Ахонен - Миссия в новом тысячелетии

Книга финского лютеранского богослова Ристо А. Ахонена «Миссия в новом тысячелетии. Теологические основы мировой миссии», подготовленная в начале XXI века и опубликованная на русском языке в 2005 году, принадлежит к числу тех трудов, которые стремятся не просто описать практику христианского миссионерства, но заново вывести ее необходимость, содержание и формы из самого центра церковного вероучения. Автор пишет после завершения холодной войны, распада коммунистической системы в Восточной Европе, ускорения глобализации, массового распространения информационных технологий, усиления миграционных процессов и все более заметного социального разрыва между богатыми и бедными обществами. Одновременно он осмысляет глубокую перемену в географии мирового христианства: исторический центр тяжести христианской жизни перемещается из Европы и Северной Америки в Африку, Азию и Латинскую Америку, вследствие чего прежняя модель миссии как движения с Запада к «нехристианскому миру» становится не только практически устаревшей, но и богословски сомнительной. Уже в предисловии Ахонен формулирует исходное убеждение: «В начале нового тысячелетия христианская церковь нуждается в переосмыслении своей ответственности за миссию». Это переосмысление требуется не потому, что Великое поручение утратило значение, а потому, что новые исторические обстоятельства обнажили ограниченность прежних миссионерских парадигм и потребовали более целостного соединения догматики, библеистики, экклезиологии, культурологии, диаконии и теологии религий.

Главной проблемой книги становится вопрос о том, как христианская церковь может сохранить верность уникальному откровению Бога во Христе и одновременно вести ответственное служение в глобальном, культурно многообразном и религиозно плюралистическом мире. Ахонен противостоит двум противоположным редукциям. Первая превращает миссию в церковную экспансию, институциональное расширение или распространение западной культуры под христианским именем. Вторая настолько расширяет понятие миссии, включая в него всякую общественно полезную деятельность, что специфическое поручение свидетельствовать о Христе оказывается почти неразличимым. Автор стремится удержать миссию между этими крайностями: она не является человеческим проектом завоевания мира, но не растворяется и в общей гуманитарной активности. Ее основание находится в посылающем действии триединого Бога, ее содержанием остается Христос распятый и воскресший, ее силой является Святой Дух, ее человеческим орудием служит церковь, а ее окончательной перспективой становится явление Царства Божьего.

Метод Ахонена соединяет несколько исследовательских подходов. Он начинает с истории миссии и истории миссиологических идей, затем последовательно переходит к библейскому и систематическому богословию, рассматривает церковные структуры, анализирует отношения веры и культуры, исследует межрелигиозный диалог и завершает труд вопросами диаконии, евангелизма и эсхатологии. Его аргументация преимущественно синтетическая: автор редко строит развернутую полемику вокруг одного текста или одной богословской школы, но сопоставляет большое количество библейских свидетельств, миссионерских конференций, конфессиональных документов и позиций богословов. При этом его взгляд остается отчетливо лютеранским, особенно там, где речь идет об оправдании, действии Слова, таинствах, различении закона и Евангелия, богословии креста и священстве всех верующих. Однако конфессиональная определенность не превращается у него в изоляционизм: книга сознательно развивает экуменическую перспективу и обращается к католической, православной, англиканской, реформатской, евангелической и пятидесятнической традициям. Сам автор понимает свой труд как широкое введение в мировую миссиологическую дискуссию и одновременно как попытку выразить существенные устремления североевропейского лютеранского богословия миссии.

Первая глава задает историческую и герменевтическую рамку всего исследования. Ахонен начинает с Эдинбургской всемирной миссионерской конференции 1910 года, ставшей одновременно вершиной протестантского миссионерского оптимизма и предвестием кризиса прежней модели. Участники конференции верили, что завершение евангелизации мира возможно в пределах одного поколения, а быстрое распространение христианства воспринимали как подтверждение продолжающегося духовного и цивилизационного прогресса. Первая мировая война разрушила эту уверенность, показав, что христианизированная Европа не преодолела национализма, насилия и борьбы за господство. Ахонен не отрицает значения Эдинбурга: конференция пробудила глобальное миссионерское сознание и заложила основы будущего экуменического сотрудничества. Но она оставалась глубоко западной: среди более чем тысячи участников представители молодых церквей составляли ничтожное меньшинство, а миссия мыслилась прежде всего как деятельность европейских и американских церквей среди зависимых народов. Поэтому ее универсализм был ограничен культурным европоцентризмом и часто не различал распространение Евангелия и распространение западной цивилизации.

В дальнейшем автор пересматривает привычную периодизацию истории миссии. Современное западное миссионерское движение, достигшее расцвета в XIX веке, предстает лишь одним этапом гораздо более продолжительной истории. Ахонен напоминает о древней сирийской миссии, о распространении христианства в Персии, Средней Азии, Индии и Китае, о ранних африканских центрах, о роли монашества и торговых путей. Тем самым разрушается представление, будто мировое христианство было создано исключительно европейской инициативой. История миссии оказывается многовекторной уже в древности, а современный переход к движению «отовсюду и повсюду» воспринимается не как радикально новое изобретение, а как возвращение к полицентрической природе церкви. Ахонен показывает, что западные церкви теперь должны научиться существовать не в качестве безусловного центра, а как одна из частей мирового христианского сообщества. Их задача заключается не только в посылании миссионеров и материальной поддержке, но и в способности принимать свидетельство, богословские прозрения и миссионеров из церквей Глобального Юга.

Разговор о новых парадигмах связывается в первой главе с глобализацией. Автор оценивает ее двойственно. Глобальные коммуникации, миграция и экономическая взаимозависимость создают беспрецедентные возможности для встречи культур и распространения Евангелия, но одновременно производят новые формы господства, культурной унификации и социальной несправедливости. Церкви оказываются перед необходимостью одновременно быть локальными и вселенскими, сохранять связь с конкретным языком и культурой и участвовать в мировом общении. В завершение главы Ахонен определяет структуру исследования: миссия должна рассматриваться в связи с Троицей, Христом, Святым Духом, церковью, культурой, религиями, диаконией, евангелизмом и Царством Божьим. Такое построение уже выражает важнейший методологический тезис: миссиология не является узким разделом практического богословия, поскольку вопрос о миссии затрагивает всю совокупность христианского вероучения и церковной жизни.

Во второй главе автор обращается к тринитарной основе миссии и начинает не с церковной активности, а с Божьего откровения. Само творение рассматривается как действие Божьей любви и как условие возможности отношений между Богом и человеком. Однако естественное знание о Боге остается ограниченным: творение свидетельствует о Творце, но вследствие греха человек не способен собственными средствами достичь спасительного общения с Ним. Поэтому откровение понимается не как передача отвлеченной информации, а как свободное самооткрытие Бога, входящего в историю, обращающегося к человеку и ожидающего ответа. Призвание Авраама обнаруживает миссионерскую структуру избрания: Бог избирает одного ради благословения многих. Израиль также существует не для религиозного самоутверждения, а для свидетельства о Боге среди народов. Избрание, таким образом, не противопоставляется универсализму, но становится его инструментом.

Центральным понятием главы оказывается Missio Dei. Ахонен прослеживает возникновение этой концепции в миссиологии XX века, связывая ее с влиянием Карла Барта, Оскара Куллмана, Карла Хартенштайна и Уиллингенской конференции 1952 года. После крушения миссионерского триумфализма стало очевидно, что миссия не может основываться на человеческой уверенности, западном превосходстве или институциональной силе церкви. Ее источник — Сам Бог: Отец посылает Сына, Отец и Сын посылают Духа, а церковь включается в это движение послания. При этом Ахонен воспринимает концепцию Missio Dei критически. Если всякое Божье действие в мире без различения назвать миссией, особое поручение церкви исчезнет. Автор поэтому разграничивает миссионерский «аспект», то есть первичное действие Бога, и миссионерскую «задачу», то есть конкретное свидетельство церкви. Его формула особенно точна: миссия пуста без Божьего действия, но мертва без поручения проповедовать Христа. Именно такое различение позволяет избежать как антропоцентризма, так и неопределенной «пан-миссии», при которой, по известному предупреждению, когда миссией становится все, миссией перестает быть что-либо определенное.

Новозаветная часть второй главы показывает многообразие миссионерского свидетельства. В Евангелии от Матфея миссия вырастает из универсальной власти воскресшего Христа и включает делание учеников, крещение и научение. Марк связывает всемирное провозглашение с путем креста, раскрывая парадокс силы Божьей в немощи. Лука подчеркивает действие Духа, движение от Иерусалима к народам, проповедь покаяния и прощения, а также особое внимание к бедным и исключенным. В Евангелии от Иоанна миссия строится по образцу послания Сына Отцом: как Христос послан в мир, так ученики посылаются Христом; свидетельство приобретает воплощенный характер и должно быть подтверждено любовью и единством общины. Для Павла миссия вообще не является отдельной темой: его богословие оправдания, примирения, нового творения и единства иудеев и язычников возникает внутри апостольского служения. Ахонен справедливо показывает, что разнообразие новозаветных акцентов не разрушает единства миссии, а раскрывает его многомерность. Евангелие провозглашается словом, подтверждается жизнью общины, ведет к вере и крещению, созидает церковь и обращено ко всем народам.

Третья глава сосредоточена на уникальности Христа и выполняет роль христологического центра книги. Ахонен рассматривает воплощение как исполнение ветхозаветного обетования и как полноту Божьего самооткровения. Иисус не только передает слова Бога, но Сам является воплощенным Словом. Халкидонское исповедание Его истинной божественности и истинной человечности приобретает для миссиологии непосредственное значение: подобно тому как во Христе божественное и человеческое соединены неслитно и нераздельно, Евангелие входит в человеческую культуру, не уничтожая ее, но и не растворяясь в ней. Воплощение становится моделью миссии: церковь должна действительно войти в язык, историю и жизненный опыт людей, оставаясь верной своей природе и своему Господу. Бог не открывает Себя как абстрактный принцип или безличную религиозную силу, но входит в конкретную историю, разделяет человеческую уязвимость и обращается к человеку понятным образом.

В разделах о кресте и воскресении автор отвергает попытки противопоставить эти события. Воскресение не отменяет крест, а открывает его как победу; крест без воскресения мог бы быть воспринят лишь как поражение, тогда как воскресение без креста утратило бы характер примиряющей жертвы. Спасение совершается в единстве страдания, смерти и победы Христа. Именно здесь находится содержательная сердцевина миссии. Ахонен выражает ее словами: «нерв миссии проходит через распятие и воскресение Христа». Утратив эту связь, церковь может продолжать гуманитарную, образовательную или культурную деятельность, но уже не будет знать, почему ее служение должно называться христианской миссией. Миссионер является вестником примирения не потому, что обладает нравственным превосходством, а потому, что сам принят Богом по благодати и призван передавать полученный дар. Главными мотивами миссии становятся не вина, страх или стремление к церковной экспансии, а любовь и благодарность.

Рассматривая спасение как цель миссии, Ахонен вступает в одну из наиболее трудных экуменических дискуссий. Он критикует как индивидуалистическое сведение спасения к посмертной участи отдельной души, так и социальное растворение спасения в политическом освобождении или нравственном прогрессе. Библейское спасение целостно: оно касается вины и прощения, отношений человека с Богом, телесной и общественной жизни, освобождения от порабощающих сил и окончательного обновления творения. Однако целостность не означает, что евангельское провозглашение можно заменить общественной программой. Лютеранское учение об оправдании позволяет автору удержать приоритет Божьей благодати: человек не создает спасение своей деятельностью, но принимает его верой; именно поэтому освобожденный человек становится способным служить ближнему. В этом пункте книга обнаруживает внутреннюю связь между сотериологией и миссией: оправдание не замыкает человека в частном религиозном опыте, а вводит его в общение и свидетельство.

Четвертая глава раскрывает пневматологическую сторону миссии. Ахонен начинает с ветхозаветного свидетельства о Духе как источнике жизни, пророчества и обновления, а затем рассматривает Пятидесятницу как начало особой миссионерской эпохи. Дух не создает автономное религиозное движение, независимое от Христа, но прославляет Христа, открывает людям смысл Его смерти и воскресения и делает апостольское свидетельство действенным. Автор осторожно относится к попыткам без достаточного различения приписать Святому Духу любые религиозные переживания или духовные явления. Божья свобода не может быть ограничена церковными границами, но спасительное действие Духа распознается в связи со Словом и Христом. Это предохраняет пневматологию как от конфессионального контроля над Духом, так и от религиозного романтизма.

Особенно содержательны рассуждения о крещении, евхаристии и богослужении. Крещение понимается как смерть для прежней жизни, участие в смерти и воскресении Христа, принятие новой идентичности и включение в народ Божий. Евхаристия собирает церковь вокруг дара Христова и одновременно посылает ее в мир. Ахонен описывает эти два движения как центростремительное и центробежное: церковь собирается для Слова, таинства, покаяния и хвалы, а затем направляется на свидетельство и служение. Спонтанность духовных даров должна сочетаться с порядком, а институциональная упорядоченность — оставаться открытой свободному действию Духа. Исповедание веры является не только интеллектуальным согласием с учением, но посвящением Христу. Поэтому автор может сказать: «Вера не должна становиться частной собственностью, вера — то, чем надо делиться с другими». Миссия возникает не как внешнее дополнение к духовной жизни, а как естественное движение веры, оживотворенной Духом.

Пятая глава связывает миссиологию с экклезиологией. Первая ее часть имеет исторический характер и рассматривает различные структуры, через которые церковь осуществляла миссионерское служение: древнее и средневековое монашество, бенедиктинцев, странствующих кельтских монахов, францисканцев, доминиканцев, иезуитов и протестантские миссионерские общества. Ахонен показывает, что монастыри нередко становились одновременно духовными, образовательными, хозяйственными и культурными центрами, а миссия совершалась через проповедь, переводы, обучение, земледелие, строительство и повседневный образ жизни. Протестантские миссионерские общества возникли во многом потому, что государственные церкви не осознавали всемирную миссию своей непосредственной обязанностью. Добровольные объединения сохранили миссионерский импульс, но породили структурный разрыв между церковью и миссией. Сопоставляя католическую и протестантскую модели, автор обнаруживает как различия в подчинении и организации, так и общее стремление создавать специальные структуры для пересечения культурных и географических границ.

Затем исторический анализ переходит в догматический. Церковь определяется через общение с триединым Богом, действие Слова и Духа, таинства и новозаветное понятие koinonia. Ее единство, святость, кафоличность и апостольство имеют миссионерское измерение. Апостольство означает не только историческую преемственность, но верность апостольскому свидетельству и участие в апостольском послании. Отсюда следует одна из главных формул книги: «Истинная церковь миссионерская по своей природе. Существование церкви неразрывно связано с миссией». Церковь не сначала существует как завершенное учреждение, а затем решает заняться миссией; она возникает из послания и существует как посланное сообщество. Отделенная от миссии церковная структура рискует превратиться в механизм самосохранения, обслуживающий собственные традиции, имущество и общественный статус.

В заключительной части пятой главы Ахонен говорит об обновлении общины, миссионерских структурах, священстве всех верующих и церкви как герменевтическом сообществе. Ответственность за свидетельство не может быть передана исключительно духовенству, профессиональным миссионерам или специализированным организациям. Каждый крещеный получает призвание участвовать в жизни и свидетельстве церкви, хотя формы этого участия различаются. Общине необходимо совместно истолковывать Писание и окружающую действительность, распознавая, каким образом Евангелие должно быть провозглашено в конкретной ситуации. Именно поэтому церковь называется герменевтическим сообществом: она не просто повторяет готовые формулы, но слушает Слово, оценивает знамения времени и проверяет собственную жизнь светом Евангелия. Богослужение при этом оказывается не убежищем от мира, а местом, где церковь получает свою идентичность и посылается ради мира.

Шестая глава исследует необходимость контекстуальной теологии. Ахонен начинает с раннехристианской встречи Евангелия и эллинизма, показывая, что христианское учение никогда не существовало в культурном вакууме. Даже классические догматические формулы возникали в процессе перевода библейского свидетельства на язык определенной интеллектуальной среды. Средневековое христианство создало относительно единую культурную модель, тогда как современная миссия столкнулась с множеством культур, не обязанных принимать западные формы церковной жизни. Понятие индигенизации выражало стремление укоренить церковь в местной культуре, но контекстуальная теология идет дальше: она учитывает не только обычаи и внешний стиль, но также историю народа, социальные отношения, политическую ситуацию, экономические структуры, коллективную память и опыт угнетения.

Ахонен рассматривает различные модели контекстуализации, включая переводческую и антропологическую. Переводческая модель стремится передать неизменное содержание Евангелия средствами конкретного языка и культуры, прибегая не к механической буквальности, а к динамическому соответствию. Антропологическая модель серьезнее учитывает ценности и опыт местного сообщества, позволяя ему самостоятельно искать культурное выражение веры. Автор признает продуктивность обеих, но отмечает их ограничения: невозможно выделить Евангелие в абсолютно бескультурной форме, а без критерия апостольского свидетельства культурная адаптация может превратиться в подчинение веры окружающим ценностям. Особое значение придается родному языку, поскольку перевод Библии и богослужения не просто передает информацию, но укрепляет культурную идентичность и позволяет народу стать субъектом богословского мышления.

Культура, однако, рассматривается не только как дар, но и как область греха и искажения. Ни западная, ни незападная культура не может быть безоговорочно отождествлена с Евангелием. Особенно проницательна критика богословского либерализма и фундаментализма. Они противоположны по своим выводам, но сходны в культурной плененности: либерализм некритически отождествляет христианство с современным сознанием, а фундаментализм сакрализует формы прошлого и защищает их как будто они принадлежат самой сущности веры. В обоих случаях культура начинает определять, во что можно верить. Тем самым Ахонен предлагает путь двойной критики: Евангелие воплощается в культуре, но одновременно судит ее; местная культура помогает увидеть ранее не замеченные измерения веры, но сама нуждается в преображении.

Седьмая глава переносит исследование на стык мировых религий. Отправной точкой становится религиозная свобода как фундаментальное право человека, включающее не только возможность исповедовать унаследованную веру, но также право задавать вопросы, свидетельствовать, переходить из одной религии в другую или не принадлежать ни к одной. Для миссии это принципиально: христианское свидетельство несовместимо с принуждением, государственной дискриминацией и использованием материальной помощи как средства давления. Истинное обращение предполагает свободный ответ личности. Одновременно религиозная свобода должна распространяться на всех, а не служить привилегией христианских общин.

Межрелигиозный диалог рассматривается на общественном, культурном и собственно богословском уровнях. Общественный диалог связан с мирным сосуществованием и совместной ответственностью за справедливость. Культурный диалог обнаруживает общие языковые, исторические и художественные пространства. Богословский диалог требует честного выражения различий, а не их дипломатического сокрытия. Ахонен посвящает отдельные разделы отношениям христианства с исламом, индуизмом, буддизмом и иудаизмом, учитывая различие исторических травм, культурных связей и вероучительных вопросов. Диалог не должен превращаться ни в монолог превосходства, ни в релятивистское согласие, будто противоречащие вероисповедания являются лишь разными обозначениями одной и той же истины. Его природу автор определяет как взаимное свидетельство: участники открыто исповедуют свою веру, слушают другого и отказываются от давления.

В обсуждении теологии религий последовательно рассматриваются теория исполнения, эксклюзивная, инклюзивная и плюралистическая модели. Эксклюзивизм защищает уникальность Христа и необходимость Евангелия, но рискует слишком поспешно отрицать всякую истину и нравственную ценность за пределами видимой церкви. Инклюзивизм стремится сочетать спасение только через Христа со всеобщей спасительной волей Бога, допуская действие благодати среди тех, кто не знает Христа явно; однако он может присваивать представителей других религий христианской системе без их согласия. Плюрализм признает различные религии равноценными путями к конечной реальности, но, по Ахонену, достигает этого ценой переопределения христианского откровения и обеднения самих религий. Если из ислама устранить шариат, из иудаизма — заветную историю, а из христианства — воплощение и крест, исчезают реальные собеседники. Предпочитаемый автором тринитарный подход пытается удержать универсальное действие Бога-Творца и Духа, не отрывая их от откровения Отца в Сыне. Это позволяет с уважением искать признаки истины и Божьего действия вне церковных границ, сохраняя христологический критерий спасения.

Восьмая глава посвящена диаконии и евангелизму как взаимосвязанным функциям миссии. Ахонен показывает, что социальное служение долго воспринималось как полезный побочный результат миссионерства: школы, больницы и помощь бедным подтверждали благотворное влияние христианства, но не считались собственно миссией. Современная экклезиология восстановила более глубокое понимание: диакония принадлежит самой природе церкви, потому что вера действует любовью. Она возникает из тринитарного общения и означает участие в жизни другого, готовность разделять его боль, нужду и надежду. «Особое отношение к бедным» не сводится к политической идеологии, а следует из библейского свидетельства о Боге, слышащем вопль угнетенных, и из служения Христа, обращенного к больным, отвергнутым и лишенным достоинства. Диакония является свидетельством не тогда, когда помощь используется как скрытый способ вербовки, а когда любовь совершается бескорыстно и тем самым делает видимой природу Евангелия.

Рассматривая международную диаконию, автор анализирует понятие христианского присутствия, опыт эфиопской церкви Mekane Yesus и образ исцеляющего сообщества. Он настойчиво предостерегает от разделения человека на «духовную» и «материальную» части, но также не допускает превращения миссии в обычную организацию развития. Помощь, справедливость и примирение должны быть связаны с христианской идентичностью, хотя не могут предоставляться под условием принятия веры. Церковь призвана быть общиной, где раненые люди встречают принятие, прощение и восстановление; в этом смысле ей подходит лютеровский образ больницы, в которой неизлечимо больные помогают друг другу.

Евангелизм при этом сохраняет значение основной задачи миссии. Он определяется как своевременное и понятное провозглашение Благой вести об Иисусе Христе, призывающее к ответу веры, покаянию, новой жизни и включению в общину. Весть должна быть неизменной в своем центре, но динамичной в форме, поскольку обращается к конкретным людям в определенных обстоятельствах. Ахонен положительно оценивает обращение как реальное изменение жизненной ориентации, но отвергает манипулятивные методы, сводящие его к эмоциональному решению или статистическому результату. Аналогично церковный рост может быть плодом действия Евангелия, однако численный успех не является окончательным критерием истины. Церковь растет подлинно тогда, когда новые верующие становятся учениками, участвуют в богослужении и служении, а община обретает способность самостоятельно свидетельствовать в своей культуре.

Девятая глава помещает миссию в перспективу Царства Божьего. Темы справедливости, мира и целостности творения раскрывают космический горизонт спасения. Грех разрушает не только индивидуальную нравственность, но общественные отношения и весь сотворенный мир. Поэтому примирение является задачей миссии на личном, церковном, социальном и экологическом уровнях. Однако Царство Божье не тождественно ни церкви, ни политической программе. Церковь служит его знаком и орудием, но не обладает им и не может построить его собственными силами. Ахонен критически относится как к социально-евангельскому оптимизму, обещающему постепенное создание совершенного общества, так и к эсхатологическому бегству от ответственности за настоящее.

Диалектика «уже — еще не» позволяет удержать настоящий и будущий аспекты Царства. Во Христе новая реальность уже вторглась в историю, Дух уже созидает новую жизнь, примирение уже становится возможным, но окончательная победа над грехом, смертью и разрушением остается предметом надежды. Миссия совершается «под сенью креста», в условиях уязвимости и незавершенности. Ее успех не измеряется непосредственным торжеством, поскольку сила Божья совершается в немощи. Эсхатологическая надежда освобождает церковь и от отчаяния, и от мессианской самоуверенности: окончательное обновление мира совершит Бог, но именно эта надежда побуждает верующих трудиться ради справедливости, мира и сохранения творения.

Десятая глава собирает все линии исследования в итоговое определение. Миссия существует в особом историческом времени между Пятидесятницей и вторым пришествием Христа. Церковь изображается как странствующий народ, не имеющий здесь постоянного града и потому способный выходить за пределы привычной безопасности. Миссия пересекает географические, языковые, этнические и культурные границы, однако наиболее глубокая граница проходит не между государствами и цивилизациями. Ахонен пишет: «Настоящая граница, которую пересекает миссия всегда и везде, даже в наших собственных сердцах — это граница между верой и неверием». Эта формула препятствует романтизации «дальних стран»: собственное секуляризованное общество и собственная внутренняя неверность также являются миссионерским полем.

Окончательное основание миссии автор определяет не потребностями церковного учреждения и не религиозной активностью человека: «Истинное основание для миссии — любовь Божья, проявленная и утвержденная в сотворении и поддержании всей жизни». Отец посылает Сына и Духа; Дух созидает веру и делает свидетельство о Христе услышанным; церковь призывается из мира и возвращается в мир. Воплощение задает модель культурного присутствия, крест и воскресение составляют центр вести, диакония обнаруживает всеохватывающую любовь Христа, а эсхатологическое видение народов, приносящих Богу богатство своих культур, показывает, что конечная цель миссии заключается не в культурном единообразии, но в прославлении Бога преображенным многообразием человечества.

Наибольшую пользу книга способна принести пастырям, миссионерам и руководителям церковных общин, поскольку она освобождает миссию от статуса специализированной программы и связывает ее с проповедью, богослужением, таинствами, катехизацией, социальной ответственностью и устройством общины. Для студентов богословия труд ценен как широкое введение в миссиологию, позволяющее увидеть взаимозависимость догматики и практики. Преподавателям и исследователям истории церкви будет полезен пересмотр европоцентрической картины миссионерского движения, хотя отдельные исторические сюжеты потребуют обращения к более специальной литературе. Участники экуменических и межрелигиозных дискуссий найдут здесь ясное обоснование диалога, не требующего отказа от христианского исповедания. Мирянам книга может помочь понять, что миссионерское призвание не обязательно означает переселение в другую страну: свидетельство осуществляется в семье, профессии, общественной жизни, заботе о нуждающихся и участии в богослужебной общине.

Сильнейшей стороной труда является его богословская целостность. Ахонен не допускает разрыва между Missio Dei и церковным поручением, между Христом и Духом, между евангелизмом и диаконией, между локальной культурой и вселенской верой, между настоящим служением и будущим Царством. Особенно убедительно показано, что миссия не может быть добавлена к экклезиологии после завершения учения о церкви: посланность принадлежит самой природе церковного сообщества. Не менее важна христологическая определенность автора. В эпоху, когда разговор о миссии нередко заменяется общими рассуждениями о духовности, гуманности или межкультурном взаимопонимании, Ахонен возвращает в центр воплощение, крест, воскресение, примирение и оправдание.

Высокой оценки заслуживает и историческая самокритичность книги. Автор не скрывает культурной ограниченности западного миссионерства, его связи с колониальной уверенностью и его неспособности достаточно слышать местные церкви. Вместе с тем он не принимает упрощенного обвинительного повествования, в котором вся история миссии сводится к империализму. Перевод Библии, развитие местных языков, образование, медицинское служение, создание самостоятельных общин и деятельность незападных христиан показывают более сложную картину. Продуктивно также различение диалога и релятивизма. Ахонен убежден, что уважение к другому не требует скрывать собственную веру, а открытое свидетельство может быть формой подлинного диалога, если оно свободно от принуждения.

Однако широта книги одновременно становится ее главным ограничением. Почти каждая глава могла бы составить отдельную монографию, вследствие чего некоторые дискуссии излагаются обзорно и схематично. Библейский материал обычно представлен в форме богословского синтеза, но читателю порой недостает подробной экзегезы спорных текстов и анализа различий между новозаветными авторами. Исторические обзоры отличаются богатством примеров, но стремительное движение через столетия, континенты и конфессии неизбежно упрощает сложные процессы. Особенно это заметно при обсуждении взаимосвязи миссии и колониализма: автор признает проблему западного господства, но значительно меньше внимания уделяет тому, как миссионерские институты сами могли участвовать в культурном подавлении, расовой иерархии или разрушении местных общественных структур.

Некоторая незавершенность ощущается и в теологии религий. Тринитарный подход позволяет Ахонену избежать как жесткого изоляционизма, так и плюралистического релятивизма, но временами функционирует скорее как перспективная программа, чем как окончательно разработанное решение. Не до конца проясняется, каким образом следует богословски оценивать конкретные религиозные практики, где проходит граница между общим действием Духа в творении и спасительным действием через Евангелие и как говорить о судьбе людей, не услышавших христианского свидетельства. Христологический критерий обозначен ясно, но его применение к множеству реальных религиозных ситуаций требует более детальной аргументации.

Можно отметить и то, что, несмотря на внимание автора к Африке, Азии и Латинской Америке, многие голоса незападных церквей представлены через их интерпретацию европейскими или североамериканскими исследователями. Книга справедливо требует преодоления европоцентризма, однако ее академическая библиография и понятийный аппарат в значительной степени остаются продуктом западной экуменической дискуссии XX века. Более широкое включение местных богословов, особенно женщин, представителей коренных народов и независимых церковных движений, сделало бы заявленную полицентричность более последовательной. Кроме того, написанный в 2003 году труд естественно не учитывает в полной мере дальнейшее развитие цифровой коммуникации, социальных сетей, миграционных церквей, деколониальной теологии, экологической миссиологии и новых форм религиозного национализма. Это не опровергает его аргументацию, но требует от современного читателя продолжить начатое автором контекстуальное переосмысление.

Несмотря на эти ограничения, «Миссия в новом тысячелетии» остается серьезным и внутренне собранным богословским трудом. Его достоинство заключается не в предложении единой практической технологии миссионерского успеха, а в освобождении миссии от прагматизма. Ахонен показывает, что церковь свидетельствует не потому, что гарантированно располагает эффективной стратегией, не потому, что стремится увеличить статистику и не потому, что считает себя культурно выше окружающих. Она свидетельствует потому, что сама возникла из послания Отца, Сына и Святого Духа, живет полученной благодатью и направляется к грядущему Царству. Миссия в таком понимании является одновременно даром и поручением, исповеданием и служением, выходом за границы и возвращением к евангельскому центру. Именно это соединение тринитарной глубины, христологической определенности, церковной ответственности, культурной открытости и эсхатологической надежды делает книгу Ахонена значительным пособием для богословского клуба и полезным руководством для всякой общины, пытающейся понять собственное призвание в изменившемся мире.