Афиногенов - Повесть о прощении императора Феофила

Д. Е. Афиногенов в книге «„Повесть о прощении императора Феофила“ и Торжество Православия» обращается к одному из тех сюжетов византийской церковной истории, где богословие, литургическая память, императорская политика, агиографическое воображение и строгая источниковедческая критика оказываются неразделимыми. Внешне предмет исследования может показаться узким: речь идет о древнейшей редакции «Повести о прощении императора Феофила», о восстановлении иконопочитания в 843 году и о происхождении праздника Торжества Православия. Однако подлинный масштаб книги значительно шире. Афиногенов фактически предлагает новую реконструкцию финала второго иконоборчества, показывая, что учреждение праздника было не просто торжественным богослужебным закреплением победы православной догматики над ересью, но и драматическим актом церковно-государственного примирения, невозможного без разрешения вопроса о посмертной судьбе императора-иконоборца Феофила. Уже издательская аннотация точно формулирует главный нерв труда: прощение Феофила, умершего в 842 году, было «одним из условий» примирения Церкви и государства, а сама книга впервые после XVII века дает полный греческий текст древнейшей редакции «Повести» с русским переводом и подробным комментарием.

Особая ценность этой работы состоит в том, что Афиногенов не подходит к византийскому преданию с заранее готовым выбором между благочестивым доверием и рационалистическим подозрением. Он начинает не с вопроса о том, «было ли это чудо на самом деле», и не с попытки разоблачить церковную легенду как политическую фикцию, а с более тонкой методологической установки: понять, как устроены источники, какие жанровые задачи они решают, какие полемические интересы в них отразились и какие исторические сведения могли сохраниться именно благодаря, а не вопреки их литературной форме. В предисловии автор формулирует одну из самых важных мыслей всей книги: за историями, «которые кажутся порождениями литературного или фольклорного вымысла, иногда стоит больше реальности, чем за историческими рассказами, которым уже привыкли доверять». Эта фраза задает тон всему исследованию. Афиногенов не реабилитирует легенду наивно, но и не разрушает ее скептически; он показывает, что византийская историческая память нередко сохраняет фактическое ядро в формах, которые современному историку кажутся вторичными, риторическими или сказочными.

Введение книги имеет самостоятельное методологическое значение. Автор резко отказывается от примитивной дилеммы, согласно которой источник либо говорит правду, либо лжет. Его замечание, что «нельзя признать качественным и эффективным отбор информации по принципу „врет источник или говорит правду“», можно считать ключом ко всей монографии. Византийские тексты, напоминает он, создавались не для того, чтобы удовлетворять запросы современной исторической науки. Агиография стремилась явить образ святости, памфлет обслуживал политическую или церковную полемику, историография X века часто перерабатывала жития, семейные предания, легенды и инвективы, уже утратившие свой первоначальный контекст. Поэтому задача исследователя заключается не в механическом отделении достоверного от недостоверного, а в реконструкции жанра, происхождения и тенденции источника. Особенно важна критика того, что Афиногенов называет своеобразной отечественной «презумпцией благих намерений», когда святых или церковных деятелей пытаются мыслить только в нравственно-метафизической плоскости, исключая из их поступков земные, политические, институциональные мотивы. Для автора такая установка не только исторически несостоятельна, но и богословски сомнительна: византийцы прекрасно понимали, что даже святой человек действует в конкретной социальной и политической реальности, а земное соображение не обязательно есть греховный помысел.

Первая глава, посвященная предыстории событий 843 года, показывает, что восстановление иконопочитания невозможно понять вне политического движения предыдущих десятилетий. Афиногенов вводит понятие «правила маятника»: смена императора в Византии IX века обычно влекла за собой смену аристократических групп, стоящих у власти. Это не классовая схема борьбы столичной бюрократии с провинциальными землевладельцами, а более тонкая картина клановых, родственных, клиентских и союзнических связей. Именно через эту призму автор рассматривает убийство Льва V Армянина в Рождественскую ночь 820 года, приход Михаила II Аморийского и дальнейшую политику Аморийской династии. Он подробно разбирает запутанные сообщения Генесия, Продолжателя Феофана и других источников, полемизируя с попытками объяснить конфликт Льва и Михаила семейной драмой, брачными связями с дочерьми Вардана Турка или личной враждой. На основании тонкого анализа пророческих сюжетов, чинов, родственных связей и повествовательных несообразностей Афиногенов приходит к выводу, что многие привычные реконструкции слишком доверяют поздним историографическим комбинациям.

В этой части книги особенно хорошо виден метод автора: он не разрушает нарратив ради интеллектуального эффекта, а терпеливо раскладывает его на слои. История о пророчестве афинганина, о Михаиле и некоем «второразрядном» офицере, о браке с дочерью стратига, о мнимой связи Льва с этим эпизодом, о Фоме Славянине как возможном действительном втором участнике сюжета — все это превращается у Афиногенова не в набор курьезов, а в лабораторию византийской исторической памяти. Он показывает, как поздний историк мог не понять своего источника, как литературный прием vaticinium post eventum мог затемнить реальное соотношение фигур, как семейные предания и политические памфлеты переплелись с историографией. В результате читатель получает не столько «исправленную версию событий», сколько урок научного чтения: византийский текст нельзя брать на веру, но нельзя и отвергать целиком; его нужно заставить говорить на своем собственном языке.

Далее Афиногенов реконструирует причины падения Льва V. На первый взгляд его убийство можно объяснить заговором Михаила Аморийского, но автор показывает, что источники позволяют видеть более широкую картину: дворец был полон недовольства, часть прежних сторонников Льва от него отвернулась, а восстание Фомы Славянина имело более ранние корни. Важнейшим фактором становится не только иконоборческая политика Льва, но и его репрессивный стиль управления, подозрительность, демонстративное правосудие, отчуждение различных кланов. При этом Афиногенов не превращает иконоборчество в простой политический инструмент. Он скорее показывает, что догматический конфликт в Византии никогда не существовал в чисто абстрактной сфере: церковная политика императора немедленно становилась частью борьбы за власть, за легитимность, за контроль над епископатом, монашеством и столичной элитой. Это делает главу особенно важной для богословского читателя: она учит видеть в церковной истории не борьбу «чистых идей» с внешними обстоятельствами, а воплощение догматического выбора в ткань имперской жизни.

Вторая глава переносит внимание к трем главным действующим лицам будущего примирения: Феофилу, Феодоре и патриарху Мефодию. Образ Феофила у Афиногенова сложен и сознательно лишен однозначности. С одной стороны, он был иконоборцем, при нем возобновились гонения, а его религиозная политика стала препятствием для церковного мира. С другой стороны, автор показывает, что Феофил не был просто фанатичным гонителем, механически продолжающим линию Константина V или Льва V. Его политика была избирательной, связанной с опасением заговоров, борьбой с оппозицией, стремлением удержать династическую власть и, вероятно, с осознанием к концу жизни бесперспективности жесткого подавления иконопочитателей. Именно поэтому Афиногенов допускает наличие исторического зерна в рассказах о предсмертном покаянии Феофила. Здесь проявляется одна из наиболее интересных богословских интуиций книги: вопрос о прощении Феофила не сводится к юридическому оправданию гонителя, но касается того, может ли Церковь признать в человеке, объективно связанном с ересью и насилием, возможность последнего движения к истине.

Фигура Феодоры раскрывается не только как образ благочестивой императрицы, тайно хранящей иконы, но и как центральный политический субъект. Афиногенов показывает ее происхождение из знатной армянской среды, связи ее семьи с теми группами, на которые ориентировался Феофил, и ее положение после смерти мужа: ей нужно было восстановить иконопочитание, но одновременно сохранить династическую легитимность малолетнего Михаила III и не допустить посмертного превращения Феофила в официально анафематствованного еретика. Поэтому требование Феодоры о поминовении Феофила в диптихах Великой Церкви оказывается не сентиментальной просьбой вдовы, а условием политико-церковного мира. В этом контексте «Повесть» приобретает особую глубину: чудесное прощение Феофила оказывается не декоративным легендарным мотивом, а способом разрешения реального канонического и церковно-политического тупика.

Патриарх Мефодий предстает у Афиногенова как фигура, без которой этот тупик не мог быть преодолен. Сицилиец по происхождению, ученик и сторонник патриарха Никифора, человек, прошедший заключение, сохранивший авторитет среди иконопочитателей и не связанный напрямую с византийскими кланами, Мефодий оказался идеальной фигурой для восстановления православия. Но автор не изображает его мягким примирителем в современном смысле. Напротив, Мефодий требует очищения церковной иерархии от иконоборческого клира, и знаменитая формула «отреши всех несвященных» становится одним из нервных пунктов всей реконструкции. В ней соединяются догматическая строгость и церковная политика: восстановление икон не могло быть только сменой символов в храме, оно требовало восстановления канонического порядка и публичного осуждения тех, кто служил ереси. Однако это же восстановление должно было вместить и молитву о Феофиле. В лице Мефодия Церковь у Афиногенова предстает не как идеологический придаток победившей партии, а как институция, сознающая пределы собственной власти и потому нуждающаяся в особом удостоверении Божией милости.

Третья глава является смысловым центром книги. Здесь Афиногенов сопоставляет различные свидетельства о событиях марта 843 года и показывает, что традиционное представление о Торжестве Православия как о простом завершении иконоборческого периода нуждается в уточнении. Сначала было достигнуто соглашение между Феодорой и ее окружением, с одной стороны, и Мефодием с иконопочитателями — с другой. Затем состоялся собор в помещении Каниклия, был низложен Иоанн Грамматик, избран Мефодий, подтверждены определения VII Вселенского Собора. Но главное внимание Афиногенов уделяет литургическому и символическому измерению первого празднования. По его реконструкции, ранний чин Торжества был теснее связан с Великой Церковью, то есть со Святой Софией, чем позднейшая процессия из Влахерн, известная по Константину Багрянородному. Автор анализирует маршрут, упоминания Ктенарийских ворот, Халкопратийской Богородицы, форума Константина, Милия и Халки, сопоставляя их со вторым сном Феодоры, где Феофила ведут как осужденного по пространству императорского триумфа, но в обратной, покаянной семантике.

Именно здесь богословская интерпретация Афиногенова достигает наибольшей силы. Торжество Православия оказывается не только праздником победы «истинной веры над всеми ересями», каким оно стало восприниматься позднее, но и событием покаяния императорской власти перед Церковью. Это не отменяет догматического содержания праздника, а, напротив, углубляет его. Икона Христова торжествует не как знамя церковной партии, победившей другую партию, а как свидетельство о воплощенном Боге, перед Которым должна склониться даже имперская власть. Поэтому прощение Феофила нельзя понимать как удобную политическую амнистию. В византийском церковном сознании умерший еретик не мог быть просто объявлен православным ради государственного спокойствия. Требовалось удостоверение покаяния и Божией милости. Отсюда клятва Феодоры о предсмертном обращении мужа, молитвы Мефодия и народа, сон Феодоры, сон Мефодия, исчезновение имени Феофила из запечатанного свитка. В словах страшного и величественного мужа из сна Феодоры — «ради твоих слез и твоей веры, а также и просьбы и моления моих иереев, я даю прощение твоему мужу» — сосредоточена вся богословская напряженность «Повести»: личная вера супруги, молитва Церкви и милость Божия сходятся там, где человеческая каноническая логика сама по себе уже не имеет достаточной силы.

Четвертая глава посвящена истории текста и рукописной традиции, и хотя для неспециалиста она может оказаться наиболее трудной, именно она придает всей книге научную устойчивость. Афиногенов рассматривает группу связанных памятников: Житие Феодоры, краткую и пространную повести о прощении Феофила, публикуемую им «Повесть» и «Повесть о благодеяниях Феофила». Он полемизирует с прежними схемами происхождения этих текстов и доказывает, что именно публикуемая редакция является исходной или, во всяком случае, наиболее важной для понимания последующей традиции. Его аргументы основаны не на одном впечатлении, а на наблюдении за авторскими ремарками, текстологическими порчами, зависимостями между редакциями, рукописными семействами и интерполяциями. Особенно существенен вывод о ранней датировке «Повести»: поскольку в ней прощение Феофила и императорское покаяние занимают больше места, чем собственно торжественное восстановление икон, она, по мнению автора, отражает еще ту стадию памяти, когда праздник не успел полностью превратиться в универсальный символ победы православия над всеми ересями. Позднейшее церковное сознание постепенно вытеснило из обряда элементы, напоминавшие о покаянии власти; «Повесть» же сохранила более ранний и потому исторически ценный пласт.

Пятая глава дает сам текст «Повести» с русским переводом и комментарием, и здесь читатель наконец видит тот памятник, вокруг которого построена вся монография. «Повесть» по своей риторике резко антииконоборческая: Феофил представлен как обновитель нечестия, Иоанн Грамматик как лжеучитель, православные исповедники как страдальцы, а Феодора как тайная хранительница истинной веры. Но чем внимательнее читать текст, тем очевиднее, что он не ограничивается черно-белой инвективой. Его внутренняя логика направлена к объяснению того, почему Бог мог помиловать Феофила. Поэтому рядом с рассказами о гонениях появляются рассказы о его справедливости, защите вдов, наказании неправедных чиновников, заботе о городе и монастырях. «Повесть» словно стремится удержать два утверждения одновременно: ересь Феофила была реальной и страшной, но его личность не исчерпывалась ересью; он нуждался в прощении, но не был лишен всякого основания для милости. Особенно выразительно звучит здесь богословская мысль, что «первая добродетель есть православный образ мыслей», но при этом Бог «никого из людей не хочет погубить». Так «Повесть» не растворяет догмат в морализме и не растворяет милость в догматической формуле; она показывает, что православие есть истина, без которой невозможна полнота спасения, но Бог судит человека глубже, чем человеческая полемическая память.

Комментарии Афиногенова к тексту делают чтение «Повести» особенно продуктивным. Он не просто поясняет имена, даты и топографию, но постоянно показывает, где памятник анахроничен, где зависит от Георгия Монаха, где соединяет живых и умерших исповедников, где сохраняет следы раннего предания, а где отражает позднейшую редакторскую работу. Например, рассказ о падении Амория помещен в неверный год, но само событие имеет огромное символическое значение: родной город Феофила оказывается разрушен, и это воспринимается как часть бедствий, сопровождавших его царствование. Рассказ о смертной болезни императора, о прикосновении шнурка с иконой к его губам, о прекращении мучений и последующем поклонении иконам в исполнении Феодоры может показаться современному читателю почти фантастическим. Однако в логике памятника он несет ясный догматический смысл: уста, «исказившие учение Церкви», смыкаются при прикосновении к образу Христа; телесная мука прекращается через признание святыни; икона оказывается не магическим предметом, а знаком истины Воплощения, перед которой должен умолкнуть ложный язык ереси.

Приложения существенно расширяют книгу. Очерк о зиме на Босфоре показывает, как отдельные интерполяции могли входить в традицию «Повести» и связывать бедствия царствования Феофила с природными катастрофами. Рассуждение о том, почему не сохранился архив Мефодия, представляет смелую, хотя гипотетическую реконструкцию литературного круга вокруг патриарха и судьбы его текстов после смерти. Афиногенов предполагает, что значительная часть материалов могла попасть в среду студитов, где отдельные сочинения переписывались, а другие постепенно исчезли не обязательно из злой воли, но из-за обычной хрупкости рукописного бытования. Приложение с ранним слоем Синодика, Житием Мефодия и фрагментами «О церемониях» дает читателю возможность увидеть, как память о 843 годе оформлялась литургически, а статья И. В. Тамаркиной о древнерусских хронографах показывает дальнейшую рецепцию сюжета о посмертном прощении Феофила. Для русского читателя это особенно важно: византийский рассказ не остался музейным памятником, но вошел в славянскую книжность и в назидательное размышление о молитве за умерших.

Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего пастырям и проповедникам, особенно тем, кто ежегодно говорит о Торжестве Православия в первое воскресенье Великого поста. Афиногенов помогает увидеть этот праздник не только как торжественную декларацию победы над иконоборцами, но и как память о покаянии, молитве, церковной ответственности и трудном примирении. Для студентов богословия и церковной истории книга является образцом того, как нужно работать с источниками: не подменять историю благочестивой схемой, но и не разрушать церковное предание скептической поверхностью. Для мирян, ищущих интеллектуально честного разговора о вере и истории, труд Афиногенова особенно ценен тем, что показывает: православное предание не боится сложности. Оно может выдержать и политический анализ, и текстологическую критику, и признание человеческих мотивов у святых и императоров. Для специалистов по византийской истории, литургике и древнерусской книжности книга важна как издание источника, как реконструкция рукописной традиции и как вклад в изучение ранней истории Синодика в Неделю Православия.

Сильнейшая сторона труда — редкое соединение научной строгости и богословской чуткости. Афиногенов не пишет духовно-назидательную книгу в обычном смысле, но его работа имеет глубокое богословское значение именно потому, что возвращает церковному событию его историческую плоть. Он показывает, что Торжество Православия возникло не в стерильном пространстве догматических формул, а в мире страха, династических расчетов, монашеского исповедничества, канонических затруднений, памяти о пытках, политического компромисса и молитвы. При этом такая историзация не унижает праздник, а делает его более серьезным. Победа православия оказывается не победой одной идеологической группы над другой, а восстановлением правильного отношения между образом и Первообразом, Церковью и империей, покаянием и памятью, правдой и милостью.

Втораяю, правдой и милостью.

Вторая крупная заслуга книги — реабилитация источниковедческой сложности. Афиногенов убеждает читателя, что «легендарность» формы не равна исторической пустоте. Его анализ «Повести» показывает, что чудесные сны, исчезновение имени из свитка, процессии и риторические образы могут быть не поздним украшением, а способом передать реальное церковное напряжение эпохи. Именно потому, что прощение Феофила занимает в «Повести» столь большое место, текст может быть ранним: позднейшая память охотнее говорила о торжестве догмата, а не о неудобном компромиссе вокруг умершего императора-иконоборца. Эта мысль особенно плодотворна для богословского сознания: предание не всегда движется от «исторического факта» к «легендарному украшению»; иногда более поздняя традиция упрощает и сглаживает именно то, что ранний памятник еще сохраняет в острой и неудобной форме.

Третья сильная сторона — отказ от ложной оппозиции между духовным и политическим. Афиногенов показывает, что политический компромисс Феодоры и Мефодия не отменяет духовной реальности восстановления иконопочитания. Напротив, церковное решение становится возможным именно потому, что духовная истина должна быть принята в конкретных условиях: у власти находится вдова иконоборца, наследником является его сын, епископат поврежден ересью, монашество требует очищения, государство нуждается в легитимности, Церковь не может просто забыть каноны. Такое видение чрезвычайно важно для современной церковной мысли, часто склонной либо романтизировать прошлое, либо разоблачать его как борьбу интересов. Афиногенов показывает третий путь: история Церкви есть история действия истины внутри человеческой сложности.

Однако у книги есть и слабые стороны, если оценивать ее именно как труд для широкого богословского клуба. Прежде всего это не богословский трактат об иконе и не введение в догматику иконопочитания. Христологическая основа иконопочитания, связь VII Вселенского Собора с учением о Воплощении, аргументы Иоанна Дамаскина, патриарха Никифора и Феодора Студита остаются скорее фоном, чем центральным предметом. Автор сознательно занимается источниками, политикой и текстовой традицией, но читателю, желающему понять собственно догматический смысл победы над иконоборчеством, потребуется дополнительное чтение. В этом нет ошибки автора, но есть ограничение книги: ее богословская глубина раскрывается через историю, а не через систематическое изложение учения об иконе.

Другое ограничение связано с гипотетичностью некоторых реконструкций. Афиногенов, как правило, честно обозначает степень вероятности своих выводов, но сама сила его аргументации иногда заставляет читателя воспринимать вероятные построения почти как доказанные. Это касается, например, реконструкции происхождения некоторых памфлетных традиций, возможной роли студитской среды, деталей маршрута ранней процессии, судьбы архива Мефодия. Все эти гипотезы интересны и часто убедительны, но они остаются гипотезами, построенными на сложном соединении косвенных признаков. Кроме того, объяснительная модель «правила маятника» чрезвычайно продуктивна, но при невнимательном чтении может показаться слишком универсальной, как будто клановая логика поглощает личные убеждения, богословские мотивы и непредсказуемость исторического действия. Сам Афиногенов этого упрощения избегает, но читатель должен помнить, что политическая структура не отменяет свободы и веры действующих лиц.

Наконец, с богословской точки зрения можно пожелать более развернутого обсуждения самого понятия посмертного прощения. Афиногенов блестяще показывает, почему канонически и политически вопрос о Феофиле был труден, почему Феодора нуждалась в его поминовении, почему Мефодий не мог просто согласиться без особого удостоверения, почему «Повесть» рассказывает о снах и исчезновении имени. Но остается пространство для дальнейшего богословского размышления: как именно соотносятся предсмертное покаяние, молитва Церкви, власть церковного разрешения, Божия милость и опасность магического восприятия чуда? «Повесть» отвечает на это языком образа и литургического предания, Афиногенов — языком историка; богословскому читателю предстоит довести этот разговор до более систематической формы. То же можно сказать и о Феодоре: ее политическая роль раскрыта убедительно, но ее духовный образ как супруги, матери, правительницы и ходатаицы мог бы стать предметом еще более глубокого богословского анализа.

В целом книга Афиногенова является выдающимся примером того, как церковная история может быть одновременно критической и верной своему предмету. Она не предлагает удобного благочестивого пересказа и не довольствуется разоблачительным скепсисом. Ее главный урок состоит в том, что Торжество Православия было не только победой икон, но и исцелением памяти; не только осуждением ереси, но и трудным вопросом о милости к тому, кто был связан с ересью; не только восстановлением церковного обряда, но и восстановлением правильного порядка между Церковью и империей. Поэтому труд Афиногенова стоит читать не ради одного исторического сюжета о Феофиле, а ради более широкого понимания православной традиции, в которой истина не отменяет милости, милость не отменяет догмата, а историческая сложность не уничтожает святости церковной памяти.