Ахиллесовы пяты эволюции

«Ахиллесовы пяты эволюции», изданная на русском языке в Киеве в 2017 году под редакцией Роберта Картера, представляет собой не просто популярно-апологетическое сочинение против дарвинизма, а программный труд молодоземельного креационистского направления, написанный коллективом авторов, связанных с Creation Ministries International, и построенный как последовательная атака на те области знания, которые в современной культуре обычно считаются наиболее сильными опорами эволюционного мировоззрения: естественный отбор, генетику, происхождение жизни, палеонтологическую и геологическую летопись, радиометрическое датирование, космологию и этику. Уже библиографическая рамка книги задает ее полемический нерв: подзаголовок говорит о «фатальных проблемах теории эволюции», а предисловие Карла Уиланда прямо объясняет, что речь идет не об узком биологическом понятии изменения частот генов в популяции, а о всеобъемлющем натуралистическом рассказе о происхождении Вселенной, жизни, человека, морали и смысла. Поэтому эту книгу нельзя корректно читать как нейтральный справочник по биологии или геологии; она сознательно написана как исповедально-апологетический труд, в котором научная аргументация встроена в богословскую антропологию, доктрину творения и защиту историчности первых глав Бытия.

Исторический и богословский контекст книги связан с тем затяжным конфликтом, который возник в западном христианстве после Просвещения, униформитарной геологии XVIII–XIX веков и дарвиновской революции. Для авторов книги вопрос происхождения не является второстепенной научной темой, которую можно отделить от догматики, пастырства и нравственной жизни. Он касается самого основания христианского мировидения: кто есть человек, почему существует смерть, является ли творение благим даром личного Бога или результатом безличного процесса, можно ли говорить об объективном нравственном законе, если человеческое сознание есть лишь побочный продукт борьбы за выживание. Главная проблема, которую пытаются решить авторы, состоит в разоблачении того, что они считают культурной иллюзией научной непобедимости эволюционизма. Их задача — показать, что за видимой уверенностью современной натуралистической картины мира скрываются недоказанные исходные предпосылки, методологические запреты и внутренние противоречия. Поэтому основной метод книги не столько позитивно-систематический, сколько критико-пресуппозиционный: авторы постоянно спрашивают не только о том, какие данные существуют, но и в какой системе исходных убеждений эти данные истолковываются.

Предисловие Карла Уиланда играет ключевую роль, потому что оно задает весь герменевтический ключ к книге. Уиланд утверждает, что спор о происхождении не есть спор «фактов против фактов», поскольку те же звезды, те же породы, те же окаменелости, те же мутации и те же живые организмы доступны наблюдению и креациониста, и эволюциониста. Различие, по его мысли, возникает на уровне интерпретации. Здесь появляется одна из важнейших цитат книги: «факты не говорят сами за себя; они рассматриваются в свете теории». Эта формула важна не как украшение, а как методологическое исповедание всего труда. Авторы хотят убедить читателя, что эволюционизм силен не потому, что располагает особыми фактами, недоступными христианину, а потому, что современная научно-образовательная культура заранее привила определенный способ чтения фактов. Еще резче эта мысль выражена в цитате Скотта Тодда, которую Уиланд приводит как симптом методологического натурализма: «Даже если все данные указывают на разумного Создателя, такая гипотеза исключается из науки, потому что она не натуралистична». Для авторов эта фраза становится почти символом интеллектуального запрета: если сверхъестественное объяснение исключается заранее, то победа натурализма оказывается не выводом из доказательств, а правилом игры.

С богословской точки зрения предисловие особенно важно тем, что оно не стесняется открыто назвать собственную исходную точку: Писание, прежде всего повествование Бытия, понимаемое как историческое свидетельство о творении, грехопадении, потопе и ранней истории человечества. Авторы не пытаются занять фиктивно нейтральную позицию, поскольку считают такой нейтралитет невозможным. Их апологетика близка к пресуппозиционному подходу: всякий исследователь, по их убеждению, смотрит на мир через определенные «очки», и честнее назвать эти очки, чем скрывать их под видом чистой объективности. В этом смысле книга не просто спорит о динозаврах, мутациях или радиометрии; она ведет спор о том, имеет ли христианское богословие право начинать мышление о мире с Божьего откровения, а не с требований секулярной академической методологии. Поэтому важнейший богословский вызов книги обращен не только к атеисту, но и к христианину, который склонен принимать натуралистическую историю мира как бесспорный научный фон, а библейский текст — как духовную метафору.

Первая глава Дона Баттена о естественном отборе намеренно помещена в начало, потому что естественный отбор является главным символом дарвиновского объяснения мира живого. Баттен не отрицает реальности отбора; напротив, он признает его очевидным и разумным механизмом, который объясняет, почему особи с определенными признаками лучше выживают и оставляют потомство в конкретной среде. Но вся сила главы заключается в различении: естественный отбор как наблюдаемое дифференциальное размножение не равен эволюции в смысле происхождения всех сложных форм жизни от первичного организма. Автор показывает, что эволюционисты часто переходят от малых адаптационных изменений к огромному макроэволюционному выводу, не обосновывая сам переход. Поэтому цитата «Естественный отбор нельзя приравнивать к эволюции, хотя эти два понятия тесно связаны» становится центральной для всей главы. Баттену важно показать, что наблюдаемая вариация клювов у птиц, окраски у гуппи или разнообразия пород собак объясняет перераспределение уже существующей информации, но не происхождение клювов, птиц, рыб, млекопитающих и самой биологической сложности.

В этой главе автор также вводит различие между «специальной» и «общей» теорией эволюции. Первая означает ограниченное видообразование и адаптацию внутри определенных границ, вторая — универсальное общее происхождение всех живых существ. Для креационистской аргументации это различие принципиально: авторы готовы признать обширные изменения внутри сотворенных «родов» или «типов», но отвергают идею, что эти изменения способны объяснить превращение микроба в человека. Баттен обращает внимание на то, что сам Дарвин не знал генетики и молекулярной природы наследственности, а потому мог надеяться на почти безграничную пластичность живых форм. Современная же генетика, по мнению автора, делает такую надежду еще менее убедительной, потому что мутации чаще повреждают существующие системы, чем создают новые сложные информационные структуры. Глава завершается выводом, который выражает общую логику книги: мутации и отбор могут объяснять определенные изменения, но не являются достаточным творческим механизмом для общей эволюционной истории жизни.

Вторая глава Роберта Картера о генетике и ДНК развивает этот тезис на более глубоком уровне. Если первая глава спрашивает, что отбор способен сделать с уже существующей наследственной вариацией, то вторая спрашивает, откуда берется сама наследственная информация и как она сохраняется. Картер начинает с истории генетической мысли: от дарвиновских представлений о наследовании и ошибочной теории пангенезиса к Менделю, дискретным наследственным единицам, молекулярной биологии, двойной спирали ДНК и проекту «Геном человека». Но исторический обзор служит не самоцелью, а подготовкой к главной мысли: современный геном гораздо сложнее, чем предполагали ранние эволюционные схемы. Он не похож на грубый склад отдельных инструкций, где мутации могут легко перебирать варианты; он представляет собой многоуровневую систему кодов, регуляторов, перекрывающихся функций, механизмов исправления ошибок и пространственной организации. Самая сильная формула этой главы звучит почти как богословско-техническая метафора: «Геном – это многомерная операционная система со встроенными кодами для исправления ошибок и самомодификации».

Именно здесь книга приобретает особую апологетическую привлекательность для современного читателя, воспитанного цифровой культурой. Сравнение генома с операционной системой, конечно, не является строгим научным доказательством творения, но риторически оно действует сильно: оно переводит биологическую сложность в язык информации, кода, архитектуры и программирования. Картер утверждает, что случайные мутации не могут быть достаточным источником такого рода интегрированной информационной сложности, особенно если учитывать, что многие участки генома выполняют перекрывающиеся функции и что вредные мутации, по его мнению, накапливаются быстрее, чем естественный отбор способен их устранять. Далее он переходит к человеческой истории, сопоставляя данные о митохондриальной Еве, Y-хромосомном Адаме, генетических бутылочных горлышках, неандертальцах и денисовцах с библейской историей Адама, Ноя и Вавилона. Здесь научный и богословский уровни особенно тесно переплетены: генетика прочитывается как свидетельство не только против долгой эволюционной истории, но и в пользу единства человеческого рода, историчности первых людей и сравнительно недавнего происхождения человечества.

Третья глава Джонатана Сарфати о происхождении жизни логически уводит читателя еще глубже: если естественный отбор не объясняет происхождение новых сложных признаков, а генетика показывает информационную насыщенность живых систем, то как вообще могла возникнуть первая самовоспроизводящаяся клетка? Сарфати настаивает на том, что происхождение жизни является не периферийной, а центральной проблемой натурализма, потому что естественный отбор начинает действовать только после появления воспроизводящейся системы. До первой жизни нет популяций, наследования и отбора в дарвиновском смысле. Поэтому автор резко формулирует парадокс: ДНК содержит инструкции для белков, белки нужны для работы клеточной машины и копирования ДНК, а сама система считывания инструкций уже должна существовать, чтобы инструкции имели смысл. Один из самых выразительных вопросов главы звучит так: «Как же молекулярное оборудование смогло написать своё собственное программное обеспечение?» В этом вопросе сосредоточен весь аргумент Сарфати: жизнь предстает не как химическая масса, постепенно усложнившаяся сама собой, а как информационно-функциональное единство, в котором части имеют смысл только в составе целого.

Глава подробно критикует различные сценарии абиогенеза: «первичный бульон», опыты Миллера–Юри, гипотезу РНК-мира, проблемы хиральности, нестабильности молекул, разрушающего действия воды на полимеризацию, недостаточности случайного образования белков, а также панспермию, которая, по мнению автора, лишь переносит проблему происхождения жизни в другое место. С богословской точки зрения особенно значимо, что Сарфати видит в происхождении жизни не только научную загадку, но и границу натуралистического воображения. Если первая клетка не может быть объяснена действием отбора, а химические процессы сами по себе не создают кодированных систем, то, по мысли автора, натурализм вынужден сохранять веру в самозарождение вопреки собственным законам химии и вероятности. Эта глава, пожалуй, одна из самых цельных в книге, потому что ее аргументация строится вокруг простой и сильной идеи: нельзя использовать дарвиновский механизм для объяснения того, что должно существовать прежде самого дарвиновского механизма.

Четвертая глава Эмиля Сильвестру о палеонтологической летописи переносит спор в область истории жизни, зафиксированной в окаменелостях. Автор утверждает, что если общая эволюция верна, то летопись окаменелостей должна была бы демонстрировать многочисленные переходные формы, последовательное накопление новых планов строения и ясные линии происхождения. Вместо этого, по его мнению, она показывает внезапные появления, длительное сохранение форм, отсутствие ожидаемых переходов и случаи, плохо вписывающиеся в стандартную схему. Центральное место занимает кембрийский взрыв, который рассматривается как вызов дарвиновскому постепенному разветвлению: основные типы организмов, согласно авторской интерпретации, появляются внезапно, без достаточно ясных предков, причем разнообразие планов строения в начале палеонтологической летописи выглядит не как низшая точка долгой восходящей лестницы, а как резкое появление сложной организации. Автор постоянно возвращается к дарвиновскому вопросу о том, почему мы не видим «бесчисленных переходных форм», и утверждает, что спустя полтора века этот вопрос не исчез, а стал еще острее.

Сильвестру также обсуждает «живые ископаемые», мягкие ткани в окаменелостях, проблемные датировки и классические переходные формы, включая археоптерикса, тиктаалика, предполагаемую эволюцию китов и человеческую эволюционную линию. Его задача не столько в том, чтобы дать исчерпывающую систематику палеонтологических данных, сколько в том, чтобы поколебать доверие читателя к популярному образу эволюционной летописи как ясного и непрерывного древа. Он показывает, что сами схемы родства часто зависят от предварительно принятой эволюционной рамки, а потому палеонтологическая «история» не просто читается из камня, но конструируется исследователем. В богословском отношении эта глава работает на реабилитацию библейской катастрофической истории: ископаемые не свидетельствуют, по мнению автора, о миллионах лет восходящего развития, а лучше объясняются быстрым погребением, катастрофическими процессами и глобальным потопом.

Пятая глава Тасмана Уокера о геологической летописи продолжает эту линию, но переводит внимание с организмов на породы и слои. Уокер подчеркивает, что геология дала дарвинизму необходимое условие правдоподобия — огромные промежутки времени. Без эонов биологическая эволюция лишается пространства, в котором она могла бы происходить. Поэтому автор возвращается к истории геологии, противопоставляя ранних ученых, работавших в библейской рамке, последующей униформитарной традиции Хаттона и Лайеля. Особенно важен его анализ принципа «настоящее — ключ к прошлому». Уокер утверждает, что этот принцип не является нейтральной эмпирической очевидностью, а содержит философское решение: исключить уникальные катастрофические события библейского масштаба из объяснения земной истории. Геологическая летопись, по его мысли, не похожа на книгу, которую можно просто прочитать; она является совокупностью данных, допускающих разные интерпретации.

Дальше глава строится как демонстрация того, что многие геологические явления, обычно представляемые как требующие огромных сроков, могут, по мнению автора, формироваться быстро при соответствующих условиях. Уокер говорит о быстром образовании окаменелостей, угольных пластов, опалов, сталактитов и сталагмитов, о катастрофическом осадконакоплении, водной эрозии, вулканизме и последствиях потопа. Его аргументация имеет явную богословскую направленность: библейский потоп рассматривается не как локальная легенда и не как духовный образ суда, а как реальное геологическое событие, объясняющее значительную часть земных слоев. Это один из тех разделов, где конфессиональный характер книги проявляется наиболее резко. Для авторов молодая Земля и всемирный потоп не являются факультативными дополнениями к вере, а следуют из доверия к исторической достоверности Бытия. Именно поэтому геологическая глава важна не только для спора о породах, но и для вопроса о том, насколько христианин вправе переистолковывать библейскую историю под давлением господствующих научных моделей.

Шестая глава Джима Мейсона посвящена радиометрическому датированию, то есть той области, которая для многих читателей является наиболее сильным аргументом против молодоземельного креационизма. Автор подробно объясняет принципы распада родительских изотопов в дочерние, понятие периода полураспада и методы датирования, включая углерод-14, калий-аргоновые, рубидий-стронциевые, уран-свинцовые и другие системы. Но его главная мысль состоит в том, что радиометрические методы неизбежно зависят от предположений: о начальном количестве дочернего элемента, закрытости системы и постоянстве скоростей распада. Мейсон приводит примеры, где известные молодые лавы дают, по его утверждению, завышенные возраста, обсуждает проблему изохрон, несовпадения разных методов, наличие радиоуглерода в угле и алмазах, а также данные о гелии в цирконах. Итоговая формула главы звучит так: «радиометрическое датирование не даёт неоспоримого доказательства миллионов и миллиардов лет».

С точки зрения внутренней логики книги эта глава выполняет оборонительную функцию. Если первые главы пытаются показать, что эволюционные механизмы недостаточны, то глава о датировках должна снять главный контраргумент: даже если механизмы неполны, ведь Земля все равно древняя. Мейсон отвечает, что уверенность в древности Земли не является непосредственным результатом измерения, а возникает из модели интерпретации измерений. Это снова возвращает читателя к исходной пресуппозиционной рамке: наука о прошлом не имеет очевидца, а потому реконструирует историю на основании предположений. Богословски это важно, потому что автор стремится защитить хронологическую целостность библейского повествования от Адама до Христа. Если смерть, страдание и ископаемые пласты существовали за миллионы лет до грехопадения, то, по мнению авторов книги, классическая христианская связь между грехом, смертью и искуплением оказывается ослабленной.

Седьмая глава Джона Хартнетта о космологии расширяет поле спора до масштабов Вселенной. Она начинает с истории современной космологии: красных смещений Хаббла, общей теории относительности Эйнштейна, моделей Фридмана–Леметра, реликтового излучения, инфляции, темной материи и темной энергии. Но, как и в предыдущих главах, фактический обзор служит философской цели. Хартнетт хочет показать, что космология в большой степени построена на недоступных прямой проверке предположениях. Человечество наблюдает одну Вселенную, не может ставить над ней лабораторные эксперименты, не может повторить ее происхождение и не может выйти за ее пределы, чтобы посмотреть на нее извне. Поэтому автор говорит о космологическом принципе — предположении однородности и изотропности Вселенной в больших масштабах — как о философском основании стандартной модели, а не как о бесспорном факте. В его изложении Большой взрыв оказывается не торжеством чистой эмпирики, а совокупностью моделей, в которых одни неизвестности объясняются другими неизвестностями: инфляцией, темной материей, темной энергией, особенностями расширения пространства.

Особенность этой главы в том, что она обращается к богословскому вопросу о небе, времени и человеческом месте во Вселенной. Современная космология часто воспринимается как окончательное доказательство космической незначительности человека: Земля не в центре, человечество случайно, Вселенная огромна и безразлична. Хартнетт оспаривает не столько математические детали, сколько философский вывод, будто масштаб Вселенной уничтожает библейскую антропологию. Для него проблема далекого звездного света, огромных расстояний и видимой древности космоса решается в рамках альтернативных креационистских моделей, которые автор не разворачивает исчерпывающе, но считает более совместимыми с Быт 1. Эта глава показывает, что книга понимает эволюцию в максимально широком смысле: не как отдельную биологическую теорию, а как часть целостного натуралистического космогонического нарратива, конкурирующего с христианским исповеданием Бога-Творца.

Восьмая, заключительная глава Дэвида Кетчпула и Марка Харвуда об этике и морали переводит всю дискуссию из области данных и моделей в область человеческой жизни. Авторы утверждают, что вопрос происхождения неизбежно становится вопросом смысла, достоинства и нравственного закона. Если человек создан Богом по Его образу, он обладает объективным достоинством и несет ответственность перед Творцом; если же человек является результатом слепого космического процесса, то, по мысли авторов, объективная мораль теряет основание. Глава обсуждает материализм, моральный релятивизм, евгенику, расизм, аборты, эвтаназию, нацистскую и коммунистическую идеологии, а также попытки вывести нравственность из эволюционной пользы или социального инстинкта. Она завершается итоговой оценкой всей книги: «эволюция – это карточный домик, построенный на ошибочных предположениях натурализма». Эта фраза, возможно, наиболее точно передает авторский пафос: речь идет не о корректировке частной научной гипотезы, а о разрушении целой системы убеждений.

Для богословского клуба именно последняя глава может оказаться самой плодотворной и одновременно самой спорной. С одной стороны, авторы правильно чувствуют, что доктрина творения не может быть изолирована от антропологии, христологии и этики. Библейская вера утверждает не только то, что Бог когда-то сотворил мир, но и то, что человек не является случайным биологическим эпизодом, что тело имеет достоинство, что смерть является врагом, что грехопадение реально, что искупление во Христе отвечает на историческую и духовную трагедию человеческого состояния. С другой стороны, исторические связи между эволюционными идеями и нравственными катастрофами Нового времени требуют большой аккуратности. Авторы иногда переходят от логической критики натурализма к историческим обобщениям, которые нуждаются в более тонком различении между философской предпосылкой, научной теорией, политической идеологией и личной нравственной ответственностью. Однако даже там, где их аргументация кажется чрезмерно резкой, она поднимает подлинный вопрос: может ли секулярная культура сохранить христианские представления о достоинстве личности, если отвергает богословское основание этих представлений?

Наибольшую пользу книга принесет пастырям, преподавателям воскресных и библейских школ, руководителям молодежных и студенческих служений, apologetically minded мирянам и студентам богословия, которые сталкиваются с распространенным убеждением, будто современная наука окончательно опровергла историчность Бытия. Она может служить не столько специализированным учебником по биологии или геологии, сколько картой аргументов, помогающей понять, где именно креационистская критика видит слабые места натуралистического мировоззрения. Для пастыря книга ценна тем, что показывает: вопрос творения касается не музейных экспонатов и не абстрактной хронологии, а проповеди Евангелия, учения о грехе, смерти, человеке и Божьем замысле. Для студента богословия она полезна как пример целостной апологетической системы, в которой библейская герменевтика, философия науки и критика секулярного нарратива соединены в единую рамку. Для образованного мирянина она может стать интеллектуальным стимулом к тому, чтобы не принимать автоматически школьно-популярную версию конфликта «наука против Библии».

Сильная сторона книги заключается прежде всего в ее внутренней последовательности. Авторы не прячут своих предпосылок и тем самым демонстрируют редкую честность: они не говорят от имени абстрактной нейтральности, а прямо признают, что их чтение природы исходит из доверия к Писанию. В эпоху, когда мировоззренческие предпосылки часто маскируются под «просто факты», такая ясность сама по себе заслуживает уважения. Другая сильная сторона — междисциплинарный размах. Книга не ограничивается стандартной полемикой о Дарвине, а последовательно ведет читателя от отбора и ДНК к происхождению жизни, геологии, датировкам, космологии и этике. Это создает ощущение цельной картины: для авторов эволюция является не отдельным биологическим механизмом, а большим культурным мифом секулярности, которому необходимо противопоставить столь же целостное библейское мировидение. Наконец, книга написана достаточно доступно, с большим количеством примеров, исторических справок и ярких формулировок, благодаря чему может быть воспринята не только специалистом, но и внимательным читателем без профессиональной подготовки в естественных науках.

К достоинствам следует отнести и то, что авторы постоянно напоминают о различии между оперативной, экспериментальной наукой и историческими реконструкциями прошлого. Это различение иногда используется в книге слишком широко, но само по себе оно важно: происхождение жизни, развитие биосферы, древняя история Земли и космоса действительно не наблюдаются напрямую так, как наблюдается химическая реакция в лаборатории. Поэтому вопросы методологии, интерпретации, модели и исходных допущений здесь неизбежны. Для богословской аудитории особенно полезно то, что книга возвращает мужество мыслить от откровения, а не только от внешнего давления академического консенсуса. Она напоминает, что христианская вера имеет собственную интеллектуальную грамматику, в которой творение, промысл, грехопадение, суд, искупление и новое творение связаны между собой не случайно, а органически.

Однако конструктивная критика книги также необходима, особенно если рецензия предназначена для богословского клуба, а не для агитационного буклета. Первая слабость состоит в том, что авторы сознательно расширяют слово «эволюция» до предельно широкого комплекса идей: космология Большого взрыва, химическое происхождение жизни, биологическая эволюция, геологические эпохи и моральный релятивизм оказываются частями одного фронта. Такая стратегия удобна для апологетики, потому что позволяет говорить о едином натуралистическом мировоззрении, но она же создает риск смешения различных уровней. Биологическая теория общего происхождения, гипотезы абиогенеза, методологический натурализм науки, философский материализм и секулярная этика связаны исторически и культурно, но не тождественны логически. Более строгое изложение выиграло бы от того, если бы авторы чаще различали, где они критикуют конкретную научную модель, где — философскую метафизику, а где — культурные последствия мировоззрения.

Вторая слабость связана с соотношением критики и позитивной модели. Уиланд прямо говорит, что книга прежде всего не занимается построением креационистских моделей, а сосредоточена на критике эволюции. Это честное признание, но оно одновременно обозначает предел труда. Разоблачение слабых мест оппонента не всегда автоматически доказывает полноту собственной реконструкции. Если радиометрические датировки, палеонтологические линии или космологические модели имеют проблемы, из этого еще не следует, что все детали молодоземельной модели уже убедительно разработаны. Для читателя, ищущего не только апологетический вызов, но и полноценную научно-богословскую альтернативу, книга иногда оставляет ощущение незавершенности: она сильнее в разрушении уверенности натурализма, чем в спокойном и систематическом изложении собственной исследовательской программы.

Третья критическая точка касается богословской полемики внутри самого христианства. Авторы фактически отождествляют верность библейскому авторитету с молодоземельным креационизмом и глобальным потопным катастрофизмом. Для их традиции это естественно, но академическая богословская рецензия должна отметить, что христианская история толкования Бытия сложнее. Существуют староземельные креационисты, сторонники рамочного прочтения дней творения, богословы, принимающие ограниченную эволюцию или теистическую эволюцию, и все они требуют более глубокого экзегетического ответа, чем простое противопоставление «Библия или натурализм». Авторы правы в том, что нельзя легко приносить библейский текст в жертву интеллектуальной моде, но их книга была бы богословски сильнее, если бы полнее взаимодействовала с лучшими представителями христианских альтернатив, а не только с секулярным материализмом.

Четвертая слабость проявляется в этической главе. Связь между натуралистическим мировоззрением и утратой объективного нравственного основания действительно является серьезной философской проблемой. Но исторические утверждения о влиянии эволюционизма на евгенику, расизм, аборты, эвтаназию или тоталитаризм требуют особенной осторожности. В истории человеческого зла редко действует одна причина. Идеи, экономические обстоятельства, политические мифы, национальные обиды, псевдонаука, личная жестокость и греховность человеческого сердца переплетаются сложнее, чем это иногда представлено в книге. Христианская критика секулярной морали должна быть сильной, но она не должна производить впечатление, будто всякий эволюционист неизбежно морально деградирует, а всякий креационист автоматически обладает более чистой этикой. Богословски точнее было бы сказать: натурализм испытывает трудности в обосновании объективной морали, но отдельные носители натуралистических взглядов могут жить нравственно благодаря совести, общему Божьему благодатному порядку и культурному наследию, которое они не всегда способны метафизически обосновать.

И все же общий итог рецензии должен быть уважительным: «Ахиллесовы пяты эволюции» — книга яркая, цельная, настойчивая и богословски неравнодушная. Она не подходит тем, кто ищет нейтральный академический обзор современной эволюционной биологии; она и не стремится быть таким обзором. Ее жанр — христианская мировоззренческая апологетика, написанная на стыке естественно-научной критики, философии науки и библейского богословия. Ее главная ценность в том, что она возвращает вопрос о творении из области культурного смущения в область церковного размышления. Она заставляет читателя спросить, какие предпосылки он приносит к природе, к Писанию, к истории и к самому себе. Она напоминает, что спор о происхождении — это спор не только о прошлом, но и о смысле настоящего: является ли человек образом Божиим или случайным результатом безличной борьбы, является ли смерть нормальным механизмом прогресса или врагом, побежденным воскресшим Христом, является ли мир домом Отца или бесцельным продуктом материи. Именно поэтому книга может быть полезна богословскому клубу: не как окончательная инстанция по всем научным вопросам, а как серьезный вызов интеллектуальной пассивности христианина, который привык думать, что вера должна всегда оправдываться перед натурализмом, но сам натурализм не обязан оправдываться перед верой, разумом и откровением.