«Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле» инока Парфения, впоследствии схиигумена Парфения Агеева, принадлежит к тем редким памятникам русской духовной словесности XIX века, которые одновременно являются автобиографией, паломническим путеводителем, миссионерско-полемическим трактатом, агиологическим собранием, этнографическим дневником и исповедью человека, прошедшего через болезненный разлом между старообрядческим миром и полнотой церковного православного сознания. Двухтомное издание Новоспасского монастыря 2008 года воспроизводит текст издания 1856 года в современной орфографии, сохраняя авторскую стилистику; первый том объединяет первые две части, посвященные странствиям по России, Молдавии, Турции и Святой Горе Афон, второй том — третью и четвертую части, где повествование продолжается через Константинополь, Молдавию, Россию, Палестину и завершается обширным описанием Афона и его подвижников. Исторический контекст книги определяется сразу несколькими напряжениями: старообрядческий раскол еще остается живой религиозной реальностью, русское монашество переживает обновление через Оптину, Саров, молдавско-паисиевскую традицию и Афон, а православный Восток, находящийся под властью Османской империи, воспринимается русским паломником не как музей прошлого, а как пространство мученического, литургического и соборного свидетельства. Главный богословский вызов, на который отвечает Парфений, состоит не просто в вопросе, какая обрядовая форма правильна, но в более глубоком вопросе: где пребывает истинная Церковь Христова, каким образом человек узнает ее не только рассудком, но всей жизнью, и почему спасение не может быть сведено к частному благочестию, отдельной аскезе или ревности вне евхаристического и иерархического тела Церкви.
Метод аргументации Парфения принципиально автобиографичен, но не субъективистичен. Он не строит систематического богословского трактата в школьном смысле, а соединяет личный опыт, цитирование церковных книг, полемические диалоги, житийные примеры, рассказы очевидцев и топографическое описание святынь. Уже в предисловии он задает духовную тональность всего сочинения, опасаясь, чтобы рассказ о странствиях не превратился в тщеславное самопрославление; потому он подчеркивает, что «писал не ради чести или тщеславия», но ради откровения дел Божиих в собственной жизни. Эта оговорка важна: автор хочет быть не героем приключенческого повествования, а свидетелем промысла. Он прямо формулирует и принцип достоверности: пишет о том, где «сам ходил своими ногами» и что видел «собственными своими очами» или слышал от достойных доверия людей. Однако сама структура книги показывает, что для Парфения фактическая достоверность неотделима от духовного истолкования. География у него постоянно становится богословием: Киев, Москва, Саров, Карпаты, Молдавия, Афон, Константинополь, Иерусалим и Галилея — это не просто пункты маршрута, а ступени внутреннего обращения, очищения и послушания.
Первая часть открывается исповедальным признанием автора о своем прошлом в расколе. Парфений начинает не с внешнего описания путешествий, а с диагноза собственной духовной слепоты: «Аз окаянный находился в расколе более тридцати лет», и потому вся последующая история приобретает характер покаянного возвращения. Его детство в Молдавии, сиротство, усыновление старообрядческой семьей, раннее воспитание в страхе Божием и стремление к монашеству изображаются с благодарностью, а не с грубым отрицанием. Это существенно: Парфений умеет видеть в старообрядческой среде реальную ревность, строгость, страннолюбие, любовь к пустыне и духовному чтению. Но именно поэтому его критика раскола оказывается особенно острой: он говорит не как внешний противник, а как человек, знающий изнутри и благочестивую силу, и духовную трагедию разрыва. Первые странствия по Киеву, Стародубским слободам, Москве, Сарову, Керженским скитам, Иргизским монастырям и Чернобыльскому монастырю сначала совершаются с надеждой найти «совершенные общежительные монастыри» и старцев, способных наставить юность на путь спасения. Но постепенно эта надежда сменяется скорбью: он встречает благочестивые формы, но не находит полноты церковной благодати. Особенно выразительно его признание о святынях Киева: он лобызает мощи и иконы, но сам понимает, что «камень раскола ожесточил мое сердце». В этой фразе сосредоточена вся антропология первой части: раскол повреждает не только церковный порядок, но и способность сердца правильно воспринимать святыню.
Дальнейшее движение первой части становится развернутым рассказом о переходе от старообрядческого самосознания к православной экклесиологии. Парфений проходит через Карпаты, Буковину, Галицию, Черновцы, Драгомирну, молдавские скиты, принимает монашеский постриг в старообрядческой среде, но сомнение уже действует внутри него. Центральной фигурой здесь становится отец Иоанн, вместе с которым автор начинает проверять старообрядческие аргументы не по слухам, а по церковным книгам. Разбор «соловецкой челобитной», чтение книг о правой вере, рассуждения о Восточных Патриархах, о Святой Восточной Церкви, о святом свете на Гробе Господнем, о епископстве и церковной славе постепенно приводят героев к мысли, что истинность Церкви не может измеряться только сохранением отдельных обрядовых форм. Парфений настойчиво возвращается к образу единой Церкви как ковчега спасения: «ибо вне ея никому невозможно спастися». Для современного читателя эта формула может звучать резко, но в логике автора она не является узкой конфессиональной декларацией; она выражает его убеждение, что благодать не существует в отрыве от апостольского преемства, таинств, соборности и живой связи с Вселенской Восточной Церковью.
Очень важен в первой части не только собственный переход Парфения, но и цепь обращений, которые он описывает почти как духовную драму. Силуан, Исихий, Феодосий, Гедеон, Анатолий, Киприан, Алипий — все они проходят через разные формы внутреннего сопротивления, плача, чтения, страха перед прежней средой и радости обретения Церкви. Особенно сильна сцена, где отец Гедеон рассказывает, как чтение православной книги произвело в нем переворот: в сердце будто «упала… огненная искра», растопившая холодность и открывшая правду о Церкви и священстве. Парфений тем самым показывает, что обращение не есть простое поражение в споре; это событие благодатного узнавания. При этом он не избегает тяжелой полемики. Значительное место занимают соборные прения с раскольниками: обсуждаются «Большой Катихизис», признаки еретиков, отношение к Патриарху Никону, двуперстие и троеперстие, число просфор, хождение по солнцу и против солнца, аллилуйя, четвероконечный крест, учение об антихристе, происхождение раскола в России, скопчество и другие темы. Сегодня некоторые страницы этой полемики могут показаться избыточно подробными, но для самого автора они имеют пастырскую функцию: он разбирает именно те вопросы, которыми реально жила спорящая религиозная среда XIX века.
Продолжение первой части расширяет горизонт: после полемики следуют путешествия в Киев, Высоковский единоверческий монастырь, Кострому, Саров, Воронеж, Корсунский монастырь, Одессу, возвращение в Молдавию, принятие в монастырь Ворону, посещение Секула и Нямца, а затем новые странствия по России, Белобережская пустынь, Оптина и встреча со старцем Леонидом. Здесь Парфений постепенно переходит от апологии Церкви к описанию живой церковной святости. Особенно важна для него встреча с русскими старцами и юродивыми: они подтверждают то, что было доказано книгами, но уже не силлогизмом, а самой жизнью. Белобережский старец Моисей, Оптинский Леонид, юродивая Евдокия и Иоанн Яковлевич входят в повествование как свидетельство того, что православная церковность не исчерпывается официальной институцией, но рождает конкретную святость, прозорливость, смирение, сострадание. В этом смысле первая часть книги имеет ясную внутреннюю дугу: от религиозной ревности вне полноты Церкви — к церковному послушанию; от спора об обрядах — к опыту благодати; от странничества как беспокойного поиска — к странничеству как послушанию промыслу.
Вторая часть переносит центр тяжести на путь к Афону. Она начинается с желания Парфения отправиться на Святую Гору, благословения духовника и наставлений старца Иоанна о вере, надежде, любви к Богу и ближнему, а также о хранении от ересей, расколов и соблазнов. Перед читателем возникает не просто путевой дневник, а школа духовного рассуждения: прежде чем идти к святому месту, человек должен быть научен правильному внутреннему устроению. Далее путь проходит через Молдавию, Валахию, Браилов, Дунай, Турцию, Мачин, селения некрасовцев, Болгарию, Балканы, Фракию, Македонию, монастырь Иоанна Рыльского, монастырь Иоанна Предтечи, Серез и трудные горные переходы. Здесь Парфений особенно внимателен к положению православных под турецким игом, к бедности болгарских церквей, к страннолюбию простых христиан, к славянским рукописным книгам, лежащим без должного употребления, к конфликту греческого и славянского церковного самосознания. Его взгляд не является нейтральной этнографией; он почти всегда оценивает увиденное через вопрос: как вера выживает в бедности, угнетении и невежестве, и где в этих условиях проявляется верность Церкви?
Первое видение Афона во второй части — одна из художественных вершин всего сочинения. Парфений описывает, как он и спутники вступают на Святую Гору, омывая слезами каждый шаг, как Афон возвышается «как отец выше детей своих», как монастыри прячутся «под крылышки своей матери». Здесь паломнический язык достигает почти литургической напряженности. Афон для него — не романтический пейзаж, а «тихое пристанище», жребий Богородицы, пространство, где мир со своими бурями как будто остается позади. Но автор не идеализирует Святую Гору механически. Уже в описании Хилендаря, Троеручицы, Ватопеда, Есфигмена, Кареи, Ильинского скита, келий и скитов возникает сложная картина: здесь есть красота богослужения, древность святынь, дивная монашеская культура, но есть и национальные трения, спор великороссов и малороссов, человеческие слабости, хозяйственные трудности. Центральная встреча этой части — встреча со старцем Арсением, которого Парфений избирает духовным отцом. Вокруг Арсения строится афонская педагогика послушания, и затем весь путь автора будет проверяться именно этой мерой: спасает не место само по себе, а отсечение собственной воли ради Бога.
Особенно значителен в первой половине афонского повествования рассказ о Русском Пантелеимоновом монастыре, о вхождении русских в Руссик, о старце Венедикте, игуменах, освящении храма святителя Митрофана, богослужебном чине, жизни на колибе, переходе к отцу Иоанникию, пострижении, истории русского монастыря, молдавском князе Скарлате Каллимахе и иеромонахе Аниките Шихматове. Парфений не только описывает собственные переживания, но и сохраняет важный пласт истории русского присутствия на Афоне. При этом его идеал монашества явно тяготеет к общежитию: в общежительном строе он видит не только дисциплину, но духовное врачевство. Позднее, рассказывая о Григории Греке, он передает афонское изречение: «пустыня страсти только усыпляет, а общежитие умерщвляет и искореняет». Эта мысль помогает понять и весь труд Парфения: он любит пустыню, странничество, уединение, но не доверяет самочинной духовности. Истинная аскеза для него проверяется послушанием, церковностью, смирением перед старцем и братией.
Третья часть, открывающая второй том, начинается с болезненного выезда из Афона в 1841 году. Парфений с горькими слезами расстается с Русским Пантелеимоновым монастырем, проходит Лимнос, Дарданеллы, Мраморное море и прибывает в Константинополь. Описание столицы Восточной Римской памяти и османской власти занимает значительное место: патриаршее подворье, греческие моленные, смена Константинопольского Патриарха Анфима, встреча нового патриарха, Живоносный Источник, Влахерны, Святая София, древние столбы, гроб царицы Евдокии, Студийская обитель, греческие церкви, училища, духовенство, мечети и быт города. Эти страницы ценны тем, что передают взгляд русского монаха на православный Константинополь как на одновременно униженный и живой центр церковности. Он видит не только внешнюю власть султана, но и внутреннюю силу патриаршего богослужения, греческого благочиния, церковной памяти. Здесь же снова появляется тема раскольников, некрасовцев, их закоснелости и невежества, что связывает константинопольский материал с первой частью книги.
В третьей части особенно важен мотив послушания, который постепенно вытесняет романтическую привязанность к святому месту. Парфений возвращается через Варну, Сулин, Дунай, Тульчу, Галац и Яссы, переживает скорби, странствует по России, затем возвращается в Молдавию и добивается обращения своих родителей из раскола. После этого он снова идет на Афон, терпит скорби на Черном море, пребывает в монастыре святой Анастасии, возвращается в свою обитель, видится со старцем Арсением, живет в пустыни со старцем Тимофеем, переживает посещение Афона великим князем Константином Николаевичем, храмовые праздники и последнее благословение Арсения. Но когда старец определяет ему путь в Россию, сердце Парфения восстает скорбью. В Иерусалиме митрополит Мелетий произносит слова, которые являются одним из ключей ко всей книге: «Афонская Гора хороша для спасения; но Адаму в раю было лучше». Смысл этой фразы в том, что святое место не отменяет необходимости послушания, покаяния и борьбы; человек может погибнуть и в раю, если нарушит заповедь, и спастись в городе, если идет путем Божиим. Поэтому странствие Парфения перестает быть поиском идеального пространства и становится принятием воли Божией там, куда он послан.
Далее третья часть соединяет Иерусалим, Афон, Константинополь, Молдавию и Сибирь в один путь духовного отрыва. Автор описывает первое пребывание в Иерусалиме, благословение митрополита Мелетия, получение Небесного света, пасхальную ночь, возвращение на Афон, известие о кончине Арсения и плач на его гробе. Затем следуют новые скорби, пребывание в Есфигмене, праздник Введения в Хилендаре, молитва перед иконой Богоматери, окончательный выезд с Афона, Солунь, мощи святого Димитрия, Константинопольские службы Рождества, Богоявления, Недели Православия, Великого поста, Страстной седмицы, а затем Молдавия, смерть старца Иоанна, описание Молдавии, ее епархий, монастырей, погребальных обычаев, выезд в Россию и прибытие в Томск. Завершает часть рассказ о занятиях в Томске и сказание о старце Данииле, то есть книга возвращается к месту своего написания и к благословению епископа Афанасия. В композиционном отношении это очень важно: странствие завершается не в кульминационной святыне, а в послушании письма, в Сибири, где опыт должен быть передан Церкви.
Четвертая часть посвящена Палестине и является одним из самых насыщенных русских паломнических описаний своего времени. Путь идет от Афона через Митилин, Хиос, Кастелоризо, Миры Ликийские, Кипр, Яффу, Лидду, Рамлу, Эммаус к Иерусалиму. Парфений последовательно описывает патриаршую церковь, чин омовения ног, храм апостола Иакова, вход в храм Гроба Господня, Кувуклию, Голгофу, храм Воскресения, литургию на Гробе, Крестный путь, дом Пилата, Овчую купель, Гефсиманию, гроб Богородицы, Елеон, Вифанию, Кедрон, Силоам, Сион, монастыри Иерусалима, место Соломонова храма, Вифлеем, вертеп Рождества, лавру Саввы Освященного, Крестный монастырь, Хеврон, Мамврийский дуб, Назарет, Кану, Тивериаду, Фавор, Самарию, колодец Иаковлев, Иерихон, Иордан и Сорокодневную гору. Его описание не является археологическим в современном смысле: он не стремится отделить исторически достоверное от предания с критической дистанцией. Но оно глубоко литургично: место для него истинно потому, что оно включено в молитвенную память Церкви, в поклонение, чин, праздник, слезы паломников, священнодействие.
Кульминацией палестинского повествования становится Великая Суббота и схождение Небесного света. Парфений описывает тесноту, шум, арабские возгласы, присутствие турецкого начальства, ожидание, плач множества людей и напряжение всего храма, будто ожидающего Второго пришествия. Затем следует момент, который он передает с предельной зрительной силой: «весь храм обратился в огонь». Для автора это не просто чудесный эпизод, а апология православия, свидетельство того, что благодать открыто пребывает в Восточной Церкви. Но при всей восторженности этих страниц они также открывают и сложность церковной жизни Святой Земли: Парфений не скрывает межконфессиональных конфликтов, споров греков с франками, напряжения между разными общинами, грубости толпы, вмешательства мусульманских властей. Святость места у него никогда не означает идиллической безмятежности; напротив, святыня почти всегда окружена человеческой немощью, борьбой, шумом, спором, опасностью и страданием.
После палестинского путешествия четвертая часть неожиданно превращается в систематическое описание Святой Горы Афонской. Парфений рассказывает о начале христианства и пустынножительства на Афоне, о лавре святого Афанасия, Каракале, Филофее, Ивере, Кутлумуше, Карее, иконе «Достойно есть», Ставрониките, Пантократоре, Ильинском и Болгарском скитах, Ватопеде и его чудотворных иконах, Есфигмене, Хилендаре и Троеручице, Зографе, Дохиаре, Ксенофонте, Русском монастыре, Ксиропотаме, Симонопетре, Григориате, Дионисиате, святом Павле, Новом ските, Лаке, Керасе, Кавсокаливии. Затем он объясняет, что такое скит, келия, колиба, общежитие, лавра, и делает общие замечания о Святой Горе. Эта часть особенно полезна историкам монашества: она показывает Афон не абстрактной «монашеской республикой», а живым организмом с разными формами поселения, богослужебного строя, национальными общинами, хозяйством и духовными линиями преемства.
Последний крупный блок книги — рассказы о подвижниках Афона: об иеросхимонахе Арсении, Григории Болгарине, Григории Греке, игумене Павле, Аниките, Харлампии, Серафиме, Никодиме Святогорце, Неофите, Григории Иверском, русских старцах Венедикте, Герасиме, Иерониме, затворнике Тимофее, Сисое, Мартиниане, Макарии, общежительных монахах, отшельниках, пустынниках и новых мучениках. Здесь Парфений окончательно становится не только путешественником, но и собирателем агиологической памяти. Образ Арсения особенно значителен: его жизнь дана как пример старческого руководства, полного послушания, рассуждения и духовной власти, не основанной на внешней административной силе. Прибавления и дополнения, где говорится о новых мучениках, бедствиях Афона около 1818 года, бегстве и возвращении монахов, предании о Крестном Древе, бесноватых, монахине Назарете, почитании святых мест, Хиосе, великомученице Варваре и различных природных удивлениях, могут показаться разнородными, но они соответствуют авторскому замыслу: сохранить все, что свидетельствует о промысле, чуде, памяти и назидании. Финальное благодарение Богу за путешествия через страны, моря, монастыри, пустыни и святые места завершает книгу как литургическое славословие, а рассказ об исцелении слуха придает всему труду личную печать милости Божией.
Наибольшую пользу эта книга принесет нескольким кругам читателей. Пастыри и миссионеры найдут в ней живой материал для понимания старообрядческой психологии, потому что Парфений показывает раскол не карикатурно, а изнутри: как смесь ревности, страха, книжности, обрядового максимализма и подлинной жажды спасения. Студенты богословия увидят в книге не академическую, но чрезвычайно выразительную экклесиологию: Церковь раскрывается через таинства, епископат, соборность, святыни, старчество, мученичество и литургию. Историки Церкви получат богатейшие сведения о русском и молдавском монашестве, Афоне, Константинополе, Палестине, некрасовцах, единоверии, паломничестве и межконфессиональных отношениях XIX века. Миряне, ищущие интеллектуальных ответов, могут найти здесь не современную апологетику, а пример того, как человек мучительно проверяет собственные религиозные убеждения перед лицом Церкви. Монашествующим и интересующимся аскетикой особенно важны страницы о послушании, старчестве, общежитии, отсечении воли и опасности самочинного благочестия.
Сильнейшая сторона «Сказания» — его духовная цельность. Парфений не разделяет жизнь на «внешние события» и «внутренний опыт»: дорога, болезнь, встреча, спор, ночлег, храм, икона, старец, разбойники, море, патриаршая служба, бедность болгарской церкви, афонская трапеза и палестинский праздник — все включено в единую ткань промысла. Вторая сила книги — редкое соединение народной простоты и богословской напряженности. Автор не ученый богослов в строгом смысле, но его размышления о Церкви, благодати, расколе, таинствах и послушании часто оказываются богословски точными именно потому, что рождены из экзистенциального опыта. Третья сила — документальная полнота: книга сохраняет множество имен, мест, чинов, обычаев, рассказов и деталей, которые делают ее ценным источником для истории православной культуры. Наконец, литературная сила Парфения заключается в особом ритме повествования: архаическая речь, молитвенные восклицания, плачи, благодарения, прямые речи, повторения и библейские цитаты создают эффект устного духовного свидетельства.
Критически, однако, необходимо признать и слабые стороны труда. Полемика против раскольников, католиков, мусульман и иных исповеданий часто несет на себе печать своего времени и нередко звучит резко, обобщенно, без той исторической и пастырской тонкости, которой потребовал бы современный богословский диалог. Апологетическая аргументация Парфения сильна как свидетельство обращения, но не всегда достаточна как строгий богословско-исторический анализ: он часто опирается на авторитет предания, чудесные рассказы и нравственную очевидность церковной полноты, не всегда различая уровни факта, предания и духовного истолкования. Некоторые рассказы о чудесах, наказаниях, бесноватых, окаменелых людях или необычных природных явлениях передаются с оговорками, но все же помещаются в общий назидательный ряд, что требует от современного читателя осторожности. Композиционно книга местами перегружена повторениями, отступлениями, длинными перечнями и полемическими деталями; ее внутренняя логика ясна, но не всегда удобна для чтения. Кроме того, Парфений почти не ставит вопрос о том, как совместить уверенность в полноте православной истины с более сострадательным пониманием тех, кто находится вне видимых границ этой полноты; его пастырское сострадание проявляется к конкретным людям, но богословский язык по отношению к общинам часто остается жестким.
И все же эти ограничения не отменяют значения «Сказания», а скорее помогают читать его правильно: не как безупречный современный учебник экклезиологии и не как нейтральный путеводитель, а как великий памятник духовной автобиографии, рожденной в эпоху, когда вопрос о Церкви был вопросом жизни и смерти. Оба тома вместе образуют единое свидетельство о человеке, который искал спасения сначала в ревности, затем в странничестве, затем в святынях, но в конце понял, что спасение открывается в послушании Христу внутри Его Церкви. Главная богословская ценность книги состоит именно в этом: Парфений показывает, что истинная Церковь узнается не только по правильному догматическому исповеданию, но и по благодатной жизни, литургической красоте, старческому рассуждению, способности рождать покаяние и святость. Его труд остается важным для богословского клуба потому, что заставляет современного читателя снова поставить перед собой вопрос, который сам Парфений решал всей своей судьбой: ищем ли мы в религии подтверждения собственной правоты, или готовы, пройдя через скорбь, спор, покаяние и послушание, быть приведенными к живой полноте Церкви.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!