Афанасьева - Древнеславянские толкования на литургию

Книга Т. И. Афанасьевой «Древнеславянские толкования на литургию в рукописной традиции XII–XVI вв.: исследование и тексты» принадлежит к тому типу научных трудов, которые внешне обращены к узкой филологической проблематике, но в действительности затрагивают гораздо более широкий круг вопросов: историю богослужебного сознания Древней Руси, пути усвоения византийского богословия славянской книжностью, соотношение канонического права и литургической практики, а также сам механизм церковной памяти, в котором перевод, сокращение, компиляция и рукописное тиражирование становятся не второстепенными техническими процедурами, а формами передачи богословского смысла. Перед нами не популярная книга о литургии и не систематическое богословское изложение евхаристической доктрины, а фундаментальная монография историко-филологического характера, снабженная публикацией памятников, ранее малоизвестных или недостаточно изученных. Однако именно в этом ее особая ценность для богословского читателя: Афанасьева показывает, как литургия осмыслялась в славянской средневековой культуре не только на уровне устава и обряда, но и на уровне толкования, символического объяснения, пастырского наставления и церковно-правовой кодификации. Уже библиографическое описание книги указывает на ее двойную природу: это одновременно исследование и корпус текстов, то есть труд, в котором аналитическая реконструкция не отделена от введения источников в научный оборот.

Исторический контекст книги задается долгой традицией христианской мистагогии. Афанасьева начинает с того, что литургия в византийском мире никогда не была лишь последовательностью священнодействий; она была пространством богословского видения, в котором храм, алтарь, священные сосуды, одежды, входы, песнопения и молитвы получали смысл в рамках истории спасения. Автор кратко, но очень существенно напоминает о двух главных линиях литургического толкования: антиохийской, тяготевшей к историческому реализму и видевшей в литургии образ земной жизни и страданий Христа, и александрийской, склонной к созерцательно-иерархическому, мистическому и символическому пониманию богослужения. На этом фоне особенно важным оказывается трактат, приписываемый патриарху Герману Константинопольскому, поскольку именно он соединяет обе линии: с одной стороны, наследует мистагогии Псевдо-Дионисия и Максима Исповедника, а с другой — вводит более конкретный историзирующий символизм, в котором литургические действия соотносятся с воплощением, страстями, погребением и воскресением Господа. В книге это выражено в характерной формуле: литургия определяется как «главная служба христианского богослужения», но далее становится ясно, что для средневекового сознания она была также своеобразной священной иконой всего домостроительства спасения.

Главная научная проблема, которую решает Афанасьева, состоит не в том, чтобы заново объяснить литургию богословски, а в том, чтобы восстановить историю славянских текстов, объяснявших литургию в эпоху до Никоновских реформ. Автор показывает, что у средневековых славян не был переведен весь византийский корпус литургических толкований. Полностью был известен прежде всего трактат св. Германа, тогда как «Мистагогия» Максима Исповедника присутствовала лишь фрагментарно, а позднейшие авторитетные византийские толкователи, такие как Николай Кавасила и Симеон Солунский, входят в славянскую книжность значительно позже. Вместо этого в славянской среде получили распространение краткие, подвижные, часто анонимные или псевдоэпиграфические тексты, нередко содержащие апокрифические мотивы. Их назначение было не столько спекулятивно-богословским, сколько практико-пастырским: дать священнику или книжнику краткий набор ответов о том, что означает храм, престол, дискос, чаша, завеса, вход, Херувимская песнь, Символ веры или молитва «Отче наш». Особенно важна в этом отношении «Толковая служба», которую Афанасьева рассматривает как центральный памятник древнерусской литургической экзегезы. Ее авторитет, по словам исследовательницы, был связан с тем, что в ней содержались «ответы на основные вопросы» о служении литургии, и задача книги как раз в том, чтобы выяснить, когда, где, из каких источников и в какой рукописной среде этот свод возник.

Метод Афанасьевой строг и в лучшем смысле традиционен для славистики: она соединяет текстологию, лингвистический анализ, историю рукописей и литургическое наблюдение. Ее аргументация строится не на широких богословских обобщениях, а на кропотливом сопоставлении списков, редакций, редких слов, морфологических форм, литургических терминов и параллельных греческих источников. Особенно важен для нее вопрос локализации перевода: где был создан тот или иной славянский текст, относится ли он к старославянскому периоду, к западным областям Первого Болгарского царства, к Моравии, к древнерусской книжности домонгольского времени или к южнославянскому афонскому кругу XIII века. Поэтому книга требует от читателя внимания к деталям, которые на первый взгляд могут показаться сугубо филологическими, но в действительности являются ключами к церковно-исторической картине. Одно слово, один литургический термин, одна необычная форма числительного или один восточнославянский предлог способны изменить датировку и культурную локализацию целого памятника.

Первая глава посвящена «Сказанию церковному», древнеславянскому переводу трактата, приписываемого патриарху Герману I Константинопольскому. Здесь Афанасьева вводит читателя в сложную проблему греческих редакций этого сочинения, показывает, что славянский перевод восходит к интерполированной редакции, включавшей фрагменты из «Тайноводства» Максима Исповедника и писем Исидора Пелусийского, а также рассматривает старый спор об авторстве и атрибуции текста. В рукописной традиции трактат мог приписываться и Василию Великому, и Герману, что само по себе характерно для средневекового восприятия авторитета: важнее было не столько современное понятие авторской точности, сколько принадлежность текста к сфере признанного отеческого учения. Но для Афанасьевой важно другое: как именно этот византийский текст вошел в славянскую книжность и как он затем изменялся. Она рассматривает четыре известных списка «Сказания церковного»: древнейший Синодальный список ГИМ, Венский сербский список, список 1348 года из так называемого «Сборника царя Александра» и поздний Барсовский список. Сравнение этих списков позволяет ей реконструировать не просто историю переписывания, но и более ранний языковой облик перевода.

Наиболее значимый вывод первой главы состоит в том, что «Сказание церковное» сохраняет глубокие архаические черты и не может быть безоговорочно приписано Константину Преславскому, как это предполагалось в прежней науке. Афанасьева внимательно разбирает позицию Красносельцева, связывавшего перевод с Константином Преславским, позицию Соболевского, видевшего в тексте моравское происхождение, а также позднейшие корректировки этой гипотезы. Ее собственный вывод более осторожен: перевод действительно связан с ранним славянским книжным миром и содержит кирилло-мефодиевскую лексику, но наряду с этим демонстрирует особенности, указывающие на западные области Первого Болгарского царства, возможно Македонию или Сербию, в конце IX — начале X века. Особенно убедительна здесь работа с литургической терминологией: редкие слова, гапаксы, западноболгарские и южнославянские особенности позволяют увидеть, что перед нами не поздняя русская переработка, а древний перевод, прошедший через несколько культурных сред. В этом смысле первая глава важна не только для истории одного текста: она показывает, как ранняя славянская литургическая культура формировалась на пересечении византийского источника, кирилло-мефодиевского наследия и региональных славянских книжных центров.

Особенно интересен раздел о сокращенных редакциях «Сказания церковного». Здесь филологическое наблюдение приобретает прямой богословско-пастырский смысл. Афанасьева показывает, что полный трактат св. Германа на Руси не получил широкого распространения, тогда как его сокращенные версии оказались гораздо более востребованными. Причина, как она пишет, была «сугубо утилитарной»: древнерусскому церковному быту требовался не столько полный богословский трактат, сколько удобный перечень символических объяснений. Из текста удалялись пространные рассуждения, но сохранялись значения храма, престола, священных сосудов, облачений и основных литургических действий. Этот процесс можно оценивать двояко. С одной стороны, он свидетельствует о практической направленности древнерусского церковного образования: толкование должно было служить пастырской необходимости. С другой стороны, сокращение богословского материала неизбежно вело к упрощению литургического богословия, к превращению богатой мистагогической системы в словарь символов. Афанасьева не морализирует по этому поводу, но ее материал позволяет богословскому читателю ясно увидеть, как средневековая культура адаптировала сложные византийские идеи к собственным образовательным и церковно-практическим нуждам.

Вторая глава расширяет поле исследования и обращается к ряду толкований XII–XIII веков, вошедших затем в состав «Толковой службы». Здесь особенно заметно, что славянская традиция отличалась от византийской не только набором текстов, но и самим способом их бытования. Афанасьева рассматривает эпоху после «Сказания церковного» как время распространения кратких компилятивных ерминий, часто лишенных ясного авторства и устойчивого текста. Она подчеркивает, что многие из этих греческих и славянских произведений не совпадают полностью друг с другом, что греческий оригинал для некоторых славянских переводов неизвестен, а найденные параллели нередко оказываются лишь приблизительными. Отсюда вытекает методологическая трудность: исследователь не всегда может сопоставить перевод с оригиналом и вынужден реконструировать историю памятника по косвенным признакам. Однако именно в этой трудности и проявляется сила книги: Афанасьева не стремится сгладить неопределенность, а тщательно показывает степень вероятности каждого вывода.

Первым из рассмотренных памятников является «Слово св. Григория о литургии», популярное в русских рукописях толкование, приписываемое Григорию Богослову. Его богословский облик неоднороден: с одной стороны, оно отражает живой интерес к небесному измерению литургии, где ангелы участвуют в священнодействии и противостоят дьявольскому сопротивлению; с другой — содержит ярко апокрифические и предельно реалистические мотивы евхаристической жертвы. Для пастырского и богословского читателя это особенно важно, потому что показывает, как средневековое благочестие могло соединять подлинную евхаристическую сосредоточенность с образностью, требующей осторожного церковного различения. Афанасьева не превращает этот материал в догматическую полемику, но ясно показывает текстовую историю памятника: существуют древнерусский перевод с несколькими разновидностями и самостоятельный южнославянский перевод, возникший на основе другого греческого источника и, вероятно, отредактированный в афонском кругу, связанном с книжниками св. Саввы Сербского. Таким образом, один и тот же тип литургического интереса реализуется в разных славянских культурных зонах независимо друг от друга.

Далее Афанасьева анализирует «Слово о церковнем сказании», сохранившееся в составе «Златой цепи». Этот текст особенно показателен как пример компилятивного мышления. Он состоит из нескольких частей: толкований церковной утвари, священнических одеяний и последования литургии. Его греческие параллели обнаруживаются лишь частично, а некоторые элементы, по-видимому, являются результатом древнерусской редакторской работы. Важнейший вывод здесь состоит в том, что «Слово о церковнем сказании» не является цельным авторским трактатом, а представляет собой сводный текст, в котором редактор стремится собрать доступные ему «церковные сказания» в единое целое. Это наблюдение чрезвычайно важно для понимания древнерусского богословского письма: оно часто мыслит не авторским трактатом, а компиляцией, не оригинальностью концепции, а правильным собиранием авторитетных свидетельств. Для современного читателя, привыкшего искать индивидуального автора и последовательную систему, такой способ письма может казаться вторичным; но в церковной книжной культуре он был формой верности преданию.

Разбор текстов, связанных с именем Василия Великого, показывает еще один тип средневековой работы с источником. «Слово св. Василия толк ученическаго чина» Афанасьева связывает с греческим толкованием и допускает его древнерусский домонгольский перевод, тогда как статья «Св. Василия толк священническаго чина», соседствующая с «Толковой службой» в Кормчей, оказывается уже редакционной переработкой, дополненной по славянским источникам. Особенно существенно, что этот текст устойчив в составе Кормчей, то есть его стабильность связана не с внутренней авторской завершенностью, а с включением в авторитетный сборник церковно-правового характера. Здесь возникает одна из главных мыслей всей книги: судьба литургического толкования определяется не только его содержанием, но и типом книги, в которую оно попадает. Если текст оказывается в сборнике неустойчивого состава, он легко сокращается, расширяется, получает ложные атрибуции и смешивается с другими материалами. Если же он входит в Кормчую или иной устойчивый корпус, его текст стабилизируется и приобретает нормативный вес.

Раздел о «Воображении о церкви» и толкованиях отдельных песнопений и молитв дополняет эту картину. «Воображение о церкви» предстает как фрагмент более пространного текста, связанный параллелями с другими толкованиями. Толкование на Херувимскую песнь, толкование на Символ веры и несколько редакций толкования на «Отче наш» позволяют Афанасьевой показать, как отдельные элементы литургии жили собственной рукописной жизнью, но затем могли быть включены в большую компиляцию. Особенно интересен анализ толкования на «Отче наш»: автор различает старославянский перевод, древнерусское оригинальное толкование, смешанные варианты и южнославянские редакции. Богословски это важно потому, что молитва Господня, Символ веры и Херувимская песнь оказываются не просто литургическими текстами, но узлами церковного самопонимания. Через их толкование средневековый книжник объяснял не только отдельные слова, но и само положение молящегося человека перед Богом, Церковью, ангельским миром и евхаристическим таинством.

Третья глава является композиционным и научным центром книги, поскольку именно здесь Афанасьева реконструирует происхождение «Толковой службы» как русской компиляции толкований на литургию. Она начинает с истории вопроса и подробно полемизирует с Красносельцевым, который считал, что «Толковая служба» возникла в XV веке. Афанасьева показывает, что такое датирование связано с поздними списками, которыми располагал исследователь XIX века, тогда как изучение Кормчих книг позволяет перенести формирование компиляции в конец XIII — первую половину XIV века. Это один из самых важных результатов монографии. «Толковая служба» оказывается не поздним случайным сборником литургических объяснений, а частью процесса создания Русской кормчей, то есть процесса церковной кодификации, связанного с рецепцией Сербского номоканона, деятельностью русских митрополитов, Владимирским собором 1274 года и более широким упорядочением церковной жизни после монгольского нашествия.

Афанасьева выделяет три этапа формирования компиляции. Первый связан с Кормчими Мясниковского типа, где присутствуют две статьи: сокращенное толкование, восходящее к «Сказанию церковному», и толкование самой службы, составленное из текстов, известных по «Златой цепи», а также из толкования на Херувимскую песнь. Второй этап представлен Кормчими Новгородско-Варсонофиевского типа, где появляется толкование апостольской соборной церкви, то есть храма и церковной утвари, а в толкование службы включается объяснение молитвы «Отче наш». Третий, окончательный этап связан с Кормчими Чудовского типа, где компиляция значительно расширяется: добавляются статьи о ветхозаветном приношении и новозаветной проскомидии, используется более полный текст «Сказания церковного», включается толкование на Символ веры и ерминия архиерейской литургии. Именно этот третий этап получает позднейшее самоназвание «Толковая служба» и становится тем авторитетным корпусом, на который ссылается Стоглавый собор.

Особенно важна датировка окончательного этапа до 1305 года, связанная с митрополитом Максимом. Афанасьева аргументирует это через конвой Кормчей, через близость «Правила митрополита Максима» к «Толковой службе», а также через более широкий контекст церковных реформ конца XIII века. Здесь монография выходит за пределы чистой текстологии и становится вкладом в историю Русской церкви. Литургическая компиляция оказывается частью церковного управления: Кормчая не только регулировала браки, церковные суды, дисциплинарные вопросы и канонические нормы, но и включала объяснение богослужения. Это означает, что литургическая символика в Древней Руси воспринималась не как частное благочестивое размышление, а как область, требующая упорядочения и авторитетного закрепления. В этом отношении книга Афанасьевой помогает лучше понять дониконовскую церковность: ее богослужебное сознание формировалось на пересечении устава, права, пастырского наставления и символической экзегезы.

Одним из наиболее плодотворных наблюдений книги является мысль о различии между русской и южнославянской традициями. У южных славян краткие литургические статьи существовали в составе сборников и номоканонов, но не объединялись в столь масштабную компиляцию. На Руси же была предпринята самостоятельная инициатива: собрать почти все известные толкования, касающиеся храма, облачений, сосудов, проскомидии, песнопений и молитв, и поместить их в состав Кормчей. Это показывает, что Древняя Русь не была пассивным получателем византийских или южнославянских текстов. Она активно перерабатывала полученное наследие, соединяла разнородные источники и создавала собственные нормативные формы. В книге звучит короткая, но очень емкая характеристика этого процесса: компиляция формировалась «в три этапа». За этой формулой скрывается сложная история церковной рецепции, в которой русские книжники выступают не просто переписчиками, а редакторами, систематизаторами и кодификаторами богослужебного знания.

Приложение к книге имеет самостоятельную научную ценность. Афанасьева публикует «Сказание церковное», словоуказатель, «Слово св. Григория о литургии», «Слово о церковнем сказании», «Слово св. Василия толк ученическаго чина», толкование на «Отче наш» и три редакции «Толковой службы». Для исследователя это не просто иллюстративный материал, а необходимая база дальнейшей работы. Особенно важно, что автор не ограничивается пересказом чужих изданий, а заново вводит тексты в научный оборот с учетом всех известных списков и рукописных вариантов. Это делает книгу не только монографией, но и источниковым изданием. Для богословского клуба такой корпус может показаться трудным, поскольку древнеславянские тексты требуют подготовки, но именно они позволяют увидеть средневековую литургическую мысль в ее собственной языковой ткани, не сводя ее к модернизированному пересказу.

Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего специалистам по славянской филологии, древнерусской книжности, литургике, истории Русской церкви и византийско-славянским культурным связям. Для них труд Афанасьевой является почти обязательным, поскольку он уточняет датировку, состав и происхождение одного из важнейших дониконовских источников о литургической символике. Студенты богословия получат от книги большую пользу, если будут читать ее не как духовно-назидательное сочинение, а как введение в реальную историческую сложность церковного предания. Пастыри и проповедники также могут извлечь из нее немало, но при условии осторожного пользования: книга помогает увидеть, как в древнерусской традиции объясняли храм, алтарь, входы, облачения и молитвы, однако не всякий средневековый символический или апокрифический мотив может быть прямо перенесен в современную проповедь. Мирянам, ищущим простого объяснения литургии, этот труд будет труден, но подготовленный читатель найдет в нем замечательную возможность понять, что богослужение Церкви всегда существовало в пространстве толкования и что литургическая традиция передавалась не только через совершение обряда, но и через книжное размышление о нем.

Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего это научная добросовестность и осторожность выводов. Афанасьева почти никогда не утверждает больше, чем позволяет материал. Там, где греческий оригинал неизвестен, она прямо признает ограниченность исследования; там, где локализация возможна лишь предположительно, она говорит о степени вероятности; там, где прежняя атрибуция кажется сомнительной, она не заменяет ее новой догадкой, а показывает, почему окончательный ответ невозможен без дальнейших критических изданий. Второе достоинство — широта рукописной базы. Автор работает не с одним текстом, а с целой сетью списков, редакций, сборников, Кормчих, служебников и параллельных памятников. Третье достоинство — соединение филологии с церковной историей: редкое слово или морфологическая форма у Афанасьевой не остается мертвой грамматической деталью, а становится свидетельством движения текста между Болгарией, Сербией, Афоном, Русью и греческим миром. Наконец, книга важна тем, что возвращает богословскому сознанию пласт дониконовской литургической экзегезы, который часто остается в тени более известных византийских авторов.

Но у книги есть и ограничения, которые следует назвать именно как конструктивную критику. Во-первых, ее богословский анализ неизбежно уступает филологическому. Автор подробно показывает происхождение и рукописную историю текстов, но сравнительно редко разворачивает собственно догматическую оценку их содержания. Между тем некоторые мотивы, особенно в «Слове св. Григория о литургии», требуют богословского различения: где перед нами православная евхаристическая мистагогия, где педагогическая символика, где апокрифическое воображение, а где потенциально проблематичное смешение образа и догмата. Во-вторых, книга могла бы выиграть от более ясного синтетического раздела о богословской модели литургии, стоящей за всеми этими текстами. Афанасьева блестяще реконструирует источники, но читателю-богослову приходится самому собирать целостную картину: литургия как образ земной жизни Христа, храм как топография спасения, проскомидия как связь ветхозаветного и новозаветного приношения, священнические одежды как символ страстей, Херувимская песнь как момент ангельского сослужения. В-третьих, плотность материала и обилие специальных славистических деталей делают книгу трудной для неспециалиста. Это не недостаток научного качества, но ограничение аудитории: труд требует подготовленного читателя и едва ли может служить первым введением в литургику.

Можно также заметить, что сама природа лингвистической аргументации, при всей ее необходимости, иногда оставляет пространство для альтернативных объяснений. Редкое слово может свидетельствовать о месте перевода, но может также отражать позднейшую правку, локальный антиграф, индивидуальную привычку писца или влияние утраченного промежуточного текста. Афанасьева хорошо понимает эту проблему и обычно формулирует выводы осторожно, однако читателю важно помнить, что реконструкция древнейших этапов рукописной традиции всегда остается вероятностной. Еще одно ограничение связано с тем, что книга почти не ставит вопрос о рецепции этих толкований на уровне реальной пастырской практики: мы узнаем, какие тексты существовали, где они переписывались и как входили в Кормчую, но лишь частично можем представить, как именно священники, монахи или миряне использовали их в обучении, проповеди или духовном наставлении. Возможно, это уже задача другого исследования, но богословскому читателю ее будет недоставать.

В целом труд Афанасьевой следует оценить очень высоко. Его значение состоит не только в том, что он уточняет датировку «Толковой службы» и показывает ее формирование в конце XIII — начале XIV века, но и в том, что он меняет наше представление о древнерусской литургической культуре. Перед нами предстает культура, которая не просто получала византийские тексты, но выбирала, сокращала, соединяла, кодифицировала и переосмысляла их. Она стремилась объяснить литургию через символы, но делала это преимущественно в практическом, пастырском и церковно-правовом ключе. Поэтому книга особенно ценна для современного богословия: она напоминает, что Предание живет не только в великих догматических трактатах, но и в малых статьях, компиляциях, рубриках, переводах, словарных заменах и рукописных редакциях. Через эту, казалось бы, скромную и техническую материю проступает реальная история церковного сознания. Афанасьева написала труд, который требует медленного чтения, но вознаграждает читателя редким пониманием того, как литургия была истолкована, сохранена и институционально закреплена в славянском средневековье.