Акимов – Вселенские соборы

Рецензируемая книга В. В. Акимова «Вселенские соборы» представляет собой не столько популярное изложение истории семи соборов, сколько сжатое, но насыщенное учебное пособие по догматической истории Древней Церкви, выросшее из лекционного материала автора для богословских и церковно-исторических курсов. Уже из предисловия ясно, что перед нами труд, ориентированный на учебную аудиторию: он составлен на основе лекций и семинаров, снабжен во второй части вопросами и рекомендуемой литературой, а потому соединяет повествовательную историю с педагогической задачей — научить студента видеть за соборными формулами не абстрактные догматические лозунги, а длительный, конфликтный, иногда трагический процесс церковного различения истины. Главная богословская проблема книги состоит в том, чтобы показать, как Церковь в эпоху поздней античности училась говорить о Боге Троице, о воплотившемся Сыне Божием, о человеческой воле Христа, о святости материи и иконного образа языком, способным одновременно сохранить верность апостольской вере, преодолеть еретические упрощения и удержать церковное единство в условиях имперской политики, регионального соперничества и культурного многообразия. Метод Акимова можно назвать историко-догматическим: он не изолирует догмат от событий, не сводит соборы к каноническим датам, но последовательно прослеживает генезис спора, расстановку церковных партий, роль императоров, богословских школ, личных амбиций, национальных факторов и терминологических уточнений. В этом отношении книга ценна именно тем, что возвращает читателя к реальной драме соборной истории, где богословская истина раскрывается не вне человеческой истории, а внутри нее, через борьбу, ошибки, запоздалые примирения, неудачные компромиссы и последующую рецепцию всей Церковью.

Первый раздел книги задает принципиальную рамку всего повествования. Акимов начинает с происхождения самой соборной формы церковного решения, возводя ее к апостольскому собору в Иерусалиме и к формуле «Угодно Духу Святому и нам». Важно, что автор сразу отказывается от формального понимания вселенскости. Вселенский собор, по его мысли, не становится таковым просто потому, что сам себя назвал вселенским, собрал большое число епископов или был созван императором. Определяющим оказывается то, что автор называет «последующая рецепция», то есть принятие соборного решения всей Церковью, водимой Святым Духом. Эта мысль богословски значима: соборность у Акимова не есть только институциональная процедура, но церковное событие распознавания истины. Отсюда же вытекает его внимание к тому, что многие соборы, имевшие внешнюю представительность и императорскую поддержку, были отвергнуты Церковью, тогда как подлинная вселенскость выявлялась иногда лишь спустя десятилетия. Затем автор вводит читателя в александрийский контекст возникновения арианства, показывая, что спор об Арии нельзя понять без особенностей церковного устройства Александрии, сильной централизации власти александрийского епископа, мелитианского раскола, высокого авторитета пресвитеров и напряжения между епископской властью и клириками. Уже здесь видно характерное достоинство книги: автор не начинает арианство с отвлеченной формулы, а показывает его как движение, возникшее на пересечении экзегезы, церковной дисциплины, личного конфликта, оригенистского наследия и антиохийских богословских влияний.

Разбирая происхождение арианской ереси, Акимов особенно внимательно анализирует богословские корни спора. Для него арианство не является простым отрицанием божества Христа из-за рационализма Ария; оно питается сложной предшествующей традицией, в которой присутствуют и антиохийская экзегетическая линия, и наследие Лукиана, и двойственное восприятие Оригена. Автор показывает, что Арий опирался на текст Притчей о Премудрости, истолковывая слова «Господь созда Мя» как указание на тварность Сына. При этом Акимов справедливо подчеркивает, что Ориген давал этому месту иной, домостроительный смысл, а ариане относили к природе Сына то, что в православной перспективе относится к Его спасительному уничижению. Очень выразительно в книге передан нерв арианского тезиса: «Было, когда Слова не было». Эта короткая формула позволяет понять, почему арианство было для Церкви не частным мнением о терминологии, а разрушением самого основания спасения: если Сын не вечен и не истинный Бог, то Он не может быть тем, кто вводит человека в общение с Богом.

В главах, посвященных предыстории Первого Вселенского собора, автор последовательно показывает, как локальный александрийский конфликт становится общецерковным кризисом. Арий оказывается не одиноким мыслителем, а лидером движения, получившего поддержку части клира, девственниц, епископов и влиятельных восточных церковных деятелей. Особое место занимает Евсевий Никомедийский, которого Акимов изображает как епископа нового типа — придворного, политически влиятельного, претендующего на общеимперское церковное значение. Очень убедительно раскрыт и первоначальный непонимающий миротворческий подход Константина Великого. Император ищет единства, но еще не способен оценить догматическую глубину спора; его призыв вернуть ему «мирные дни» и «спокойные ночи» показывает, насколько для имперской власти церковный конфликт прежде всего угрожал политическому миру. В этом месте книга особенно хорошо демонстрирует одну из своих главных тем: императорская власть может содействовать соборному процессу, но сама по себе не является носительницей догматического discernment. Константин важен как созыватель, организатор и гарант общецерковной встречи, но догматическая инициатива исходит от православного епископата, прежде всего от тех сил, которые стремились противопоставить арианским соборам общецерковное решение.

Описание Никейского собора у Акимова соединяет историческую конкретность с догматической точностью. Автор подробно говорит о переносе места собора из Анкиры в Никею, о численности участников, о символическом значении числа 318, о присутствии представителей не только восточных областей империи, но и Запада, Персии, Кавказа, Армении, Скифии. Особенно важно, что он не романтизирует соборный состав: среди епископов были и образованные богословы, и простецы, и исповедники, носившие на теле следы недавних гонений, и люди, богословски колеблющиеся под влиянием оригенизма. Центральным пунктом становится принятие термина «единосущный». Акимов показывает, что это слово было не произвольной философской вставкой, а необходимым противоядием против арианской двусмысленности. Никейский символ не просто утверждает высокое достоинство Сына, но исключает возможность считать Его высшим творением. Выражения «рожденного, не сотворенного» и «единосущного Отцу» направлены против самой сердцевины арианского богословия. Вместе с тем автор тонко показывает, что внешняя победа Никеи еще не означала внутренней победы никейского богословия. Евсевий Кесарийский, подписавший символ, истолковывает его так, чтобы смягчить его остроту; многие епископы принимают формулу, но не принимают всей ее богословской силы. Поэтому последующая история становится историей борьбы за правильное понимание Никеи.

Глава о борьбе с арианством после Никейского собора является одной из наиболее содержательных в книге. Акимов показывает, что период между Первым и Вторым Вселенскими соборами был не простым послесловием, а временем почти полувековой борьбы, в которой ариане сначала устраняли лидеров Никеи под каноническими и дисциплинарными предлогами, затем пытались заменить Никейский символ другими формулами, а позднее сами распались на партии. Особенно ярко представлен драматический путь Афанасия Александрийского, неоднократно изгоняемого со своей кафедры, и судьба Маркелла Анкирского, который, защищая Никейскую веру, сам впадал в богословские крайности. Акимов подробно разбирает антиохийские и сирмийские формулы, различает евсевиан, омиан, омиусиан, аномеев и собственно никейцев. Здесь книга особенно полезна для студентов: она показывает, что арианский кризис нельзя понимать как простое противостояние «православных» и «ариан» в современном упрощенном смысле. Между крайним арианством и зрелым никейским богословием существовало множество переходных позиций, а путь к православной терминологической ясности лежал через различение сущности и ипостаси, осуществленное каппадокийцами. Именно Василий Великий, Григорий Богослов и Григорий Нисский, по мысли автора, дают Церкви язык, в котором одна сущность и три ипостаси становятся классическим выражением троичного догмата.

Второй Вселенский собор у Акимова предстает как собор, который завершает тринитарный кризис, но одновременно обнаруживает новые церковно-политические напряжения. Автор начинает с политического фона: после Юлиана, Иовиана, Валентиниана и Валента к власти приходит Феодосий, решительно поддерживающий никейскую веру. Константинопольский собор 381 года созывается как восточный собор, без участия папы, и должен решить вопросы утверждения православия, поставления столичного епископа и антиохийского раскола. В этом изложении особенно интересна фигура Григория Богослова. Акимов не скрывает трагичности его положения: великий богослов, фактически восстановивший православную проповедь в столице, оказывается втянут в конфликт юрисдикций, антиохийских партий и александрийских претензий. Собор подтверждает Никейскую веру, анафематствует евномиан, ариан, духоборцев, савеллиан, маркеллиан, фотиниан и аполлинариан, но вопрос о происхождении Никео-Константинопольского символа автор разбирает с академической осторожностью. Он честно показывает аргументы скептиков, указывающих, что сам символ впервые явно засвидетельствован позднее, и вместе с тем приводит доводы в пользу его связи с собором 381 года. Этот раздел демонстрирует методологическую добросовестность Акимова: он не подменяет историческую сложность благочестивой уверенностью, но удерживает церковную традицию в диалоге с исторической критикой.

Переход к христологическим спорам автор делает через Апполинария Лаодикийского и оригенистские споры конца IV — начала V века. Этот переход логически оправдан: после того как Церковь выразила веру в единосущие Сына Отцу, возник вопрос о том, что означает воплощение этого Сына в полноте человеческой природы. Акимов показывает, что аполлинарианство выходит из среды строгих никейцев, но фактически воспроизводит арианскую христологическую схему: Логос занимает место человеческого ума во Христе. Главный сотериологический изъян этой позиции передан через классическую мысль Григория Богослова: «не воспринято... не уврачевано». В книге удачно объясняется, почему для православной христологии это не отвлеченная антропологическая деталь: если Христос не воспринял человеческий ум и человеческую душу во всей полноте, то именно эта полнота человеческого бытия остается вне исцеления и обожения. Затем автор переходит к антиохийской реакции на аполлинарианство, к Диодору Тарсскому и Феодору Мопсуестийскому. Он показывает, что антиохийская школа справедливо защищала полноту человечества Христа, но в крайности могла ослабить личное единство Богочеловека, подготовив почву для несторианства. При этом в книгу органично включен рассказ об оригенистских спорах и низложении Иоанна Златоуста: Акимов показывает, что христологические конфликты были не только борьбой идей, но и борьбой церковных центров, особенно Александрии и Константинополя.

Несторианский спор изложен в книге с большой аналитической силой. Несторий не представлен карикатурно: автор подчеркивает его антиохийское воспитание, риторически-логический склад, практическую энергичность, но также тщеславие, провинциализм и склонность к жесткому администрированию. Спор начинается вокруг имени Богородицы, но Акимов показывает, что речь идет не о мариологическом титуле как таковом, а о самом понимании единства Логоса и воспринятой Им человеческой природы. Несторий отвергает «общение свойств» и потому не может сказать, что Бог родился от Девы или пострадал во плоти; Кирилл Александрийский, напротив, утверждает, что личным центром Богочеловека является Сам Логос, и потому человеческие действия и страдания Христовой плоти принадлежат воплотившемуся Слову. Автор не скрывает и слабостей Кирилловой полемики: выражение «одна природа... воплощенная», ошибочно воспринятое как афанасиевское, впоследствии осложнит монофизитский спор. Это особенно ценно: Акимов показывает не только правоту Кирилла против Нестория, но и опасность полемического языка, который в другой исторической ситуации может стать источником новых недоразумений.

Описание Третьего Вселенского собора в Эфесе у Акимова подчеркнуто драматично. Автор подробно показывает, как задержка антиохийцев и римских представителей, отсутствие императора, решительность Кирилла и местная эфесская мариологическая атмосфера привели к открытию собора без Нестория и восточных епископов. Несторий был осужден заочно, затем прибыл Иоанн Антиохийский и собрал контрсобор, низложивший Кирилла и Мемнона. В результате собор, который должен был восстановить церковный мир, сначала лишь усугубил раскол. Особенно важно, что автор завершает рассказ не формальным осуждением Нестория, а Антиохийским соглашением 433 года, где была достигнута формула, признающая Христа совершенным Богом и совершенным человеком, единосущным Отцу по Божеству и нам по человечеству, а Деву Марию — Богородицей. Тем самым Акимов показывает, что соборная истина часто требует не только победы над ересью, но и последующего примирительного толкования, способного принять подлинные опасения другой стороны, не уступая сущности веры.

Раздел о монофизитском споре и Халкидонском соборе является богословским центром книги. Диоскор Александрийский представлен как наследник Кирилла, но наследник односторонний, для которого главным становится не вся полнота Кириллова богословия, а лозунг об одной природе воплотившегося Слова. Акимов тонко различает несторианство и монофизитство: первое воздействует на рассудок своей логической ясностью, второе — на религиозное чувство, на поэтическое благоговение перед единством Христа. Поэтому монофизитство оказывается более живучим и массовым. Через фигуру Евтихия автор показывает грубую форму этой тенденции: Христос признается «из двух» до соединения, но после соединения говорится об одном естестве, что подрывает полноту Его единосущия нам. Рассказ о «Разбойничьем соборе» 449 года, о Диоскоре, о насилии над Флавианом и о непрочитанном Томосе Льва подводит к Халкидону как к собору, который должен был не просто осудить Евтихия, но дать язык для равновесного исповедания тайны Богочеловека. Халкидонский орос в книге истолковывается как гармонизация александрийской и антиохийской традиций: один и тот же Христос исповедуется «в двух естествах», неслитно, неизменно, нераздельно и неразлучно. Акимов справедливо подчеркивает, что четыре отрицательных наречия не являются сухой формальностью: они охраняют тайну от двух противоположных рационализаций, от смешения и от разделения.

Последующая история монофизитства раскрывается автором как сочетание богословской, культурной и национальной проблематики. Халкидон, несмотря на ясность ороса, не был сразу принят восточными окраинами. Акимов подробно объясняет причины: сложность богословского вопроса для народной массы, неустойчивость епископов, переменчивость императорской политики, недоверие к восстановленным Иве и Феодориту, а также национальное отчуждение сирийцев, коптов и армян от византийского греко-римского центра. В этом разделе книга выходит за пределы узкой догматической истории и показывает, как ересь может стать знаменем культурной самоидентификации. Рассказ об «Энотиконе» Зинона, о Петре Монге, о разрыве Рима и Константинополя, о Севире Антиохийском и распаде монофизитства на направления показывает, что компромисс, построенный на умолчании Халкидона, не исцеляет, а лишь откладывает проблему. Особенно интересен анализ Севира: автор показывает, что его учение тоньше грубого евтихианства, поскольку он не отрицает реальности человечества Христа, но отказывается называть Божество и человечество двумя природами после соединения. Тем самым Акимов помогает читателю увидеть, почему антихалкидонская позиция была богословски привлекательна для многих и почему ее нельзя понимать только как примитивное отрицание человеческой природы Христа.

Пятый Вселенский собор в изложении Акимова предстает как попытка Юстиниана вернуть монофизитов через осуждение «трех глав» — Феодора Мопсуестийского, сочинений Феодорита против Кирилла и послания Ивы Эдесского. Этот раздел особенно важен для понимания того, что вселенские соборы не всегда имеют одинаковую структуру и одинаковую степень очевидности для современного читателя. Здесь нет нового положительного ороса, сопоставимого с Никейским или Халкидонским; есть сложная послесоборная корректировка, направленная против несторианизирующего истолкования Халкидона. Акимов подробно показывает драму папы Вигилия, его колебания, давление Юстиниана, сопротивление Африки и Запада. В этом повествовании чувствуется один из главных нервов книги: императорская власть может защищать православие, но может и грубо вторгаться в церковный процесс, заставляя епископов принимать решения не столько через свободное соборное убеждение, сколько через политическое давление. Тем не менее автор не сводит Пятый собор к императорской интриге; он показывает его догматический смысл как уточнение того, что Халкидон не является реабилитацией несторианства, а должен читаться в согласии с Кириллом Александрийским.

Монофелитский спор и Шестой Вселенский собор у Акимова логически продолжают христологическую линию. Если Халкидон утвердил две природы в одной ипостаси, то возник вопрос о действиях и волях этих природ. Униональная политика Ираклия и Сергия Константинопольского стремилась предложить монофизитам компромисс: говорить об одной энергии, затем об одной воле. Акимов показывает, что это не было злонамеренной ересью в психологическом смысле; речь шла о желании сохранить единство Христа и церковный мир. Но богословский изъян был серьезным: если во Христе нет человеческой воли и человеческого действия, Его человечество неполно и не исцеляет нашу волевую природу. Здесь центральной фигурой становится Максим Исповедник, богословски раскрывающий, что человеческая воля Христа не противостоит божественной, а свободно и совершенно ей соответствует. Шестой собор в Константинополе, по Акимову, особенно силен своей процедурной добросовестностью: он изучает деяния прежних соборов, свидетельства отцов, подлоги в документах, аргументы сторон. Итоговое исповедание двух естественных воль и двух естественных действий во Христе продолжает Халкидон и доводит его до антропологической полноты. Автор не умалчивает и о неудобных сторонах: собор осудил папу Гонория, но не упомянул императоров, поддерживавших ересь, и не воздал должного Максиму и папе Мартину, пострадавшим за веру. Это делает изложение не триумфалистским, а исторически трезвым.

Трулльский собор, помещенный в связи с Шестым, у Акимова выполняет важную функцию: он показывает, что соборная жизнь не ограничивается догматическими формулами. Канонические определения 691–692 годов раскрывают реальное состояние церковной дисциплины VII века: проблемы брака духовенства, симонии, монастырской собственности, богослужебных злоупотреблений, причащения, народных суеверий, театров, азартных игр, гаданий, абортов. В этом разделе видно, что для автора история Вселенских соборов — не только история вероучительных кризисов, но и история формирования церковного быта, канонического порядка и пастырской ответственности. Напряжение с Римом из-за отдельных правил также показывает, что различие восточной и западной традиций углублялось не только на догматическом, но и на дисциплинарно-каноническом уровне.

Последние главы, посвященные иконоборчеству, расширяют христологическую проблематику до вопроса о материи, образе и церковной культуре. Акимов справедливо показывает, что иконоборчество не было одномерным явлением. В нем переплелись влияние ислама, государственное стремление ограничить власть Церкви и монашества, экономические интересы, опасение идолопоклонства и реальные злоупотребления в народном иконопочитании. Автор не скрывает, что до VIII века богословие иконы не было достаточно развито, а практика иногда принимала суеверные формы. Тем ценнее фигура Иоанна Дамаскина, который связывает защиту иконы с истиной Боговоплощения: до воплощения Бога невозможно изображать, но после того как Бог явился во плоти, материя стала способна служить свидетельством спасения. Седьмой Вселенский собор в Никее в 787 году представлен как собор, который различает служение Богу и почитательное поклонение иконе, утверждая, что «честь... к первообразу» относится. Автор показывает мягкость собора по отношению к бывшим иконоборцам, объясняя ее пастырской необходимостью: целое поколение выросло без иконопочитания, и восстановление церковной практики не могло осуществляться через массовое отвержение людей. Завершение книги рассказом о втором периоде иконоборчества и Торжестве Православия в 843 году дает важный урок: даже вселенское соборное решение может нуждаться во времени, страдании и церковной рецепции, прежде чем станет окончательной исторической победой.

Кому особенно полезна эта книга? Прежде всего студентам богословия, семинаристам и преподавателям церковной истории, которым нужно не только запомнить даты и формулы, но понять внутреннюю логику догматического развития. Пастырям она полезна тем, что показывает цену терминологической точности и опасность поверхностного миротворчества, когда ради внешнего единства замалчивается догматическая проблема. Мирянам с серьезным интеллектуальным интересом книга поможет увидеть, что православное вероучение не является набором поздних абстракций, а исторически выстраданным языком Церкви. Специалистам по истории Церкви пособие может быть полезно как компактная карта русскоязычной академической традиции осмысления соборной эпохи, хотя для профессионального исследования оно, конечно, требует дополнения источниками и новейшей литературой. Вторая часть с вопросами и литературой делает книгу особенно удобной для семинарских занятий: она не просто сообщает материал, но помогает организовать повторение, дискуссию и самостоятельную работу.

Сильнейшая сторона труда Акимова — его способность удерживать вместе догматику и историю. Автор не позволяет читателю забыть, что за словами «единосущный», «Богородица», «две природы», «две воли», «почитание икон» стоят не только богословские идеи, но и живые люди, кафедры, имперские решения, монахи, народные волнения, национальные культуры, языковые различия и многолетняя рецепция. Книга ценна своей трезвостью: она не превращает православную историю в схему мгновенных побед истины над ложью, а показывает, что истина утверждается через напряженный и нередко болезненный процесс. Другое достоинство — внимание к терминологии. Акимов хорошо объясняет, почему неразличение сущности и ипостаси мешало ранним тринитарным спорам, почему смешение природы и ипостаси осложняло христологию, почему спор о волях был не второстепенным приложением к Халкидону, а вопросом о полноте человеческого спасения. Наконец, книга богата конкретными историческими деталями, которые оживляют повествование и помогают понять соборы как события, а не как таблицу решений.

Но у книги есть и слабые стороны. Ее учебная природа иногда делает изложение слишком плотным: читателю, не имеющему предварительной подготовки, будет трудно удержать множество имен, соборов, формул, партий и императорских указов. Местами автор дает богатый фактический материал, но не всегда сопровождает его достаточной синтетической паузой, которая помогла бы читателю увидеть итог богословского развития перед переходом к следующему конфликту. Особенно это заметно в главах о постхалкидонской истории, Пятом соборе и монофелитстве, где политическая интрига и церковная дипломатия занимают значительное место, а собственно положительное богословское раскрытие иногда выглядит сжатым. С современной академической точки зрения можно было бы пожелать более широкого привлечения сирийской, коптской, армянской и современной нехалкидонской перспективы. Автор объясняет национальные и культурные причины неприятия Халкидона, но преимущественно изнутри православно-византийской рамки; для богословского клуба это допустимо и даже естественно, но для межконфессионального анализа стоило бы яснее различать историческое монофизитство, евтихианство, севирианство и современные миафизитские самоописания древневосточных Церквей. Кроме того, критический аппарат книги, хотя и присутствует в виде ссылок и рекомендуемой литературы, не всегда дает читателю возможность видеть весь спектр современных научных дискуссий. Это не отменяет ценности пособия, но показывает его жанровые границы: перед нами не монография в строгом смысле, а содержательный лекционный курс.

В целом труд В. В. Акимова производит впечатление серьезного, церковно ответственного и академически насыщенного пособия, которое удачно вводит читателя в историю Вселенских соборов как в историю догматического самосознания Церкви. Его главная польза состоит в том, что он учит видеть соборную эпоху не как собрание готовых формул, а как путь Церкви от неясности к точности, от полемической односторонности к православной полноте, от локальных конфликтов к вселенскому признанию истины. В этой книге особенно хорошо видно, что догмат — не отвлеченное умозрение, а словесная охрана спасительного опыта Церкви: Сын должен быть истинным Богом, чтобы обожить человека; Христос должен быть истинным человеком, чтобы исцелить всю человеческую природу; Его человеческая воля должна быть реальной, чтобы наша воля могла быть спасена; материя может быть почитаема в иконе, потому что Сам Бог вошел в материальный мир. Поэтому книга Акимова полезна не только как историческое пособие, но и как богословское напоминание о том, что точность церковного языка рождается из заботы о спасении.