ненавидящий английское господство, но умеющий держаться в пределах политической стратегии. Афанасьев подробно показывает его парламентскую обструкцию, борьбу с Исааком Буттом, союз аграрного движения и гомруля, поездку в Америку, сбор помощи голодающим и превращение ирландской партии в самостоятельную силу.

Дальнейшее изложение драматично: бойкот как новая форма общественного давления, закон 1881 года, чрезвычайные меры Форстера, арест Парнелла, закрытие Лиги, рост насилия, Килмейнхемское соглашение, убийства в Феникс-парке, новые репрессии, постепенное движение Гладстона к гомрулю, выборы 1885 года, первый билль 1886 года, раскол либералов, падение проекта, затем трагическое падение самого Парнелла после бракоразводного скандала О’Ши и раскол ирландской партии. Афанасьев не скрывает слабостей ирландского движения: личные страсти, раздоры, зависимость от вождей, разрушительность внутреннего раскола. Но он сохраняет ясную симпатию к главной цели — восстановлению политической автономии Ирландии. Второй билль о гомруле 1893 года, принятый палатой общин и отвергнутый лордами, завершает книгу ощущением незавершенного правосудия. Гладстон в финале главы представлен почти как нравственный герой XIX века, политик, в котором ум, труд, религиозная серьезность и чувство справедливости соединились в редкой полноте.

Заключение книги подводит итоги всей конструкции. Афанасьев видит историю Ирландии как движение от самобытной христианской культуры через завоевание, религиозное принуждение, обезземеливание, политическое лишение прав, пробуждение общественной мысли, католическую эмансипацию, церковное освобождение и земельные реформы к еще не завершенному вопросу политической автономии. Он подчеркивает, что Англия была вынуждена постепенно возвращать Ирландии то, что прежде отняла: свободу совести, право католиков, освобождение от государственной англиканской церкви, затем — в ограниченной мере — землю, и в перспективе парламент. Но это возвращение происходит уже не как реставрация прошлого, а как преобразование: земля возвращается не к древнему клановому строю, церковь — не к господствующей конфессии, парламент — не к аристократическому учреждению, а к более демократической форме народного представительства. В этом Афанасьев видит трагический, но реальный прогресс.

Наиболее сильная сторона книги заключается в ее цельности. Афанасьев не распадается на отдельные сюжеты; он держит в руках общую линию, связывая средневековую правовую культуру, Реформацию, колонизацию, экономические ограничения, парламентские реформы, голод, эмиграцию и гомруль в одну драму народной жизни. Его труд ценен еще и тем, что он избегает простого морализаторского шаблона. Он не превращает ирландцев в безгрешную жертву: он говорит об их усобицах, жестокостях, политической незрелости, раздорах вождей, преступлениях аграрного и революционного движения. Но при этом он ясно различает грехи угнетенных и систематическое насилие угнетателя. Для богословского клуба это различение особенно важно: христианская этика не должна романтизировать насилие снизу, но и не имеет права ставить его на одну доску с узаконенным, многовековым и институционально защищенным насилием сверху.

Другой сильной стороной является связь исторического анализа с вопросом свободы совести. Афанасьев убедительно показывает, что государственная попытка создать религиозное единство через принуждение не только нравственно порочна, но и политически бесплодна. Ирландия не стала протестантской оттого, что католиков лишали церквей, школ, священников и прав; напротив, католическая идентичность стала для народа еще более глубокой формой сопротивления. Здесь книга говорит не только о прошлом. Она напоминает всякой христианской общине, что вера, защищаемая насилием, теряет евангельскую убедительность, а церковь, опирающаяся на государственное преимущество, рискует стать не свидетелем Христовым, а частью аппарата принуждения. Особенно полезна эта мысль пастырям и церковным лидерам, размышляющим о границах церковного влияния в обществе.

Книга принесет наибольшую пользу нескольким категориям читателей. Пастыри и проповедники найдут в ней богатый материал для размышления о совести, справедливости, милосердии, национальной памяти и опасности религиозной гордости. Студенты богословия и церковной истории увидят, как церковные вопросы невозможно отделить от социального порядка, собственности, языка, образования и права. Миряне, ищущие интеллектуально честного христианского взгляда на историю, получат пример того, как можно сочувствовать страданию народа без превращения истории в пропаганду. Специалисты по истории церкви и политической мысли найдут в книге интересный русский взгляд начала XX века на Ирландию, написанный до Пасхального восстания, войны за независимость, раздела острова и позднейших конфликтов Северной Ирландии, а потому сохраняющий особую историческую перспективу дореволюционной русской науки.

В то же время критический читатель должен помнить об ограничениях труда. Афанасьев пишет как историк своего времени, и некоторые его этнографические предположения о древней Ирландии, иберийцах, расовых свойствах и культурных типах сегодня требуют осторожной переоценки. Его язык местами несет отпечаток XIX века, а некоторые обобщения о народах и культурах звучат слишком широко. Источниковая база книги значительна для популярно-исторического труда, но не соответствует современным стандартам специализированной историографии: автор редко ведет подробную дискуссию с альтернативными интерпретациями и иногда слишком доверяет нравственно выразительному эпизоду как символу целой эпохи. Его симпатия к Ирландии, в целом оправданная, порой делает английских политиков и лендлордов слишком однородной массой, хотя сам он и старается выделять фигуры Перрота, Чичестера, Пиля, Гладстона и других людей, способных действовать справедливее своего окружения.

С богословской точки зрения можно также пожалеть, что Афанасьев сравнительно мало входит во внутреннее богословское содержание католицизма и протестантизма. Его интересует прежде всего общественная роль конфессий, а не их догматика, литургия, пастырская практика или духовная жизнь. Поэтому читатель, ожидающий собственно богословского анализа ирландского христианства, получит скорее историко-политическую рамку, чем исследование вероучения. Вопрос о том, как ирландская католическая церковь сама осмысляла страдание, национальную борьбу, насилие, эмиграцию и социальную справедливость, остается раскрытым недостаточно. Также недостаточно показана духовная жизнь протестантских меньшинств, особенно тех, кто сам страдал от английского или англиканского господства и участвовал в движении за ирландские права. Но эти лакуны не уничтожают ценности книги; они лишь показывают, что труд Афанасьева следует читать как мощный историко-нравственный очерк, а не как исчерпывающую церковную монографию.

Главное достоинство «Истории Ирландии» в том, что она заставляет читателя увидеть в истории не набор дат и восстаний, а суд над человеческими представлениями о власти. Афанасьев показывает, что государство может долго оправдывать несправедливость интересами порядка, что церковь может быть вовлечена в систему угнетения, что собственность может стать идолом, что национальная гордость может превратиться в презрение, а просвещенная политика начинается с признания чужого страдания как своего нравственного долга. Для богословского клуба эта книга ценна именно потому, что она не является богословским трактатом в прямом смысле: она дает историческую плоть тем истинам, которые христианская традиция часто исповедует отвлеченно. Свобода совести, достоинство народа, ответственность сильного, неправедность насилия, социальный смысл собственности и необходимость покаяния исторических сообществ — все это в книге Афанасьева предстает не как набор идей, а как кровью и голодом оплаченная история. Поэтому ее стоит читать медленно, критически и благодарно: критически — потому что она принадлежит своему времени и нуждается в современном уточнении; благодарно — потому что в ней звучит редкий для исторической литературы голос нравственной серьезности, который не позволяет читателю спрятаться за нейтральностью фактов и вынуждает спросить, на чьей стороне в истории оказывается наша совесть.