Перед нами не обычная авторская монография, а крупное источниковедческое издание, в котором авторский центр как бы раздваивается: с одной стороны, это научный труд М. П. Рахмановой и Е. А. Борисовец, подготовивших тексты, вступительные статьи, комментарии и реконструкцию судьбы материалов экспедиции; с другой стороны, это возвращение в научный и церковно-культурный оборот голоса С. В. Смоленского, его дневника, писем, докладов, рабочих гипотез и самой логики дореволюционной русской музыкально-церковной медиевистики. Строго говоря, издание представляет собой седьмой том серии «Русская духовная музыка в документах и материалах» в двух книгах: первая книга содержит дневник Смоленского, письма, материалы и приложения, вторая публикует «Афонскую коллекцию», то есть отпечатки со стеклянных негативов древних нотированных рукописей, снабженные инципитариями и пояснениями. Уже это строение определяет особый характер рецензируемого труда: он не столько доказывает одну тезу, сколько возвращает читателю целый научный мир, в котором богослужебное пение мыслится как документ церковной памяти, как свидетельство о принятии византийского наследия славянским миром и как поле напряженного богословско-культурного самоопределения России начала XX века. Поэтому заявленная в книге характеристика Афонской экспедиции как «выдающийся научный проект эпохи» не является издательской гиперболой: экспедиция действительно предстает как редкий случай соединения церковного интереса, филологической дисциплины, палеографической интуиции, литургического слуха и почти подвижнической архивной настойчивости.
Исторический контекст этого издания двоится: оно рассказывает о 1906 годе, но само выходит в 2012 году, когда можно уже видеть как дореволюционный замысел, так и его трагически прерванную судьбу. Для Смоленского Афон был не экзотическим местом паломничества, а возможным хранилищем ответа на центральный вопрос русской церковно-певческой истории: каким образом Русь восприняла византийское богослужение и в какой мере древнерусское пение было греческим, славянским, болгарским, сербским или уже собственно русским творчеством. В церковно-богословском смысле это вопрос не только о музыке. Православное богослужение не знает нейтрального звука: напев входит в молитвенную форму догмата, связывает слово, обряд, память святых, церковный календарь и опыт общины. Поэтому спор о происхождении знаменного, кондакарного, болгарского или греческого роспева в глубине касается того, как Церковь живет Преданием: механически ли переносит готовую форму из одного культурного тела в другое или творчески усваивает ее, сохраняя верность первообразу. Смоленский ищет не «национальную музыку» в позднем романтическом смысле, а следы церковного усвоения Предания, хотя его язык, конечно, насыщен славянофильскими и патриотическими акцентами. В этом и состоит главный богословский вызов книги: она заставляет увидеть, что литургическая традиция не сводится ни к археологии, ни к эстетике, ни к национальной культуре, но проявляется через них как историческая плоть церковной молитвы.
Метод аргументации, раскрывающийся в обеих книгах, можно назвать сравнительно-документальным. Смоленский не хочет строить теорию на общих рассуждениях о Византии и Руси; он ищет рукописи, нотации, инципиты, параллельные тексты, варианты песнопений, типы письма, маршруты передачи книг и напевов. Его тревожит «темнейший вопрос» древнейшей певческой письменности, но он понимает, что этот вопрос нельзя прояснить без расширения источниковой базы. Отсюда его настойчивое стремление добыть, если не сами рукописи, то хотя бы фотографические копии; отсюда значение Афона, Вены, Софии, Белграда, славянских монастырей и русских архивов. В одном из писем он формулирует почти программу всей экспедиции: монгольское и турецкое разорение, гибель книг и фрагментарность русских источников заставляют искать «документов вне Руси». Эта короткая фраза чрезвычайно важна: она показывает, что для Смоленского русская церковная древность не замкнута в национальной самодостаточности, а восстанавливается через широкий православный мир. Афон оказывается не периферией, а узлом всеправославной памяти, где греческое, славянское, болгарское, сербское и русское не существуют в изоляции, но образуют сложную историческую ткань.
Первая большая вступительная статья Рахмановой задает именно этот широкий горизонт. Она начинается с предыстории, показывая, что идея экспедиции возникла у Смоленского задолго до 1906 года. Его интерес к южнославянскому церковному пению связан не только с научным любопытством, но и с личной духовной биографией: пережитый в 1870-е годы отклик на судьбу балканских славян, работа в Синодальном училище, собирание древних певческих рукописей, поездки 1892 и 1897 годов, знакомство с сербскими и болгарскими напевами, полемика с западнизированным хоровым стилем. Очень характерно, что, критикуя новое хоровое пение в Сербии и Болгарии, Смоленский видит в старом церковном пении не только архаику, но «связь с родной стариной». Для него церковный напев ценен не потому, что он старый сам по себе, а потому, что он дисциплинирует слух и волю, удерживает молящегося в форме, принятой от церковных поколений. Именно это делает книгу особенно интересной для богословского читателя: в ней музыкально-палеографический материал постоянно выводит к вопросу о послушании Преданию, о границах художественного произвола в храме, о соблазне заменить церковную форму эстетическим эффектом.
Затем вступительный раздел подробно раскрывает подготовку экспедиции, ее состав и политико-церковную обстановку Афона. Смоленский предстает не одиноким романтиком, а руководителем тщательно продуманного предприятия. А. Н. Николов нужен как болгарин, знающий греческий и турецкий языки, уже бывавший на Афоне и одержимый поиском древнеболгарского пения. А. В. Преображенский назван Смоленским «ходячая библиотека»: он воплощает филологическую точность, способность ориентироваться в рукописном хаосе, фотографическую работу и научную память экспедиции. П. А. Лавров привносит славистическую компетенцию, знание южнославянских рукописей и палеографии. Сам Смоленский берет на себя представительскую, организационную и концептуальную роль. Важны и страницы о церковно-политической ситуации на Афоне: русское монашество к началу XX века стало огромной силой, но его рост вызывал подозрения греков; Константинопольская патриархия, турецкая власть, русская дипломатия, Пантелеимонов монастырь, Протат и национальные противоречия образуют фон, без которого нельзя понять практические трудности экспедиции. Рахманова убедительно показывает, что научная работа на Афоне была невозможна без такта, рекомендаций, дипломатии, монастырского гостеприимства и внутреннего доверия.
Дневник Смоленского, составляющий ядро первой книги, развивается как живой документ, в котором научная программа соединена с тревожной нервностью эпохи. Первая часть, посвященная подготовке, фиксирует получение средств через С. Д. Шереметева, совещания участников, формулирование целей, переписку, надежды и страхи. Уже здесь ощущается масштаб замысла: выяснить греческие нотации разных веков на одни и те же тексты, найти возможные следы самостоятельного болгарского знамени, добыть материал для объяснения кондакарной нотации, обнаружить памятники сербского письма, узнать о певческой практике Албании и Черногории, найти глаголические певческие книги. Вторая часть, от Вены до Афона, показывает расширение маршрута: Вена становится не случайной остановкой, а важным источниковым пунктом благодаря рукописям, на которые указал И. В. Ягич; Белград и София дают Смоленскому опыт сопоставления живого церковного пения с письменной традицией; Константинополь вводит экспедицию в пространство восточно-православной дипломатии. Третья и четвертая части, посвященные первому и второму объезду монастырей, особенно ценны своей документальной плотностью: Смоленский фиксирует библиотеки, людей, службы, дороги, погодные условия, качество пения, отношение монахов, успехи и разочарования, а главное — сам процесс распознавания рукописных сокровищ. Пятая часть, возвращение, меняет тон: Афон перестает быть только объектом исследования и становится пережитым духовным пространством; внеафонский мир кажется Смоленскому грубым, шумным, почти чужим.
Раздел писем дополняет дневник тем, что показывает экспедицию не только изнутри переживания, но и в сети институций. Здесь особенно значительна первоначальная «записка» о целях поездки: она формулирует проблему предельно ясно, утверждая, что без достаточного числа документов или фотографических копий остаются тщетными попытки объяснить появление уже в XII веке развитого церковно-певческого искусства на Руси. Письма Шереметева, Смоленского, Преображенского, Ягича, афонских иноков, служебные бумаги ОЛДП и последующая переписка создают редкую картину научного дела как общего церковно-культурного труда. Видно, что экспедиция держалась не только на гениальности Смоленского, но и на инфраструктуре доверия: покровители собирают средства, ученые указывают рукописи, монахи открывают библиотеки, фотографы и помощники продолжают съемку, архивисты сохраняют материалы. Особенно важен самостоятельный раздел писем афонских иноков, прежде всего о. Матфея и о. Гавриила: он показывает, что после отъезда русских ученых работа не закончилась, а продолжалась силами тех, кто на Афоне понимал научное значение рукописей. Для богословского клуба это важная деталь: монастырь здесь не музейный склад, но живое пространство служения памяти.
Приложения первой книги образуют второй смысловой слой тома. «Дорожные впечатления» дают более цельный, спокойный и литературно обработанный взгляд Смоленского на поездку; доклад о болгарском роспеве раскрывает его надежду найти за позднейшими южнославянскими напевами древнюю болгарскую традицию; «Хрестоматия» и материалы Разумовского помещают поиски Смоленского в линию русской науки о церковном пении; доклад о кондакарном знамени показывает один из самых смелых, но и самых уязвимых пунктов его научной интуиции. Здесь Смоленский восхищается двухстрочной системой кондакарной записи и видит в ней едва ли не гениальное изобретение; его внимание к ритмике, ударениям, подобнам, соотношению нижнего и верхнего рядов знаков показывает редкую способность слышать за графикой живую музыкальную форму. Отчеты в ОЛДП фиксируют официальный результат экспедиции, «Краткие практические указания» раскрывают классификационные принципы Смоленского, отзыв на книгу В. М. Металлова вводит нас в острую научную полемику о происхождении русского церковного пения, тексты Преображенского и Аллеманова показывают, как афонские материалы продолжали работать после смерти Смоленского, а статья Дмитриевского об о. Матфее завершает корпус человеческим образом афонского помощника, без которого часть дела была бы невозможна.
Вторая вступительная статья первой книги, посвященная Афонской коллекции, имеет уже не биографический, а археографический характер. Борисовец восстанавливает судьбу фотокопий: часть оказалась в Российском институте истории искусств, часть в РГИА, часть в РНБ, часть была известна через работы Н. С. Серегиной, А. С. Белоненко, Е. В. Герцмана, Н. В. Рамазановой. Особенно существенно, что издание не просто сообщает о найденных материалах, но сопоставляет отпечатки, негативы, дневниковые записи, отчеты, архивные шифры, описания Смоленского и последующую византиноведческую литературу. Здесь становится очевидным, насколько точно экспедиция выбирала объекты: Лаврские Ирмологии и Стихирари, Иверский Ирмологий, Ватопедская Триодь, Есфигменский Ирмологий, Андреевский Стихирарь, венские рукописи и другие памятники представляли не случайный набор древностей, а разные типы певческих книг и палеовизантийских нотаций. Важная мысль раздела состоит в том, что Смоленский и его сотрудники не обладали современным аппаратом византийской музыкальной науки, но их инстинкт источниковеда часто оказывался поразительно верным. Там, где он пишет о найденной певческой азбуке как о материале «выше всякой цены», это не романтическое преувеличение, а точное предчувствие значения источника для будущих исследований.
Раздел «После Смоленского» выполняет в томе чрезвычайно важную критическую функцию. Рахманова не ограничивается почтительным восстановлением замысла Смоленского, а показывает, что многие его вопросы получили позднейшее развитие, уточнение или опровержение. Проблема византийско-русских связей в церковном пении предстает не как борьба двух крайностей — полной зависимости и полной автономии, — а как сложное поле переинтонирования, творческого усвоения, текстовой и мелодической адаптации. Современная наука в большей степени склонна признавать византийскую основу жанров, октоиха и нотационных принципов, но одновременно видит активность древнерусских распевщиков, их работу с подобнами, формулами, акцентуацией и славянским текстом. В вопросе кондакарного знамени Смоленский оказывается одновременно дальновидным и ошибающимся: его идея чисто русского происхождения кондакарной нотации сегодня почти не поддерживается, но его наблюдения о связи кондакарного и демественного пения получили неожиданную поддержку. В вопросе болгарского роспева редакторский комментарий особенно взвешен: он признает силу интуиции Смоленского и Николова, но показывает, что их стремление вывести «болгарский» роспев из глубокой древности Болгарского царства было слишком прямолинейным; современные исследования скорее связывают поздние южные роспевы с греко-балканской, афонской, молдо-влашской и украинско-белорусской традицией раннего Нового времени.
Вторая книга, «Афонская коллекция», по своему жанру резко отличается от первой: это не чтение для последовательного восприятия, а рабочий корпус для исследователя. В ней публикуются отпечатки с негативов из фонда ОЛДП в РНБ, причем порядок организован так, чтобы ученый мог двигаться от условного заглавного листа и описания Смоленского к таблице инципитов и далее к фотокопиям листов. Сначала идут Ирмологии с таблицами И. П. Шеховцовой: Лавра св. Афанасия В 32, Лавра Г 9, Иверский Ирмологий 470, Есфигменский Ирмологий 54. Затем следуют Стихирари и Триоди с таблицами С. Н. Тутолминой: Лаврские Триоди и Стихирари, Андреевский Стихирарь, Ватопедский Стихирарь и другие материалы. Инципитарии особенно важны потому, что они позволяют сопоставлять греческие и церковнославянские тексты, выявлять соответствия, варианты, отсутствующие аналоги, позднее вышедшие из употребления песнопения. Составители прямо ориентируют вторую книгу на изучение «параллельных греческих и славянских источников», и это выражение хорошо передает ее назначение: она является не иллюстративным приложением к дневнику, а самостоятельным инструментом для продолжения того самого сравнительного метода, ради которого экспедиция была предпринята. При этом издание честно сообщает и о пределах публикации: не все негативы могли быть использованы из-за повреждений, не вся выявленная коллекция была воспроизведена, а выбор определялся прежде всего научной необходимостью сделать доступными стеклянные негативы, иначе почти непригодные для работы.
С богословской точки зрения особая ценность обеих книг состоит в том, что они возвращают разговор о церковном пении из области вкуса в область Предания. Современные церковные споры о пении часто сводятся к вопросу, что «красиво», что «молитвенно», что «понятно прихожанам» или что «традиционно». Издание о Смоленском показывает, что за этими словами стоит огромная историческая глубина. Пение не возникает в храме как произвольная музыкальная оболочка текста; оно связано с устройством богослужебного года, жанрами гимнографии, системой гласов, монастырскими уставами, языком, переводом, рукописной школой, певческой памятью общины. Поэтому книга полезна пастырям, которым важно понимать, почему вопрос о клиросе не является второстепенным украшением богослужения. Она полезна регентам и певчим, если они способны выйти за пределы практического репертуара и увидеть за напевом историческое тело церковной молитвы. Она чрезвычайно полезна студентам богословия, церковной истории, литургики, медиевистики, византиноведения, славистики и музыкальной палеографии, потому что учит работать с источником, не подменяя его идеологической схемой. Она будет особенно ценна исследователям русско-афонских связей, истории ОЛДП, церковного архива, русской научной культуры накануне революции. Для широкого мирянина книга трудна, но вдумчивому читателю, ищущему интеллектуально честного разговора о православной традиции, она может показать, насколько сложным, живым и исторически ответственным является то, что в храме иногда воспринимается просто как «пение».
Сильнейшая сторона издания — его источниковая полнота и научная честность. Редакторы не делают из Смоленского непогрешимого пророка церковной музыки, но и не сводят его к фигуре дореволюционного энтузиаста, чьи гипотезы устарели. Они показывают его в реальном масштабе: как ученого с мощной интуицией, огромной работоспособностью, иногда пристрастного, иногда ошибающегося, но задающего вопросы такого уровня, без которых и современная наука не могла бы состояться. Вторая сильная сторона — соединение дневника, писем, отчетов, научных приложений и факсимильной коллекции. Благодаря этому читатель видит не только результат, но и процесс рождения результата: как формулируется вопрос, как ищутся средства, как составляется маршрут, как открывается рукопись, как производится съемка, как затем материалы рассеиваются по архивам и спустя столетие вновь собираются. Третья сильная сторона — комментарий. Он не только разъясняет имена и обстоятельства, но и постоянно помещает суждения Смоленского в контекст позднейших исследований, что особенно важно для богословского читателя: благоговение перед церковной древностью здесь не отменяет критического разума. Наконец, нельзя не отметить культурно-аскетическую красоту самого замысла: перед нами книга о людях, которые в политически тяжелое, тревожное время считали научную работу о древнем церковном пении делом служения Церкви и России.
Конструктивная критика, однако, также необходима. Прежде всего издание почти неизбежно остается трудным для неспециалиста. Оно богато документами, но не всегда дает читателю достаточно синтетических переходов от источникового материала к ясной общей картине. Для профессионала это достоинство, потому что редакторы не навязывают готовых выводов; для богословского клуба это может стать препятствием, поскольку значительную часть богословской интерпретации придется достраивать самостоятельно. Кроме того, в книге ощущается напряжение между научной реконструкцией и эмоциональным уважением к Смоленскому. Редакторы достаточно критичны, но сама архитектура тома иногда создает впечатление, что Смоленский остается главным героем, вокруг которого выстраивается весь материал; между тем некоторые его славянофильские предпосылки, оценка греческого влияния, надежда на древнеболгарское знамя и гипотеза о русском происхождении кондакарной нотации требуют еще более жесткого методологического отделения от собственно доказанных выводов. Еще один недостаток связан со второй книгой: публикация отпечатков бесценна, но современному исследователю очевидно недостает цифрового аппарата, полноценной базы данных, расширенных указателей, возможности сопоставлять инципиты, листы, шифры и нотационные типы не только глазами, но и инструментально. Это не столько упрек издателям, сколько указание на следующий этап работы, который само издание делает необходимым.
С богословской стороны можно заметить, что труд почти не развивает собственно богословие церковного пения, хотя постоянно подводит к нему. Здесь нет развернутой рефлексии о связи напева и догматического смысла, о пении как форме церковного предания, о литургическом слухе как духовной дисциплине, о различии храмового искусства и концертной эстетики. Эти темы присутствуют имплицитно, особенно в суждениях Смоленского о вреде безвкусного хорового стиля и о достоинстве древнего напева, но они не становятся предметом систематического богословского анализа. Для академического издания документов это понятно и оправдано, но для читателя богословского клуба важно понимать: книга дает фундамент, а богословское здание над ним еще должно быть выстроено. В этом смысле труд Рахмановой и Борисовец не завершает разговор, а открывает его. Он показывает, что православное богословие богослужения невозможно без серьезной исторической памяти, а историческая память о богослужении невозможна без смиренной работы с рукописями, ошибками, гипотезами, утратами и случайно спасенными негативами.
Итоговая оценка двух книг должна быть очень высокой. Это издание не предназначено для быстрого чтения и не удовлетворит того, кто ищет популярный рассказ об Афоне или легкий очерк истории церковного пения. Его истинный масштаб раскрывается иначе: как восстановление прерванного научного дела, как памятник русской церковной учености, как архивная и палеографическая основа для будущих исследований и как напоминание о том, что богослужебная традиция требует от нас не только благочестивого чувства, но и интеллектуальной ответственности. В нем есть драматизм: экспедиция задумывалась как начало большого труда, но смерть Смоленского, революция, рассеяние архивов и долгое забвение превратили ее результаты почти в утраченный материк. Есть и радость восстановления: найденные, собранные, описанные и частично опубликованные материалы снова становятся доступными. Есть и трезвая научная педагогика: многие надежды Смоленского не подтвердились буквально, но сами вопросы оказались плодотворными. Поэтому лучшая формула оценки, пожалуй, такова: это труд не только о прошлом русского церковного пения, но и о том, как Церковь, наука и культура должны помнить свое прошлое, если не хотят заменить Предание ни музейной архаикой, ни эстетическим произволом, ни национальным мифом.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!