Афанасий Великий - Толкование на псалмы

Книга, изданная московским «Благовестом» в 2011 году и напечатанная по дореволюционному собранию творений святителя Афанасия Великого, представляет собой не просто последовательные пояснения к стихам Псалтири, но целостный образ раннехристианского чтения Ветхого Завета, в котором Псалтирь становится книгой Христа, Церкви, покаяния, духовной брани и эсхатологической надежды. Уже издательская аннотация называет этот труд «классическим трудом святоотеческой экзегетики», и это определение справедливо не потому, что толкование исчерпывает историко-филологический смысл каждого псалма, а потому, что оно показывает саму внутреннюю логику патристического богословия: Писание читается как единое домостроительство спасения, где история Давида, судьба Израиля, страдание праведника, сопротивление врагов, торжество царя, плач пленников, песнь восходящих в Иерусалим и вселенское славословие раскрываются как различные голоса одной тайны — тайны воплощенного, распятого, воскресшего и царствующего Слова. Исторический контекст такого чтения связан с александрийской традицией, для которой библейский текст обладает не только буквальным и нравственным, но и пророчески-типологическим измерением. Для Афанасия, мыслителя никейской эпохи, Псалтирь оказывается особенно важной книгой потому, что в ней можно слышать не отвлеченное религиозное чувство, а исповедание Сына: Его предвечного рождения, Его воплощения, Его победы над смертью, Его царства над народами и Его присутствия в Церкви. Поэтому главная проблема, которую решает толкование, состоит в том, как читать ветхозаветную молитву после Евангелия: как сохранить суровые, воинственные, иногда карательные выражения псалмов и одновременно не разрушить евангельскую заповедь любви; как видеть в Давиде исторического пророка и вместе с тем не останавливаться на частной биографии; как распознать в древнем тексте не только прошлое Израиля, но настоящее Церкви и путь каждой души. Метод автора складывается из нескольких взаимосвязанных приемов: он начинает с надписаний, объясняет имена, исторические обстоятельства и варианты греческих переводчиков, затем почти всегда определяет, от чьего лица говорится псалом, после чего раскрывает стих как пророчество о Христе, как слово Церкви, как молитву кающегося человека или как описание внутренней борьбы с демонами. Уже во вступлении дан hermeneutical key всего труда: видимых врагов Давида следует относить «к врагам мысленным», иначе Псалтирь может быть прочитана как школа раздражительности, мести и жестокости, а не как школа кротости и духовного трезвения.

Вступительное рассуждение «О псалмах» играет роль богословского предисловия и задает масштаб всей книги. Автор начинает с различий между еврейской книгой Псалмов и церковной Псалтирью, указывает на несовпадение нумерации, на разделение книги на пять частей, на отсутствие строгого хронологического порядка и на сложность надписаний. Этот интерес к внешнему устройству текста не является чистой филологией в современном смысле; он нужен для того, чтобы показать, что Псалтирь имеет историю передачи, богослужебного употребления и пророческого собирания. Афанасий объясняет, почему все псалмы в церковном сознании могут называться Давидовыми, хотя в надписаниях встречаются Асаф, сыны Кореевы, Еман, Ефам, Моисей, Соломон и другие: Давид был устроителем певческого служения и пророком, через которого псалмопение получило свое церковное основание. Но сразу за этим историческим наблюдением следует духовное: Давид видел радость злых духов при падении человека и их скорбь при победе человека над грехом; поэтому молитвы против врагов должны быть очищены от грубой психологической вражды и прочитаны как молитвы против греха, страстей и демонических внушений. Эта мысль чрезвычайно важна для современного читателя, потому что снимает одно из самых частых препятствий к молитвенному чтению Псалтири: Афанасий не смягчает текст искусственно, но меняет плоскость восприятия. Врагом оказывается не ближний как таковой, а то, что разрушает человека, отчуждает его от Бога, производит в нем гордость, отчаяние, похоть, гнев и неверие. В этом смысле книга начинается не с отдельных комментариев, а с богословия чтения: Псалтирь есть не архив древних религиозных эмоций, а духовное оружие, и пользоваться этим оружием можно только при правильном различении буквального, пророческого и аскетического смысла.

Первые псалмы у Афанасия образуют торжественное христологическое вступление. Первый псалом он не сводит к общей морали о праведнике, но сразу открывает в нем начало пророчества о Христе, родившемся от Давида, и о тех, кто уповает на Него. «Блаженный муж» понимается как образ праведника, отделенного от совета нечестивых, пути грешных и седалища губителей; но эти категории получают евангельское наполнение через противопоставление Христу книжников, фарисеев и законников. Образ древа при водных источниках Афанасий раскрывает евхаристически, крещально и церковно: Писания суть воды, в которых можно найти «проповедуемого Христа», древо есть Христос, плодом являются спасаемые, корнем — крещение, листьями — исполнение заповедей. Второй псалом углубляет эту христологию через слова «Сын Мой еси Ты»: Афанасий видит здесь не усыновление по воле, а откровение самой Отчей сущности, причем различает предвечное рождение Сына и Его рождение по плоти; краткая формула «Сын был всегда» становится здесь не случайной фразой, а догматическим нервом всего комментария. Уже в этих первых толкованиях видно, что Афанасий читает Псалтирь как продолжение никейского исповедания: Сын не возник во времени, не произведен внешним повелением, не есть одно из творений, но есть образ ипостаси Отца; при этом именно этот предвечный Сын входит в историю, принимает плоть, становится предметом отвержения и царствует над народами. Псалмы 3–7 переводят этот догматический пролог в область молитвы, гонения и покаяния: бегство Давида от Авессалома становится образом гонения пророков народом, сон Давида — образом сна ума, молитва в скорби — школой упования, а шестой псалом — образом длительного покаяния, в котором человек учится не оправдывать себя, а просить врачевания. Здесь важна не только аллегория, но и пастырская психология: грех понимается как повреждение ума, скорбь — как пространство вразумления, а спасение — как восстановление человека Богом.

Далее, от восьмого псалма к двадцать четвертому, комментарий разворачивает одну из самых насыщенных христологических секций книги. Восьмой псалом говорит о Христе и Церквах после воплощения: точила становятся образом Церквей, собирающих плод благочестия, а подчинение всего человеку объясняется через вочеловечение Того, Кто пребывает во образе Божием. Девятый раскрывает сокровенные дела Спасителя: рождение от Девы, чудеса, смерть, сошествие во ад и воскресение. Десятый, одиннадцатый и двенадцатый псалмы показывают борьбу праведника с лукавым родом и дают язык жалобы, но эта жалоба не превращается в отчаяние, потому что Христос остается истинным Судией. Тринадцатый псалом обнажает всеобщее нечестие людей и тем самым доказывает необходимость пришествия Христова, четырнадцатый отвечает на вопрос о том, кто достоин обитать у Бога, пятнадцатый соединяет призвание язычников, непослушание Израиля и тайну воскресения. В шестнадцатом псалме говорит совершенный по Богу человек, а в семнадцатом, одном из богословски богатейших разделов, восстание врагов, призвание Бога на помощь, сошествие и Вознесение Единородного, поражение демонов, отвержение неверия и призвание язычников связываются в единую драму спасения. Восемнадцатый псалом становится для Афанасия первоначальным учением язычникам: космос, который язычники могли обожествлять, сам проповедует Творца, а закон Господень истолковывается как закон евангельский. Девятнадцатый и двадцатый псалмы читаются как слово друзей царя, но этот царь есть прежде всего Христос, от семени Давидова принесший миру спасение. Двадцать первый псалом, с его заступлением утренним, обращен к страданию и воскресению; двадцать второй — к язычникам, ведомым Пастырем к таинственной трапезе; двадцать третий — к Вознесению и вхождению Царя славы; двадцать четвертый — к каждому из призванных, который просит пути, очищения и защиты. Так Афанасий показывает, что начало Псалтири не хаотично: оно ведет читателя от блаженства праведника к исповеданию Сына, от личной скорби к пасхальной победе, от судьбы Давида к судьбе Церкви.

Срединные псалмы, примерно от двадцать пятого до сорокового, раскрывают экклезиологическое и покаянное измерение книги. Здесь постоянно возникает лицо уверовавших во Христа, которые отказываются участвовать в неправом сонмище, ищут света Божия, молятся об избавлении от врагов, благодарят за обновление души и учатся видеть в скорбях не бессмысленную случайность, а врачебное действие Промысла. Двадцать пятый псалом от имени верующих отрицается от собрания нечестивых; двадцать шестой соединяет исповедание доверия с просьбой о дальнейших дарах; двадцать седьмой вводит молитву Церкви и проклятие безрассудству; двадцать восьмой изображает отвержение первого Израиля и введение язычников; двадцать девятый и тридцатый псалмы говорят об обновлении после греха и об опыте покаяния как возвращении души к своему прежнему дому Духа. Тридцать первый псалом, надписанный как псалом разума, объясняет блаженство оставления грехов и фактически становится наставлением для людей, которые по страстности уподобились неразумным животным. Тридцать второй учит уверовавших восхвалять Владыку и уповать на Него, тридцать третий показывает Давида в обстоятельствах опасности и обращает его опыт в наставление о страхе Божием, тридцать четвертый дает слово боримому невидимыми силами и одновременно Самому Христу в страдании. Тридцать пятый обличает гордость народа и воспевает суды Божии; тридцать шестой наставляет новый народ удерживаться от зла и творить добро, не завидуя временному успеху нечестивых; тридцать седьмой и тридцать восьмой возвращают читателя к покаянной памяти о грехе; тридцать девятый говорит от лица нового народа, изведенного из рва бедствия, и вводит лицо Христа, объясняющего домостроительство; сороковой ублажает разумеющего нищего и убогого, то есть понимающего добровольное обнищание Христа и потому милующего бедных. Сила этой части в том, что Афанасий не отделяет догмат от нравственности: Христология немедленно становится милосердием, покаянием, терпением, вниманием к бедным и трезвенным различением духов.

Псалмы от сорок первого до семьдесят первого расширяют перспективу до судьбы Израиля, народов и царства Мессии. Псалмы сынов Кореевых открывают последние времена, когда Израиль исповедует Христа после покаяния; сорок второй продолжает ту же тоску души по Богу; сорок третий говорит о скорбях народа; сорок четвертый, брачная песнь, естественно становится образом Христа-Жениха и Церкви-Невесты; сорок пятый и последующие псалмы утверждают Бога как прибежище и царя всей земли. В сорок восьмом раскрывается тщета богатства и смертность человека, в сорок девятом — суд Божий и истинное жертвоприношение, в пятидесятом — покаяние Давида как нормативная школа всякого кающегося. Афанасий читает знаменитый покаянный псалом не психологически только, но церковно: очищение нужно не для внутреннего комфорта, а для восстановления правого духа и возможности вновь приносить Богу словесную жертву. Псалмы пятьдесят первый — пятьдесят девятый возвращаются к темам злобы, предательства, гонения и упования; но исторические обстоятельства Давида почти всегда поднимаются до борьбы Церкви с противниками евангельской проповеди. В шестьдесят третьем псалме, например, апостолы молятся об избавлении от врагов проповеди; шестьдесят четвертый вводит лицо язычников, уверовавших во Христа; шестьдесят седьмой говорит о восхождении Бога, дарах и победе; шестьдесят восьмой связан со страданиями Христовыми; шестьдесят девятый и семидесятый дают язык срочной молитвы; семьдесят первый, царский псалом Соломона, раскрывается как пророчество о Христе, Его правде, мире и владычестве до концов земли. В этом большом блоке особенно заметно, что Афанасий постоянно различает буквальное лицо говорящего и глубинное лицо пророчества: Давид может говорить о себе, но завершение слов находится во Христе; народ может говорить о своем плене, но окончательный плен — власть греха; царь может быть историческим царем, но подлинный Царь — Слово Божие.

Следующий крупный пласт, от псалмов Асафа к молитве Моисея и песням царствования Господа, развивает темы Промысла, суда, памяти истории и всемирного спасения. Семьдесят второй псалом ставит классическую проблему благоденствия нечестивых и страдания праведных; Афанасий решает ее не рационалистически, а эсхатологически: временная видимость успеха ничтожна перед конечным судом Божиим. Семьдесят третий и семьдесят восьмой псалмы говорят о разорении святыни и бедствиях народа; семьдесят четвертый и семьдесят пятый — о суде и Божией славе; семьдесят шестой — о памяти древних дел Божиих; семьдесят седьмой и восемьдесят четвертый возвращаются к истории Израиля как истории милости и сопротивления. Восемьдесят восьмой псалом особенно важен, потому что в нем Афанасий видит одновременно обетования Давиду и превосходство Единородного над небесными силами: воплощение не умаляет Его божества, образ раба не делает Его служебным существом, и именно в этом пункте снова слышен антиарианский нерв богословия. Восемьдесят девятый псалом Моисея обращает внимание на краткость человеческой жизни и необходимость обращения, девяностый вводит лицо тайноводствуемых Христом и побеждающих мысленных врагов, девяносто первый говорит о субботнем покое как о будущем наследии, девяносто второй и следующие псалмы царствования раскрывают первое и второе пришествие Господа, основание Церкви во вселенной, призвание язычников и предупреждение непокорным израильтянам. Девяносто третий псалом ведет речь о Промысле и учит не смущаться временным успехом грешников; девяносто четвертый призывает не ожесточать сердца; девяносто пятый — девяносто девятый псалмы создают литургическую дугу всемирной хвалы; сотый описывает совершенную жизнь по Богу; сто первый говорит от лица нищего по Богу, скорбящего о судьбе первого народа и одновременно пророчествующего о призвании язычников; сто второй и сто третий раскрывают благодарение за прощение грехов и созерцание Божия Промысла над всем творением. Особенно примечательно, что космологические псалмы Афанасий не превращает в абстрактную натурфилософию: мир важен потому, что он прозрачен для Промыслителя, а Промыслитель познается через Христа и в Церкви.

Псалмы сто четвертый — сто восемнадцатый образуют для читателя школу памяти, суда, мессианского исповедания и аскетического труда над словом Божиим. Сто четвертый вспоминает дела Божии в истории, сто пятый перечисляет грехи первого народа и показывает причины отвержения, сто шестой снова возвещает пришествие Господне к язычникам, сто седьмой повторяет уже объясненные мотивы о милости, истине и распространении спасения. Сто восьмой псалом, один из самых трудных из-за проклятий, Афанасий объясняет как пророчество о страданиях Христовых, Иуде и неверующем народе, причем подчеркивает, что сказанное в форме желания следует понимать пророчески, а не как личную мстительность. Сто девятый псалом — вершина царско-священнической христологии: «Седи одесную Мене» означает Вознесение, евангельское слово становится жезлом силы, а врагами являются начала, власти и сама смерть. Затем следуют псалмы благодарения, хвалы и наставления новому народу; сто двенадцатый учит непрестанному славословию Избавителя, сто тринадцатый соединяет призвание язычников с утверждением, что и Ветхий Завет есть Божий, сто четырнадцатый и сто пятнадцатый говорят о подвиге евангельской жизни, сто шестнадцатый сжимает вселенское призвание до предельно краткой хвалы, сто семнадцатый учит новый народ искать единого Помощника — воплотившееся Божие Слово. Сто восемнадцатый псалом занимает особое место: это не просто толкование самой длинной главы Псалтири, а настоящая аскетическая энциклопедия. Афанасий видит здесь жизнь святых, их подвиги, скорби, труды, восстание демонов, тысячи помыслов, сети и способы победы: закон, словеса Божии, терпение, помощь свыше, награды и венцы. Именно здесь особенно ясно звучит убеждение, что «дело, совершаемое по Богу», не теряется, а закон не есть внешняя буква, но светильник пути, память суда, сладость разумного наслаждения и пространство возрастания души.

Песни степеней, от сто девятнадцатого до сто тридцать третьего псалма, Афанасий читает как путь возвращения из Вавилона в Иерусалим, но этот путь одновременно историчен, церковен и духовен. Первая песнь степеней принадлежит народу, скорбящему о продолжительности плена; вторая — освобожденным, но еще идущим через горы; третья благовествует о вхождении в дом Божий; четвертая просит милости для утомленных и уничиженных; пятая благодарит за избавление от врагов; шестая видит желанную гору и просит Бога быть стеной для незащищенного города; седьмая молится и о тех, кто еще остается в Вавилоне; восьмая связывает основание храма с пророчеством о будущем падении и о Церкви Христовой. Девятая песнь ублажает страх Божий, десятая говорит о гонениях народа Христова, одиннадцатая становится молитвой мучеников и учением об очищении, двенадцатая предупреждает против превозношения после принятого очищения, тринадцатая молится о Давиде и его кротости, четырнадцатая говорит о благе, дарованном Спасителем, пятнадцатая призывает к хвале тех, кто еще оглашен и стоит в доме Господнем как раб, ожидающий сыноположения. Это чтение чрезвычайно богато духовно: путь от плена к храму становится путем от страсти к богослужению, от внешнего избавления к внутреннему усыновлению, от памяти унижения к евхаристической общине. Псалмы сто тридцать четвертый — сто сорок восьмой завершают книгу расширением хвалы до космических пределов. Сто тридцать четвертый и сто тридцать пятый вновь утверждают благость и могущество Бога через историю исхода и творения; сто тридцать шестой, о Вавилонских реках, напоминает о боли изгнания и о необходимости помнить Иерусалим; сто тридцать седьмой благодарит за призвание всех народов; сто тридцать восьмой раскрывает Божию попечительность о каждом движении и помышлении человека; сто тридцать девятый — сто сорок второй псалмы снова учат молитве в гонениях и опасностях; сто сорок третий противопоставляет суетность человека Божией помощи; сто сорок четвертый представляет зрелое славословие, где Церковь из обрезанных и язычников восхваляет дела пришествия, а непостижимость Бога выражается через взаимное знание Отца и Сына; сто сорок пятый и сто сорок шестой наставляют душу и народ хвалить Господа, не надеясь на князей; сто сорок восьмой призывает к славословию небесные, земные и преисподние чины. Финал поэтому оказывается не просто концом комментария, а богословской и литургической кульминацией: все, что было в книге скорбью, бранию, пленом, грехом, гонением и воплем, преобразуется во вселенское «аллилуиа». Когда Афанасий замечает, что «ни одного дня не должно оставлять без песнопений», это можно принять как скрытый итог всей книги: Псалтирь дана Церкви как непрерывное дыхание благодарения, покаяния и надежды.

Особая ценность труда состоит в его способности держать вместе догматическое, литургическое и аскетическое измерение текста. Для Афанасия Христос не является поздней «темой», механически наложенной на древнееврейскую поэзию; Он есть внутренняя цель пророческой речи. Поэтому толкование, даже когда кажется современному читателю слишком быстрым в своих переходах от Давида к Христу или от Израиля к Церкви, обладает внутренней последовательностью: Писание говорит Духом, Дух свидетельствует о Сыне, Сын вводит человека к Отцу, а Церковь является местом, где это свидетельство становится молитвой. Вторая сильная сторона книги — трезвенное истолкование врагов как духовных противников. Такой подход не только богословски необходим для согласования Псалтири с Евангелием, но и пастырски плодотворен: человек перестает использовать псалмы для освящения личной обиды и начинает слышать в них призыв к борьбе с собственными страстями. Третья сильная сторона — удивительная емкость комментария. Афанасий редко разворачивает длинные рассуждения, но почти каждый фрагмент содержит точное определение лица, богословского смысла и духовного применения. Четвертая — церковность толкования: Псалтирь у него говорит устами пророков, апостолов, мучеников, народа из язычников, кающегося Израиля, нищего по Богу, совершенного праведника и Самого Христа. Такое многообразие голосов делает книгу особенно полезной для богослужебного восприятия псалмов, потому что читатель учится не только понимать текст, но и входить в него молитвенно.

Вместе с тем конструктивная критика необходима, особенно если книга предлагается современному богословскому клубу, где читатели будут задавать вопросы не только о благочестии, но и о методе. Во-первых, труд почти не удовлетворит тех, кто ищет историко-критического анализа в современном смысле: социальный контекст древнего Израиля, поэтика еврейского параллелизма, жанровая специфика плача, царского гимна или мудростного псалма здесь остаются на периферии. Афанасий знает о различиях еврейской и церковной нумерации, обращается к Акиле, Симмаху и Феодотиону, но его главный интерес не филологический, а богословско-типологический. Во-вторых, некоторые отождествления могут показаться слишком резкими: «иудеи» часто выступают как образ противления Христу, и современному читателю важно различать патристическую полемику с неверием и недопустимое превращение такой полемики в этническую или религиозную враждебность. Сам же принцип автора, переводящий внешнюю вражду во внутреннюю духовную борьбу, дает основание для более осторожного и христиански ответственного чтения этих мест. В-третьих, аллегорический метод иногда оставляет без внимания буквальную драму псалма: боль изгнанника, страх преследуемого, политическая катастрофа, царская идеология, храмовое богослужение слишком быстро становятся знаками иной реальности. С точки зрения патристики это не недостаток, а свойство жанра; но для современного читателя полезно дополнять Афанасия историческим комментарием, чтобы духовный смысл не вытеснял, а преображал буквальный. В-четвертых, краткость отдельных толкований не всегда позволяет увидеть всю аргументацию: автор часто утверждает смысл, не раскрывая подробно, почему именно этот стих должен быть отнесен к данному лицу или событию. Поэтому книга требует не пассивного чтения, а внимательного соотнесения с библейскими параллелями, литургическим употреблением и догматическим контекстом.

Наибольшую пользу этот труд принесет пастырям, проповедникам и преподавателям, которым важно говорить о Псалтири не как о наборе назидательных фраз, а как о церковной книге Христовой тайны. Для пастыря здесь особенно ценна способность соединять догмат и утешение: скорбящему можно показать псалом как молитву гонимого человечества, кающемуся — как путь восстановления, боримому страстями — как карту духовной войны, ищущему смысла богослужения — как голос Церкви. Студентам богословия книга полезна как введение в патристическую экзегезу, где видны и сила традиции, и вопросы, которые она ставит перед современным толкователем. Мирянам, привыкшим читать Псалтирь келейно или слышать ее в храме, труд поможет узнать в знакомых словах более глубокий христологический и церковный смысл, хотя неподготовленному читателю желательно читать его медленно, с Писанием рядом, потому что стиль плотен, а переходы мысли требуют внимания. Специалистам по истории Церкви и патрологии книга интересна как свидетельство того, каким образом никейское богословие входит в толкование Ветхого Завета: не в виде внешней догматической схемы, а как способ слышать в псалмах голос Сына и Церкви. В конечном счете «Толкование на псалмы» ценно не только тем, что объясняет отдельные места, но тем, что воспитывает определенный навык чтения: видеть во всякой скорби возможность молитвы, во всякой победе — дар благодати, во всяком обличении — призыв к покаянию, во всяком славословии — участие Церкви в вечной хвале Отцу через Сына в Духе. Именно поэтому эта книга остается не музейным памятником древней экзегезы, а живым богословским собеседником: она может быть оспорена в деталях, дополнена современным знанием, очищена от риторических жесткостей эпохи, но ее центральная интуиция остается глубоко церковной и сегодня — Псалтирь есть книга, в которой Христос молится в Своем Теле, Церковь учится говорить Его словами, а человек, проходящий путь от плена к хвале, узнает собственную жизнь внутри истории спасения.