Агамбен - Куда мы пришли

Книга Джорджо Агамбена «Куда мы пришли? Эпидемия как политика» представляет собой не цельный трактат в строгом композиционном смысле, а собрание эссе, заметок, интервью и публичных выступлений, написанных в 2020–2021 годах как реакция на пандемию COVID-19, итальянское чрезвычайное положение, цифровизацию общественной жизни и введение санитарно-административных механизмов контроля, прежде всего green pass. Русское издание 2022 года сохраняет этот фрагментарный, полемический, почти дневниковый характер книги, но именно он и делает ее важным документом эпохи: перед нами не столько спокойная ретроспектива, сколько философская хроника сопротивления, написанная в тот момент, когда само различие между медицинским, политическим, правовым и религиозным языками начало стремительно размываться.

Исторический контекст книги определяется поздним этапом проекта Агамбена о суверенной власти, чрезвычайном положении, «голой жизни» и биополитике. Без знания «Homo sacer» этот текст легко прочитать как публицистическое отрицание пандемии или как раздраженную реакцию интеллектуала на санитарные ограничения. Но внутри собственной философской системы Агамбена пандемия становится не случайной темой, а почти лабораторным подтверждением его давней мысли: современная власть управляет не столько гражданами как политическими субъектами, сколько жизнью как биологическим фактом. Богословский же контекст книги гораздо глубже, чем может показаться при первом чтении. Агамбена интересует не только судьба демократии, но и судьба христианских категорий в позднем модерне: спасение заменяется здоровьем, литургия — санитарной дисциплиной, ближний — потенциальным переносчиком заразы, Церковь — молчаливым придатком медицинского режима, а смерть — административной проблемой. Главный вызов, который ставит автор, можно сформулировать так: что остается от человека, от Церкви, от политики и от истины, если высшей ценностью общества становится не жизнь в полноте ее духовных, телесных, общинных и эсхатологических измерений, а одно лишь сохранение биологического существования?

Метод Агамбена — не медицинский и не эмпирико-социологический, а археологический, филологический и политико-богословский. Он берет слово, институт или жест — «эпидемия», «заражение», «чрезвычайное положение», «дистанцирование», «страх», «лицо», «вакцина», «пропуск» — и показывает, какая скрытая метафизика власти действует за их очевидным практическим смыслом. В этом смысле книга продолжает линию Фуко, Карла Шмитта, Ханны Арендт, Ивана Иллича, Симоны Вейль, но у Агамбена эта линия получает особую богословскую окраску. Он читает санитарный режим как квазирелигиозный культ, в котором есть догматика, литургия, еретики, священнослужители, эсхатология и дисциплина тел. Поэтому его центральный тезис звучит резко: пандемия, независимо от ее медицинской реальности, была использована как политическая форма, как повод для перехода от буржуазно-правового государства к режиму биобезопасности.

В «Предуведомлении» Агамбен сразу задает масштаб книги. Он говорит не о временной санитарной политике, а о «Великой трансформации», в которой буржуазная демократия с ее правами, парламентами и конституциями уступает место новому аппарату управления. Его тревожит не только сам факт ограничений, но их юридическая форма: чрезвычайное положение становится не исключением, а механизмом нормального правления. Отсюда его сравнение с Германией 1933 года, где конституция формально не была отменена, но была практически обезврежена через постоянное чрезвычайное положение. Для богословского читателя особенно важна мысль о здравоохранении как новой религии: то, что прежде было правом на лечение, превращается в обязательство быть здоровым, а «биобезопасность» становится союзом медицины, государства и страха. Уже здесь появляется одна из главных интонаций всей книги: речь идет не о защите жизни как дара Божия, а о превращении жизни в объект административного принуждения.

Первый текст, «Изобретение эпидемии», написан в феврале 2020 года и является, пожалуй, самым спорным во всей книге, поскольку Агамбен опирается на ранние оценки итальянского исследовательского совета и говорит о непропорциональности мер. Но даже здесь его главная мысль не медицинская, а политическая: когда терроризм перестал быть достаточным основанием для чрезвычайного режима, эпидемия дала новый и более универсальный повод для ограничения свобод. Второй текст, «Заражение», переводит проблему из сферы правового режима в сферу отношений между людьми. Обращаясь к Мандзони и фигуре мазуна, Агамбен показывает, что современный человек оказывается подозреваемым не потому, что он что-то совершил, а потому, что он может быть носителем угрозы. Здесь звучит одна из самых богословски болезненных фраз книги: «Ближнего больше нет». Это не просто риторическое преувеличение, а диагноз распада евангельской категории ближнего, когда другой перестает быть тем, кого следует любить, и становится тем, от кого следует дистанцироваться.

В «Разъяснениях» Агамбен пытается ответить на обвинения, вызванные его первыми выступлениями, и формулирует ядро всей книги: «наше общество больше не верит ни во что, кроме голой жизни». Эта фраза особенно важна для богословского восприятия текста. В христианстве жизнь не сводится к биологическому самосохранению; она укоренена в общении, любви, Евхаристии, памяти о мертвых, готовности к жертве и надежде воскресения. У Агамбена же современное общество предстает как общество, утратившее все сверхбиологические оправдания существования. В четвертом тексте, давшем книге название, вопрос «куда мы пришли?» обращен не к географии будущего, а к нравственной топографии настоящего. Автор спрашивает, как мы будем жить после того, как согласились на разрушение публичного пространства, на подмену школы и университета экраном, на зависимость от супермаркета, цифровой связи и управляемой потребительской инфраструктуры.

«Размышления о чуме» расширяют эту мысль: реакция общества на пандемию показала, что чума в духовном смысле уже давно присутствовала в нем. Люди согласились на изоляцию потому, что их формы жизни уже были внутренне истощены. В интервью Le Monde Агамбен уточняет, что его интересуют не дискуссии вирусологов, а моральные и политические последствия происходящего. Он повторяет один из важнейших тезисов: «Общество, которое живет в перманентном чрезвычайном положении, не может быть свободным». В «Социальном дистанцировании» он обращается к Канетти и говорит о новой массе: не плотной, а разреженной, не объединенной телесным соприкосновением, а пассивно организованной запретом. Это тонкое наблюдение: индивидуализм санитарного общества не уничтожает массу, а создает массу нового типа, где каждый изолирован, но все одинаково подчинены.

В «Одном вопросе» Агамбен достигает наибольшей нравственной резкости. Его тревожит, что люди согласились не только на ограничение передвижения, но и на смерть без присутствия близких, на похороны без обряда, на превращение тела умершего в санитарный объект. Здесь он особенно резко критикует Церковь, которая, по его словам, забыла, что святой Франциск обнимал прокаженных, что посещение больных является делом милосердия и что отречение от ближнего есть отречение от веры. В интервью «Голая жизнь» автор поясняет, что современная медицина разделила единство человеческого опыта на биологическое существование и культурно-аффективную жизнь. Это разделение он считает абстракцией, но абстракцией действенной и опасной: ради поддержания организма общество готово пожертвовать всеми формами жизни, делающими человека человеком.

«Новые размышления» вводят понятие Security State, государства безопасности, где свободы могут ограничиваться ради здравоохранения так же, как раньше ограничивались ради антитеррористической борьбы. В «Об истине и лжи» Агамбен переносит фокус на язык: ограничение свобод стало возможным потому, что люди без проверки приняли медиапоток как истину. Здесь он говорит почти пророчески: у нас отнимают язык как место явления истины. Для богословского читателя это принципиально, потому что христианство невозможно без свидетельства, исповедания, различения истины и лжи. Если язык превращается в канал управляемой информации, то разрушается сама возможность исповедальной речи.

В «Медицине как религии» Агамбен дает, вероятно, самый важный для богословского клуба текст книги. Он утверждает, что на современном Западе сосуществовали три религии: христианство, капитализм и наука, но в пандемию победу одержала медицина как практическая, культовая форма науки. Болезнь становится злым началом, исцеление — благим началом, врачи — служителями культа, вирусологи — богословами новой веры, а санитарные предписания — литургией. Очень выразительно его замечание, что «Медицина как религия присваивает эту заповедь святого Павла и в то же время ее извращает»: речь идет о «непрестанной молитве», которая в новой религии превращается в непрестанную профилактическую дисциплину. Особенно важно, что эта религия не обещает спасения: исцеление всегда временно, враг всегда возвращается, кризис никогда не завершается. Перед нами эсхатология без Царства Божия, апокалипсис без воскресения, культ без благодати.

«Биобезопасность и политика» развивает эту мысль через Патрика Зильбермана: санитарная безопасность становится не периферией, а центром национальных и международных стратегий. Гражданин уже не просто имеет право на здоровье, но обязан быть здоровым. В большом интервью «Polemos epidemios» Агамбен связывает эпидемию с понятием гражданской войны, поскольку враг оказывается не внешним, а внутренним, присутствующим в каждом теле. В этом интервью он обсуждает также распад классического гражданства, сближение гражданина с беженцем, сохранение национального государства внутри глобальной биополитики и ложность альтернативы между демократией и деспотией. Он требует другой политики, не сводимой ни к устаревшей демократии, ни к тоталитарной технике управления. Здесь особенно заметна сила и слабость книги: Агамбен прекрасно диагностирует кризис политических слов, но гораздо менее ясно показывает, какая институциональная форма могла бы прийти им на смену.

«Реквием по студентам» посвящен университету. Для Агамбена онлайн-образование не является нейтральным техническим средством; оно разрушает universitas как форму жизни, то есть живое сообщество учащихся, преподавателей, встреч, дружбы, споров и совместного поиска. «Закон и жизнь» рассматривает опасность смешения права и биологической жизни: когда здоровье становится объектом государственной политики, медицина легко превращается в законодательство, а забота — в контроль. «Два печально известных слова» защищает возможность исторического анализа против обвинений в «негационизме» и «конспирологии». Автор не утверждает, что все события объясняются заговором, но напоминает, что история всегда включает намерения, планы, группы интересов и стратегии власти. В «Что такое страх?» он обращается к Хайдеггеру и показывает, что страх предшествует рассуждению; испуганного человека невозможно убедить простыми аргументами, потому что страх уже структурировал его мир. Политический вывод ясен: власть, основанная на страхе, получает возможность определять, что человек может делать, а чего не может.

В «Исключительном положении и положении чрезвычайном» Агамбен спорит с правовой попыткой различить чрезвычайное и исключительное положение. Для него это различие не спасает ситуацию, потому что в обоих случаях происходит приостановление конституционных гарантий. «О времени грядущем» звучит почти эсхатологически: старый мир заканчивается, но автор не ностальгирует по нему, поскольку он уже был несправедлив и бесчеловечен. Однако он отвергает и новый мир санитарной религии: «здоровье заменило спасение, биологическая жизнь заняла место вечной жизни». В «Коммунистическом капитализме» Китай предстает как модель нового соединения капиталистической эффективности и тотального государственного контроля. В «Гее и Хтонии» Агамбен неожиданно переходит к мифопоэтической онтологии земли: человек живет не только на поверхности Геи, но и в отношении к Хтонии, миру глубины и смерти. Современность, по его мысли, стала невыносимой потому, что изгнала смерть из опыта жизни. Этот текст особенно важен для христианского размышления: вера не отрицает смерть санитарным вытеснением, а проходит через память смертную к надежде воскресения.

«Философия касания» возвращает нас к телу. Через Аристотеля Агамбен показывает, что прикосновение есть не просто контакт с другим, но опыт собственной плоти. Если уничтожить прикосновение, человек теряет не только другого, но и непосредственное переживание самого себя. «Произвол и необходимость» формулирует парадокс суверенной власти: власти одновременно используют чрезвычайное положение и уже не способны управлять иначе. «Война и мир» показывает, что метафора войны с вирусом не случайна: власть нуждается в войне, потому что мирная жизнь людей принципиально плохо управляема. «Голая жизнь и вакцина» возвращает понятие «голой жизни» к антропологической машине: человек есть существо, в котором постоянно проводится граница между человеческим и нечеловеческим. В пандемию такой фигурой становится «бессимптомный больной», потенциально каждый человек. «Лицо и смерть» развивает две центральные темы книги: закрытое лицо уничтожает политическое узнавание, а смерть без лица и похорон превращает умерших в цифры. Здесь Агамбен достигает почти литургической глубины: общество без лица, без мертвых и без физического контакта есть общество призраков.

Поздние тексты о green pass являются наиболее резкими политически. В «Гражданах второго сорта» Агамбен видит в пропуске механизм юридической дискриминации. В «Зеленом пропуске» он утверждает, что целью является не только исключение непривитых, но контроль всех передвижений тех, кто пропуск имеет. «Люди и лемминги» проводит мрачную аналогию между коллективным поведением леммингов и человеческой готовностью к саморазрушению ради голого выживания. «Два имени» приводит примеры преподавателей, отказавшихся подчиниться green pass как инструменту дискриминации. «Сообщество в обществе» предлагает практический ответ: создавать малые сообщества друзей и соседей внутри общества вражды и дистанции. Наконец, два заключительных выступления, в Сенате и на студенческой конференции в Венеции, подводят итог всей книге: чрезвычайное положение, административное государство, комиссии экспертов, цифровой контроль и медицинская риторика образуют новую форму правления. В финале звучит формула, которая может служить кратким резюме всего труда: современный крах принимает вид «чрезвычайное положение вместо закона, информация вместо истины, здоровье вместо спасения и медицина вместо религии, технология вместо политики». Последний акцент сделан на языке: человек прежде государства живет в языке, и потому политическое сопротивление начинается с восстановления мысли, речи и различения истины.

Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего тем, кто не хочет сводить пандемический опыт к вопросу «правильно ли были рассчитаны санитарные меры». Пастыри найдут здесь жесткий, но необходимый вызов: не утратила ли церковная практика в кризисный момент собственную эсхатологическую смелость, не подменила ли спасение безопасностью, не забыла ли о больных, умерших, похоронах, Евхаристии и ближнем? Студентам богословия книга полезна как пример современной политической теологии, в которой категории религии, литургии, жертвы, страха и спасения переносятся в анализ секулярного общества. Миряне, ищущие интеллектуального ответа на травматический опыт пандемии, могут получить от нее язык для описания того, что они пережили как потерю общности, лица, доверия и публичности. Историки Церкви и специалисты по общественной мысли найдут в книге материал для сравнения христианского отношения к чуме, смерти и милосердию с позднемодерной санитарной культурой. Но читать ее нужно не как медицинское руководство и не как политический манифест, а как радикальный философско-богословский диагноз.

Сильнейшая сторона книги — ее нравственная бескомпромиссность. Агамбен напоминает, что жизнь не исчерпывается выживанием, что забота о здоровье не может отменить вопрос об истине, свободе, лице, погребении, дружбе, образовании, богослужении и человеческом достоинстве. Он обладает редкой способностью увидеть в административной детали метафизическое событие: маска становится знаком исчезновения лица, дистанция — знаком утраты ближнего, онлайн-лекция — знаком смерти universitas, статистика — знаком кризиса истины, green pass — знаком превращения гражданства в возобновляемый сертификат допуска. Для богословского сознания особенно ценна его критика идолопоклонства перед здоровьем. Христианство действительно не может признать биологическое самосохранение абсолютной ценностью, потому что его центр — Христос распятый и воскресший, а не тело, любой ценой сохраняемое от смерти.

Но критика книги должна быть столь же серьезной. Главная слабость Агамбена состоит в том, что его философская подозрительность иногда превращается в слишком широкую герменевтику власти. Он убедительно показывает, что санитарные меры могут быть использованы для контроля, но не всегда достаточно различает злоупотребление мерой и саму меру, биополитическую эксплуатацию болезни и реальную обязанность общества защищать уязвимых. С богословской точки зрения здесь недостает полноценной этики любви к ближнему как заботы о его телесной безопасности. Христианская традиция знает не только мученичество, посещение больных и бесстрашие перед смертью, но и благоразумие, попечение о слабых, временное ограничение ради другого, ответственность пастыря за общину. Если страх не должен управлять человеком, то и презрение к страху другого не может быть христианской добродетелью.

Второе слабое место — чрезмерная резкость исторических аналогий. Сравнения с фашизмом, нацизмом, лагерем, желтой звездой и гражданами второго сорта обладают сильным полемическим эффектом, но богословски и исторически требуют крайней осторожности. Они пробуждают совесть, но могут также затемнять различия между режимами массового уничтожения и современными административно-санитарными практиками, какими бы тревожными последние ни были. Третья проблема — почти полное отсутствие положительной экклезиологии. Агамбен справедливо спрашивает, почему Церковь молчала, но почти не показывает, как Церковь могла бы говорить иначе, не впадая ни в санитарный культ, ни в безответственный антиномизм. Его образ христианства иногда слишком сводится к героическому жесту против медицины, тогда как православная и общехристианская традиция знает более сложное соединение аскезы, рассуждения, послушания, милосердия, таинственной жизни и общественной ответственности.

И все же ценность книги не отменяется ее полемическими крайностями. Напротив, она состоит именно в том, что Агамбен заставляет поставить вопросы, которые удобнее было бы не ставить. Что значит причащаться, если ближний мыслится прежде всего как опасность? Что значит хоронить мертвых, если смерть стала санитарным отходом? Что значит быть гражданином, если права заменяются разрешениями? Что значит быть университетом, если исчезает совместная жизнь учащихся? Что значит быть Церковью, если здоровье становится спасением? Ответы Агамбена не всегда убедительны, иногда односторонни и нуждаются в богословском исправлении, но сами вопросы чрезвычайно важны. Поэтому «Куда мы пришли?» следует читать как тревожный апокалиптический документ позднего модерна: не апокалипсис конца мира, а раскрытие того, что уже давно происходило с нашим миром под видом прогресса, безопасности и заботы. Для богословского клуба эта книга будет особенно плодотворна, если обсуждать ее не в режиме согласия или отвержения, а как повод заново продумать христианское понимание жизни, смерти, тела, страха, истины, власти и ближнего.