Акопян - Волки в овечьих шкурах

Монография Олега Акопяна «Волки в овечьих шкурах: “Рассуждения против прорицательной астрологии” и ренессансная мысль Италии конца XV — начала XVI в.» посвящена сюжету, который лишь на первый взгляд может показаться периферийным для истории христианского богословия и европейской интеллектуальной культуры. Спор об астрологии в книге предстает не экзотическим эпизодом из истории суеверий, а одним из тех узловых конфликтов, в которых обнаруживаются фундаментальные вопросы о соотношении Божественного Промысла и природной причинности, свободы человеческой воли и космического порядка, богословия и философии, авторитета древности и критического чтения источников. Центральной фигурой исследования становится Джованни Пико делла Мирандола, а основным предметом — его незавершенный трактат «Рассуждения против прорицательной астрологии», опубликованный посмертно в 1496 году. Однако замысел Акопяна значительно шире реконструкции содержания одного произведения. Через эволюцию взглядов Пико, его отношения с Марсилио Фичино и Джироламо Савонаролой, а также через полемические отклики Джанфранческо Пико, Максима Грека, Лучо Белланти и Джованни Понтано автор исследует внутреннюю перестройку ренессансного знания на рубеже XV–XVI столетий. Тем самым книга оказывается одновременно исследованием по истории философии, истории богословия, истории науки, классической филологии и интеллектуальной истории.

Исторический контекст, в котором формировались рассматриваемые Акопяном идеи, принципиально не укладывается в популярную схему перехода от «темного Средневековья» к рациональному Возрождению. Конец XV века был не только временем расцвета гуманистической филологии, искусства и интереса к античной философии, но и периодом чрезвычайной популярности астрологии, магии, герметизма, пророчеств и эсхатологических ожиданий. Церковный кризис, итальянские войны, ожидание катастроф, распространение новых переводов античных, арабских и еврейских текстов создавали среду, в которой астрологические построения могли восприниматься одновременно как естественная философия, медицинский инструмент, политическая технология и богословский аргумент. Поэтому одна из важнейших методологических формул предисловия гласит: «Астрология в этот период не воспринималась в категориях сегодняшнего дня». Для образованного человека XV века граница между астрономией и астрологией была значительно менее отчетливой, чем для современного читателя, а изучение небесных движений нередко включало попытку определить их воздействие на земную материю, здоровье, темперамент, политические перемены и религиозную историю. Акопян сознательно отказывается рассматривать эту эпоху как несовершенную подготовку к современной науке. Он полемизирует с телеологической моделью Линна Торндайка, согласно которой средневековые магические спекуляции ценны прежде всего потому, что из них впоследствии выросло научное естествознание. Для Акопяна важнее восстановить собственные вопросы, намерения и категории ренессансных мыслителей, а не измерять их расстоянием до Коперника, Галилея или Ньютона.

Такой подход определяет и основной метод монографии. Автор соединяет контекстуальную интеллектуальную историю с детальным источниковедческим и филологическим анализом. Его интересует не только то, что Пико утверждает об астрологии, но и то, какие тексты он читал, какими переводами пользовался, почему отделял одного автора от его позднейших комментаторов, где воспроизводил ошибочную атрибуцию, а где сознательно перестраивал историю философии в соответствии с полемической задачей. Акопян внимательно следит за перемещением идей между греческой, арабской, еврейской и латинской традициями, сопоставляет печатные издания и рукописи, рассматривает рецепцию псевдоэпиграфов и показывает, что спор об астрологии был одновременно спором о том, что вообще следует считать надежным знанием. При этом исследователь не принимает на веру ни позднейшую легенду о Пико как пророке безграничного «достоинства человека», ни конфессиональный образ раскаявшегося гуманиста, полностью обращенного Савонаролой, ни представление о «Рассуждениях» как прямом предвестии научной революции. Главная проблема книги состоит в объяснении того, каким образом мыслитель, первоначально включавший астрологию в грандиозный синтез платонизма, аристотелизма, магии и каббалы, пришел к систематическому отрицанию ее теологических, философских и практических оснований. Ответ Акопяна заключается не в одной внешней причине, а в сложной трансформации самого способа мышления Пико: от проекта всеобщего согласования традиций — к их критическому расчленению и проверке.

Первая часть монографии посвящена астрологическим воззрениям Пико в 1486–1493 годах и тем самым создает необходимый фон для понимания его позднейшего разрыва с прорицательной астрологией. Акопян начинает с биографического и историографического уточнения образа Пико. Граф Мирандолы получил чрезвычайно разностороннее образование: изучал каноническое право в Болонье, знакомился с аристотелизмом и арабской комментаторской традицией в Падуе, входил в круг флорентийских платоников, занимался древнееврейским языком и каббалистическими текстами. Однако эту широту интересов нельзя безоговорочно называть синкретизмом, будто Пико лишь механически соединял несовместимые учения. Его ранний проект был подчинен идее concordia — принципиального согласия философских школ под высшим авторитетом христианской истины. Уже здесь Акопян разрушает устойчивую интерпретацию знаменитой «Речи», позднее названной «Речью о достоинстве человека». Антропологическая тема в ней присутствует, но подчинена более масштабному замыслу римского диспута и примирения учений. Пико интересует не автономный человек Нового времени, освободившийся от религии и космического порядка, а человек как существо, призванное восходить к Богу, очищать себя и участвовать в восстановлении гармонии мироздания.

В первом параграфе рассматривается «Комментарий к “Канцоне о любви” Джироламо Бенивьени», созданный в 1486 году. Формально это толкование поэтического произведения, но фактически Пико вступает здесь в спор с Фичино о правильном понимании Платона и неоплатонической традиции. Мироздание описывается как иерархия Бога, первого ума, мировой души и телесного космоса; древние имена Сатурна, Юпитера и других небесных богов превращаются в обозначения философских принципов. Астрология в этой системе еще не является предметом отрицания. Напротив, свойства планет подтверждают метафизическую структуру мира: Сатурн связывается с созерцанием и умом, Юпитер — с управляющей силой души, Венера умеряет Марс, а Юпитер — пагубное воздействие Сатурна. Небесные сферы обладают различными качествами и участвуют в управлении подлунной областью посредством движения и света. При этом Акопян справедливо отмечает, что физический механизм подобного воздействия остается неясным. Пико соединяет неоплатоническую иерархию с астрономической картиной сфер, но еще не объясняет, как нематериальные или почти духовные небесные силы становятся причинами конкретных материальных событий. Важно также, что ранний Пико не защищает жесткий астральный детерминизм: небеса обладают влиянием, но не уничтожают свободу разумной души.

Следующий параграф посвящен своеобразной трилогии — «900 тезисам», «Речи» и «Апологии», связанной с неудавшимся римским диспутом 1486–1487 годов. Именно здесь магия, каббала и астрология оказываются включены в единый проект христианской философии. Пико различает демоническую магию, подлежащую безусловному осуждению, и натуральную магию, которая выявляет скрытые связи и силы сотворенной природы. Натуральный маг не насилует мир, а приводит в действие заложенные Богом соответствия между его частями. Каббала, воспринятая Пико преимущественно через латинские переводы Флавия Митридата, становится для него древним свидетельством христианских догматов, особенно учения о Троице и божественности Христа. Астрологические сферы сопоставляются с десятью сфирот, а познание неба получает почти мистагогическое значение. Акопян приводит характерную формулу одного из тезисов: «истинная астрология учит людей читать в книге Бога, в то время как каббала — в книге Закона». Эта фраза наиболее выразительно показывает, насколько высок был первоначальный статус астрологии в системе Пико. Она мыслится не просто практикой составления гороскопов, а одним из путей прочтения сотворенного космоса как богооткровенного текста. Вместе с тем уже здесь возникает принципиальное ограничение: истинная астрология должна раскрывать порядок творения и служить богопознанию, а не предопределять нравственные решения человека или отменять свободу воли.

Третий параграф первой части анализирует «Гептапл» и «Комментарии на Псалмы», в которых Пико переходит от демонстрации всеобщего согласия традиций к более сосредоточенной библейской экзегезе. «Гептапл», построенный как семь толкований шести дней творения, соединяет христианские, еврейские и каббалистические мотивы. Числовая структура произведения, включая сорок девять глав и заключительное толкование слова bereshit, отражает представление о ступенях познания и субботнем покое в Боге. Астрологическая космология здесь сохраняется, однако постепенно меняется понимание небесного света. Если прежде свойства планет почти непосредственно выражали метафизические силы, то теперь Пико все чаще задается вопросом о том, каким образом свет, движение и тепло действуют в материальной среде. В «Комментариях на Псалмы» особое место получает Солнце как видимый образ интеллектуального света, но именно это сближение богословской символики с физическим объяснением обнаруживает внутреннюю трудность: материя не просто пассивно принимает небесное воздействие, а изменяет его. Акопян видит здесь один из истоков позднейшего антиастрологического поворота. Чем серьезнее Пико пытается согласовать неоплатоническую эманацию с аристотелевским учением о материи и ближайших причинах, тем менее убедительной становится возможность вывести из общего небесного влияния единичные человеческие события. Поэтому переход к «Рассуждениям» не является внезапным религиозным обращением; он подготовлен кризисом собственной натурфилософской модели Пико.

Вторая часть книги, самая объемная и концептуально насыщенная, непосредственно посвящена «Рассуждениям против прорицательной астрологии». Первая глава рассматривает строение трактата и проблему его аутентичности. Пико начал работу приблизительно в 1493 году и не успел завершить ее до смерти в ноябре 1494-го. Сохранившийся текст состоит из двенадцати книг, хотя Джанфранческо Пико сообщал о предполагавшейся тринадцатой. Первые книги имеют достаточно ясную композицию, тогда как позднейшие содержат повторы, черновые переходы и признаки незавершенности. Пико стремится доказать ложность астрологии как науки, ненадежность ее практических методов и отсутствие единой астрологической традиции, поскольку ее представители противоречат друг другу в основных положениях. После утраты авторской рукописи текст был подготовлен к печати племянником Джанфранческо и врачом Джованни Майнардо, что уже современникам дало повод подозревать редакторское вмешательство. Акопян рассматривает аргументы Лучо Белланти и позднейших исследователей, допускавших, что племянник или окружение Савонаролы усилили религиозную направленность произведения. Его собственный вывод осторожен: редакторская правка и стилистическое упорядочение вполне вероятны, однако убедительных доказательств содержательной фальсификации нет. Более того, изменения позиции Пико прослеживаются в предшествующих текстах, а интеллектуальная масштабность трактата плохо согласуется с гипотезой о его создании менее оригинальным племянником.

Во второй главе Акопян показывает, что антиастрологическая программа Пико основана на новом способе чтения традиции. Ранний Пико стремился согласовать школы, языки и откровения; поздний начинает разделять первоначальные тексты и позднейшие наслоения, авторов и приписанные им сочинения, философию и ее исторические искажения. Во введении к «Рассуждениям» проводится принципиальная граница между «математической астрологией», то есть астрономическим изучением движений небесных тел, и астрологией прорицательной. Последняя пользуется авторитетом первой, скрывая под научной оболочкой суеверное содержание. Отсюда заглавный образ книги Акопяна: «астрологи сродни волкам в овечьих шкурах: прикрываясь истинным знанием, они в действительности искушают простых и невежественных людей». Пико связывает происхождение астрологического заблуждения прежде всего с халдеями и египтянами, но затем строит широкую историю его отвержения, включая Пифагора, Платона, Аристотеля, античные школы, Отцов Церкви, каноническое и гражданское право. Акопян обнаруживает здесь важный парадокс. Пико разрушает представление о единой астрологической традиции, но ради полемической эффективности конструирует противоположную, антиастрологическую традицию, иногда прибегая к аргументу от молчания: если Платон или Аристотель не посвятили астрологии специального сочинения, значит, они якобы осудили ее своим молчанием. Исследователь не скрывает тенденциозности такой стратегии, показывая одновременно ее новаторскую филологическую силу и полемические ограничения.

Третья глава второй части посвящена Птолемею и распаду астрологического канона. Птолемей занимает у Пико двойственное положение: он превосходит большинство астрологов математической подготовкой и стремлением к систематичности, но именно поэтому его ошибки оказываются особенно фундаментальными. Пико называет его «лучшим из худших», поскольку авторитет «Тетрабиблоса», «Альмагеста» и приписываемого Птолемею «Стослова» способствовал легитимации всей дисциплины. Акопян показывает, как Пико отделяет самого Птолемея от арабских и латинских комментаторов, обвиняя последних в искажениях и переводческих ошибках, но при этом не пытается восстановить некую чистую греческую астрологию. Его цель радикальнее: обнаружить несостоятельность самой попытки превращать небесные движения в систему единичных предсказаний. В разделе о практиках рассматриваются разногласия относительно числа небесных сфер, движения восьмой сферы и воздействия предполагаемых девятой и десятой сфер. Если древние астрологи не знали позднее открытых или постулированных сфер, их расчеты неполны; если же этих сфер нет, ошибочны построения новых астрологов. Итог Пико сформулирован предельно резко: «вне зависимости от решения вопроса о сферах астрология лжива, ведь она полностью погрязла в противоречиях». Эта аргументация не всегда физически безупречна, но она эффективно превращает внутреннее разнообразие дисциплины из признака развития в доказательство отсутствия надежного предмета и метода.

Особенно содержательны разделы о «Стослове», великих конъюнкциях и использовании астрологии в религии. «Стослов», который эпоха Пико приписывала Птолемею, содержит афористические правила астрологических суждений. Пико сопоставляет их с «Тетрабиблосом», обнаруживает противоречия и объясняет часть расхождений плохими переводами. Современная атрибуция, известная Акопяну, относит произведение к Псевдо-Птолемею и связывает его с арабской традицией, однако исследователь не использует позднейшее знание для насмешки над Пико, а тщательно восстанавливает доступную ему текстуальную ситуацию. Затем анализируются знаки зодиака, деканы, додекатемории, фиктивные точки головы и хвоста дракона, методы определения момента зачатия и рождения. Пико показывает, что символические фигуры созвездий не имеют физического основания, а различные народы по-разному делили небо, вследствие чего астрологическая система обнаруживает свою историческую условность. Теория великих соединений Сатурна и Юпитера, развитая арабскими авторами, подвергается проверке посредством несбывшихся прогнозов конца христианства, пришествия Мессии и Антихриста. Богословски наиболее значим спор с Роджером Бэконом и Петром из Айи, пытавшимися использовать астрологию для подтверждения истории откровения и хронологии религий. Пико видит в таком союзе не апологетику христианства, а его подчинение ложной дисциплине: пророчество перестает быть свободным действием Бога и превращается в вычислимый эффект планетарных циклов.

Четвертая глава переносит полемику из истории текстов в область натуральной философии. Акопян считает ее центральной для понимания оригинальности «Рассуждений», поскольку Пико не ограничивается традиционным богословским возражением против фатализма и гаданий. Он стремится показать физическую невозможность перехода от общих небесных причин к единичным человеческим событиям. Небо может влиять на подлунный мир посредством движения, света и тепла, определяя общие природные условия, но конкретное возникновение вещей зависит от ближайших причин, материального субстрата, среды и индивидуальной организации. Два ребенка, рожденные под одним небом, не становятся тождественными, потому что небесная причина универсальна, тогда как материя принимает воздействие различным образом. Тем более небесные тела не могут непосредственно определять разумные решения, нравственные поступки или религиозную веру. Здесь защита свободы воли получает не только догматическое, но и физико-философское основание. Пико сохраняет особую роль Солнца и Луны, чьи свет, тепло и близость действительно оказывают наблюдаемое воздействие, но резко ограничивает силу остальных планет. Акопян показывает, что в этом пункте критик астрологии сам иногда становится пленником полемики: отрицая лунное происхождение приливов, Пико защищает неверный вывод. Такая честная фиксация его ошибок особенно ценна, потому что автор монографии не превращает своего героя в безошибочного предтечу науки.

За обращением к Аристотелю стоит более глубокий интеллектуальный поворот. Пико стремится освободить перипатетическую философию от псевдоаристотелевских сочинений, арабских астрологических дополнений и оккультных интерпретаций. Это не простое возвращение к схоластике и не отказ от гуманистической смелости, а применение филологического принципа ad fontes к натуральной философии. Подлинный Аристотель, по Пико, не дает оснований для астрологических суждений, поскольку различает универсальные и частные причины и не позволяет переносить свойства небесного движения непосредственно на случайные события человеческой жизни. Одновременно Акопян сопоставляет эти размышления с солярной философией Фичино, его учением о духе мира и небесном свете. Исследователь осторожно избегает недоказуемого утверждения о прямой зависимости, но показывает, что оба флорентийских мыслителя сталкивались с одной проблемой: каким образом свет и нематериальная форма действуют через изменчивую материю. Фичино использовал эту трудность для обоснования натуральной магии, тогда как Пико пришел к ограничению небесной причинности. Поэтому расхождение между ними выражает не борьбу «суеверия» и «науки» в современном смысле, а два разных решения общей метафизической проблемы.

Пятая глава раскрывает наиболее радикальное следствие поздней эволюции Пико — отказ от концепции «древней теологии». Для Фичино prisca theologia означала единую цепь изначального богословского знания, проходившую через Гермеса Трисмегиста, Зороастра, Орфея, Пифагора и Платона и получившую полноту в христианстве. Ранний Пико принял эту схему, дополнив ее Моисеем, каббалой и еврейской мистикой. В «Рассуждениях» халдейская и египетская древность предстает уже не хранилищем первоначального откровения, а средой, где астрономическая наблюдательность соединилась с идолопоклонством и породила прорицательное суеверие. Пико утверждает, что астрология не могла возникнуть в обществе, обладавшем истинной религией. Акопян вновь ставит вопрос об авторстве этих фрагментов, поскольку отрицание прежних увлечений Пико близко позиции его племянника. Тем не менее он приводит серьезные доводы в пользу подлинности: поздние религиозные сочинения Пико, сохраняющееся уважение к каббале в отличие от радикального антииудаизма Джанфранческо и, наконец, интерес самого Джованни к Сексту Эмпирику. Работа со скептической традицией могла научить Пико не согласовывать авторитеты, а подвергать сомнению основания целых дисциплин. Так антиастрологическая полемика оказывается частью перехода от ренессансной мечты о всеобщем древнем согласии к критической истории текстов и учений.

Третья часть монографии рассматривает рецепцию «Рассуждений» и тем самым показывает, что трактат не завершил спор, а открыл новую фазу полемики. В первой главе исследуется «Против астрологов» Савонаролы. Акопян обстоятельно анализирует легенду о решающем влиянии доминиканца на позднего Пико. Их близость, несомненно, существовала: Пико способствовал возвращению Савонаролы во Флоренцию, слушал его проповеди, интересовался доминиканской традицией и был погребен в монастыре Сан-Марко. Однако текстуальное сопоставление меняет привычное направление зависимости. Сам Савонарола признает, что написал свое произведение после чтения «Рассуждений», желая сделать их содержание доступным людям, не обладавшим ученостью Пико. Он переводит спор в пастырско-проповедническую плоскость, выдвигая на первый план ветхозаветных пророков, свободу выбора, непостижимость воли Божией, Августина, Фому Аквинского и церковные запреты. Философская часть его труда почти полностью опирается на Пико, хотя Савонарола сильнее подчеркивает авторитет Аристотеля и меньше интересуется техническими деталями астрологических вычислений. Поэтому Акопян приходит к убедительному выводу: не «Рассуждения» были подготовительным материалом для Савонаролы, а труд Савонаролы представлял собой популярное, религиозно акцентированное переложение уже созданной Пико критики.

Вторая глава третьей части посвящена Джанфранческо Пико, издателю «Рассуждений», биографу своего дяди и преданному последователю Савонаролы. Его интеллектуальное положение Акопян описывает как драматическое пребывание между двумя учителями. В трактатах «О предзнании вещей» и «Вопрос о ложности астрологии» Джанфранческо объединяет антиастрологическое наследие дяди, религиозный радикализм Савонаролы и скептические аргументы Секста Эмпирика. Понятие praenotio, или предзнания, становится для него обозначением сомнительной философской претензии предвосхищать будущее. Ему противопоставляется prophetia — пророчество, происходящее не из естественной способности человеческого ума и не из чтения небесных знаков, а из свободного божественного откровения. Джанфранческо значительно резче дяди отвергает языческую философию, Аристотеля, древние религии и даже еврейскую ученость. Однако, когда его антифилософский радикализм вступает в противоречие с конкретными аргументами Джованни, он часто отступает и воспроизводит позицию старшего Пико. Поэтому его сочинения не образуют окончательно цельной системы. Акопян видит в этой непоследовательности не только логический недостаток, но и свидетельство личной и интеллектуальной зависимости: Джанфранческо желает быть одновременно верным дяде и Савонароле, хотя их методы, отношение к философии и представление о религиозном знании не совпадают.

Глава о Максиме Греке расширяет географию исследования и является одной из наиболее оригинальных частей монографии. Михаил Триволис, будущий Максим Грек, провел значительную часть молодости в Италии, был знаком с гуманистической средой, слышал Савонаролу, работал у Альда Мануция, служил секретарем Джанфранческо Пико и некоторое время был послушником флорентийского монастыря Сан-Марко. Уже на Руси он выступил против астрологических прогнозов придворного врача Николая Булева, особенно против предсказания всемирного потопа в 1524 году. Для Максима астрология становится проявлением «латинского нечестия» и «эллинской прелести», то есть примером того, как западные христиане подменили доверие Богу языческой философией и оккультным любопытством. Полемика имеет и политическое измерение: монах предостерегает великого князя от принятия государственных решений на основании гороскопов, противопоставляя веру Константина, Моисея и Дмитрия Донского магическим расчетам языческих и неверных правителей. Однако Акопян обнаруживает парадокс: борясь с «латинянами», Максим пользуется латинской антиастрологической аргументацией. Термин astrologia divinatrix, ссылки на Августина и почти дословное повторение аргумента о молчании Аристотеля указывают, по мнению исследователя, прежде всего на зависимость от итальянского трактата Савонаролы. Прямое знакомство с обширными «Рассуждениями» Пико доказать труднее, и Акопян честно формулирует свой вывод как вероятностную реконструкцию.

В четвертой главе появляется принципиальный оппонент Пико — сиенский врач и астролог Лучо Белланти. Его «Защита астрологии» построена как последовательный ответ на двенадцать книг «Рассуждений». Белланти принимает саму полемическую форму Пико, но обращает ее против автора: те философы и богословы, которых граф Мирандолы превратил в противников астрологии, интерпретируются как ее сторонники или по крайней мере как авторитеты, не отвергавшие небесного влияния. Молчание Платона и Аристотеля теперь означает не презрение к астрологии, а включение ее в почетное понятие астрономии; церковные запреты относятся якобы только к демонической магии; Фичино, Тосканелли, Альберти и другие флорентийцы приводятся как свидетели практической ценности астрологических знаний. В основании системы Белланти лежит «христианская астрология»: небесные тела не отменяют свободу воли и не вводят абсолютного фатума, но образуют естественную цепь вторичных причин, которую человек может изучать. Белланти особенно резко возражает против ограничения действенных светил Солнцем и Луной, указывая на размеры Юпитера и Сатурна, а также утверждает, что материя не способна полностью нейтрализовать небесную причинность. Его защита дисциплины опирается на Аристотеля, Птолемея и схоластических докторов, прежде всего Фому Аквинского и Дунса Скота. Акопян показывает, что перед нами не простая реакция суеверного практика на рациональную критику, а содержательная конкуренция двух моделей христианского понимания природы.

Последняя глава посвящена Джованни Понтано, неаполитанскому гуманисту, поэту, государственному деятелю и одному из наиболее образованных защитников астрологии. В отличие от Белланти, сохранявшего форму средневековой quaestio, Понтано стремился возродить античную астрологическую поэзию и соединить ее со стоической философией и христианской нравственностью. Его работа с Фирмиком Матерном, Манилием, Аратом и «Стословом» раскрывает иной тип гуманизма, не связанный с флорентийским неоплатонизмом, герметизмом или каббалой. Возражая Пико в трактатах «О небесных явлениях» и «О фортуне», Понтано сосредоточивается на причинной связи небесного и подлунного миров. Он не считает необходимым отвечать на все технические обвинения: если небесные тела действительно являются естественными причинами земных изменений, большая часть нападок Пико, по его мнению, теряет силу. Одновременно Понтано помещает позднего Пико рядом с Пирроном, Лоренцо Валлой и Савонаролой, воспринимая его как представителя разрушительного скептического направления. Акопян подробно исследует редакторскую судьбу текстов Понтано, часть резких выпадов которого была удалена Пьетро Суммонте. В результате перед читателем раскрывается не только спор о звездах, но и конфликт региональных интеллектуальных культур: неаполитанской стоико-поэтической учености и флорентийской традиции, которая после увлечения магическим синтезом обратилась к филологической деконструкции авторитетов.

В заключении Акопян возвращается к главному тезису: астрология была не маргинальным пережитком, а одной из важных форм ренессансного осмысления природы, истории и религии. Поэтому «Рассуждения» следует читать не как изолированный памфлет и не как приложение к теме человеческого достоинства, а как итог глубокой перестройки философии Пико. Здесь сходятся отказ от единой астрологической традиции, разрушение теории prisca theologia, критическое переосмысление отношений Платона и Аристотеля и интерес к скептическим источникам. Главный исторический результат Пико автор выражает словами: «легитимность астрологии впервые была поставлена под сомнение не только с религиозной, но и с физико-философской точки зрения». Именно соединение этих двух линий отличает его от прежних критиков. Богословское осуждение прорицаний существовало задолго до Пико, как существовали и сомнения в надежности конкретных методов, однако «Рассуждения» попытались лишить астрологию сразу всех опор: церковного оправдания, философской причинности, исторического авторитета, текстуального единства и практической проверяемости. В то же время книга убедительно показывает, что победа не была мгновенной. Белланти и Понтано нашли содержательные способы защищать христианскую астрологию, а сама дисциплина сохраняла влияние на протяжении XVI и XVII веков.

Наибольшую пользу монография принесет специалистам и студентам, работающим с историей Возрождения, средневековой философией, историей науки, классической филологией и историей христианской мысли. Для них особенно ценны реконструкция источников Пико, анализ псевдоэпиграфов, сопоставление латинских текстов и подробная библиография. Однако труд имеет несомненную ценность и для богословской аудитории. Он помогает увидеть, что церковное различение допустимого исследования природы и недопустимой дивинации никогда не было примитивным отрицанием астрономии. В центре спора находились вполне серьезные догматические вопросы: может ли сотворенная причина определять свободное действие личности; допустимо ли превращать пророчество в вычислимый природный эффект; каким образом признание вторичных причин согласуется с Промыслом; где проходит граница между созерцанием порядка творения и желанием овладеть скрытым будущим. Пастырям и церковным служителям книга может быть полезна как исторически насыщенное исследование механизмов интеллектуального соблазна: ложное учение редко предлагает себя в откровенно суеверной форме, чаще оно, подобно «волку в овечьей шкуре», заимствует язык признанной науки, богословия и авторитетной традиции. Вместе с тем это не популярное чтение и не пастырское руководство. Без знакомства с античной философией, схоластикой и ренессансным гуманизмом отдельные главы, особенно посвященные техническим астрологическим теориям и истории рукописей, потребуют значительного внимания.

К числу главных достоинств исследования относится отказ от упрощенных исторических противопоставлений. Акопян не изображает Средневековье царством суеверия, Возрождение — торжеством разума, Савонаролу — врагом культуры, Пико — секулярным гуманистом, а противников астрологии — прямыми предками современных ученых. Благодаря этому персонажи книги сохраняют историческую сложность. Фичино может быть глубоким христианским мыслителем и одновременно защитником натуральной магии; Пико — основателем христианской каббалы и позднейшим разрушителем «древней теологии»; Савонарола — критиком философской гордости и пользователем философских аргументов; Максим Грек — противником латинской учености и посредником ее антиастрологического наследия; Белланти и Понтано — апологетами ошибочной дисциплины, чьи аргументы тем не менее нельзя свести к невежеству. Столь же сильна источниковедческая честность автора. Он постоянно различает доказанный факт, вероятное влияние и рабочую гипотезу, не скрывает отсутствия рукописи «Рассуждений», отмечает манипуляции Пико с источниками и прямо указывает на его физические ошибки. В результате книга не только сообщает содержание текстов, но и показывает, как создается ответственная интеллектуальная история.

Особенно высокой оценки заслуживает богословская многомерность исследования. Акопян показывает, что вопрос об астрологии нельзя разрешить одним цитированием запретов на гадания. Средневековые и ренессансные авторы могли признавать реальное воздействие небесных тел, отвергая при этом фатализм; могли использовать астрологию в медицине, но отрицать ее власть над разумом; могли считать небесные циклы частью Промысла, но расходиться в вопросе, возможно ли на их основании предсказывать возникновение религий. Благодаря этому история спора становится школой точных различений. Пико силен там, где отделяет универсальную природную причинность от единичного нравственного поступка, а пророчество — от вычисления. Его противники справедливо напоминают, что признание вторичных причин само по себе не ограничивает Бога, поскольку христианское учение о Промысле включает действие сотворенных причин. Настоящий предмет разногласия заключается в том, способен ли человеческий ум надежно вывести из движения звезд конкретное будущее и не превращается ли такое знание в присвоение Божественной прерогативы. Монография не предлагает конфессионального решения, но чрезвычайно точно восстанавливает логическую и догматическую структуру проблемы.

Конструктивная критика книги прежде всего касается соотношения исторического и собственно богословского анализа. Акопян блестяще реконструирует употребление богословских аргументов, однако сравнительно редко оценивает их внутреннюю догматическую состоятельность. Учение о Промысле, различие между Божиим предведением и причинным предопределением, природа пророчества, действие ангельских и демонических сил, библейская критика гадательных практик и схоластическое различение необходимого, вероятного и случайного могли бы быть систематизированы более полно. Для исторической монографии это не обязательный недостаток, но богословский читатель временами ощущает, что важнейшие догматические темы остаются фоном филологической дискуссии. Термин «христианская астрология» также требует постоянной осторожности: он точно обозначает историческую самоинтерпретацию Белланти, Понтано и их предшественников, но может создавать впечатление, будто речь идет о признанной церковной доктрине, тогда как действительность представляла собой поле спорных практик, ограничений и осуждений. Более явное разграничение естественного учения о небесных влияниях, медицинской астрологии, политического прогнозирования и религиозной дивинации сделало бы богословскую карту исследования еще отчетливее.

Композиция труда также не всегда одинаково сбалансирована. Первые две части имеют ясную концептуальную траекторию: ранняя астрологическая космология Пико подготавливает кризис, а последовательный разбор «Рассуждений» раскрывает его новое понимание традиции, природы и религии. В третьей части биографические экскурсы, история рукописей и издательские обстоятельства иногда занимают больше места, чем непосредственный анализ аргументов. Особенно заметно это в главе о Понтано, где подробная судьба «Матезиса» Фирмика Матерна и неаполитанских манускриптов, несомненно ценная для специалистов, несколько задерживает развитие основного сюжета. Сходная проблема возникает в технических разделах о сферах, деканах и способах построения гороскопов: научная полнота достигается ценой доступности. Иногда автор мог бы чаще подводить промежуточные концептуальные итоги, яснее показывая, как конкретная переводческая ошибка или рукописная атрибуция меняет общую картину ренессансного богословия природы. Впрочем, эта критика относится скорее к читательскому удобству, чем к качеству исследования: именно обилие деталей превращает монографию в серьезный справочный труд.

Некоторые обобщения заключения тоже допускают уточнение. Формула о том, что гелиоцентрическая система нанесла астрологии окончательный удар, представляется чрезмерно прямолинейной. Само перемещение Земли из центра мира логически еще не опровергает веру в небесные влияния, а Кеплер и другие представители новой астрономии продолжали интересоваться астрологическими вопросами. Не вполне свободна от внутреннего напряжения и фраза о постепенном отделении «настоящей науки — астрономии — от оккультных примесей». В предисловии Акопян справедливо предостерегает от телеологического чтения, превращающего средневековую и ренессансную мысль в незавершенный путь к современности, тогда как в финале частично возвращается язык очищения подлинной науки от чуждых элементов. Точнее было бы сказать, что «Рассуждения» способствовали историческому переопределению границ между математическим исследованием небесных движений, натуральной философией и искусством предсказаний, причем результат этого процесса не был заранее задан. Наконец, заявленное влияние полемики Пико на Коперника, Кеплера и Галилея обозначено скорее как перспективный вывод, чем доказано с той же полнотой, с какой реконструированы отношения Пико, Савонаролы и Белланти.

Несмотря на эти замечания, «Волки в овечьих шкурах» являются выдающимся исследованием, способным существенно изменить восприятие как Джованни Пико, так и самой эпохи Возрождения. Акопян показывает мыслителя не застывшим автором одной знаменитой речи, а человеком напряженной интеллектуальной эволюции. Пико начинает с надежды на великое согласие философий, религий и тайных традиций, затем сталкивается с невозможностью без остатка соединить неоплатоническую метафизику, каббалистическую символику, аристотелевскую физику и христианское учение о свободе, после чего обращает инструменты филологии и скептической критики против собственных прежних построений. Астрология становится для него проверкой всей системы знания: вопросом о надежности авторитетов, пределах природной причинности, достоинстве разума и смирении перед свободой Божией. Именно поэтому книга Акопяна выходит далеко за пределы истории оккультизма. Это исследование о том, как религиозная культура различает откровение и любопытство, символ и физическую причину, созерцание порядка и желание контролировать будущее; о том, как истинное знание может использоваться как покров для ложного; и о том, насколько трудным оказывается освобождение от заблуждения, когда оно встроено не только в народное суеверие, но и в самые авторитетные философские, научные и богословские системы эпохи.