Рецензируемая книга представляет собой не классическую монографию, а богословски насыщенное интервью, обрамленное двумя церковными предисловиями, историческим введением, документальными речами и двумя проповедями архиепископа Зальцбургского Алоиза Котгассера. Именно эта гибридная форма определяет ее силу и ее ограниченность: читатель получает не систематический трактат о православно-католических отношениях, а живой разговор, в котором вопросы православного интервьюера сталкиваются с богословской интуицией католического архиерея, воспитанного в традиции догматики, литургического движения, Второго Ватиканского собора и западноевропейского пастырского опыта. Исторический контекст книги чрезвычайно важен. Она возникает после визита австрийской католической делегации в Москву в апреле 2008 года, на фоне еще живой памяти патриаршества Алексия II, начала нового этапа при митрополите, а затем патриархе Кирилле, и в период, когда Римско-Католическая Церковь жила под знаком понтификата Бенедикта XVI. С богословской точки зрения книга стоит на пересечении нескольких напряжений: стремления к восстановлению единства Востока и Запада, нерешенности папского примата, различного понимания евхаристического общения, споров о Filioque, опыта католической литургической реформы и вопроса о том, как Церковь должна говорить с секулярным миром, не растворяясь в нем. Уже аннотация к изданию задает круг этих «тревожащих вопросов»: почему нет общения в таинствах, что означает выражение «Церкви-сестры», как понимать спасительность Церкви, папский примат, Filioque, обновление богослужения и перевод Писания.
Главная проблема, которую решает книга, заключается не в том, чтобы предложить окончательную модель православно-католического единства, а в том, чтобы показать возможность честного богословского разговора без дипломатической расплывчатости и без полемической ожесточенности. Метод аргументации Котгассера можно назвать пастырско-догматическим. Он не выступает как официальный представитель ватиканской комиссии, не произносит декларации от имени всей Католической Церкви и неоднократно подчеркивает личный характер своих суждений. Но эти личные суждения не произвольны: они укоренены в католической экклезиологии, в опыте соборного обновления, в уважении к православной литургической традиции и в попытке мыслить догмат не как мертвую формулу, а как живое содержание, передаваемое в исторически меняющихся формах. Поэтому центральная интонация книги — не защита конфессионального превосходства, а поиск языка, на котором можно различать неизменное ядро веры и исторические способы его выражения. Это особенно видно там, где архиепископ говорит о догматическом развитии: содержание догмата для него абсолютно, но форма его изложения не находится вне истории. Для православного читателя такая позиция одновременно привлекательна и проблематична, потому что она открывает пространство для диалога, но также вызывает вопрос: где проходит граница между законным углублением догмата и его переинтерпретацией?
Предисловие митрополита Илариона задает православную рамку восприятия книги. Оно намеренно сдержанно: автор предисловия отмечает интерес западных христиан к Православию, особенно к его литургической жизни, говорит о поездке Котгассера в Россию и сразу предупреждает, что книга дискуссионна и что не со всеми ее суждениями можно безоговорочно согласиться. Это важный жест: православный читатель приглашается не к принятию католической позиции, а к трезвому рассмотрению. Предисловие архиепископа Павла Пецци, напротив, написано изнутри католического желания единства. Оно подчеркивает, что традиционное христианство Востока и Запада стоит перед общими вызовами секуляризации, морального релятивизма и утраты живого христианского самосознания. Пецци видит в диалоге не только обмен аргументами, но и «обмен дарами»: Восток и Запад не просто спорят о прошлом, они могут заново узнать друг друга во Христе. Предисловие интервьюера Е. М. Верещагина вносит историческую конкретность: поездка в Бутово, участие в пасхальном богослужении в Храме Христа Спасителя, встречи с патриархом Алексием и митрополитом Кириллом, биографический портрет Котгассера как салезианца, профессора догматики, архиепископа Зальцбургского, консервативного в нравственных вопросах и вместе с тем социально чуткого пастыря. Благодаря этому читатель видит не абстрактного «католического богослова», а конкретную церковную личность, для которой православие не является внешним объектом полемики.
Раздел о встречах с патриархом Алексием II и митрополитом Кириллом выполняет документальную и богословскую функцию. Документально он фиксирует атмосферу 2008 года, когда православно-католическое сотрудничество мыслилось прежде всего в категориях общего свидетельства традиционных христианских ценностей в Европе. Богословски же эти речи показывают, что Котгассер воспринимает Россию не через политическую экзотику, а через пасхальную символику страдания и воскресения. Бутово для него становится знаком Страстной пятницы Русской Церкви, а восстановленный Храм Христа Спасителя — знаком ее воскресения после «вавилонского пленения» советской эпохи. Эта интерпретация может показаться несколько романтизированной, но она искренна и богословски значима: Котгассер видит в русской церковной истории не только трагедию, но и свидетельство мученичества, способное обогатить уставший Запад. Визуальный ряд книги — начиная с обложки, где архиепископ стоит у свечей в православном храмовом пространстве, и заканчивая фотографиями поездки — усиливает этот мотив: перед нами не кабинетный трактат, а богословие, возникшее из паломнического опыта.
Собственно интервью начинается с характерной детали: Котгассер не любит пышных титулов и предпочитает простое обращение «г-н архиепископ». Эта деталь важнее, чем кажется, потому что она заранее вводит тему служения вместо властного самопредъявления. Затем разговор переходит к Зальцбургской архиепископии и Восточному христианству. Здесь Котгассер вспоминает собственную симпатию к восточному богословию еще со времени учебы в Риме и говорит о православной литургии, богословии и духовности как о напоминании Западу об истоках христианской жизни. Особенно выразительна его мысль о том, что Церковь Европы должна «дышать обоими легкими». В этом разделе историческая память Зальцбурга связывается с миссией среди славян, с деятельностью Виргилия, Кирилла и Мефодия, а также с присутствием русской православной общины в новейшее время. Уже здесь видно, что авторская экклезиология строится не только на римской вертикали, но и на признании множественности исторических церковных путей. Однако именно эта множественность вскоре сталкивается с главным камнем преткновения — папским приматом.
Раздел о папском примате является одним из богословских центров книги. Котгассер начинает с энциклики Иоанна Павла II Ut unum sint и с предложения обсудить форму осуществления папского служения, приемлемую для других Церквей. Важна его ссылка на мысль Йозефа Ратцингера о том, что от примата не следует требовать большего, чем было в первом тысячелетии. На первый взгляд это открывает пространство для сближения с православной экклезиологией. Однако интервьюер быстро выявляет предел этого сближения: речь идет не только о первенстве чести, но и о функциональном первенстве. Котгассер не отказывается от католического догмата о примате; он лишь стремится истолковать его не как господство, а как служение. Его краткая формула «примат — это служебная функция» хорошо передает весь замысел: власть Рима должна быть осмыслена как пастырское служение единству и Евангелию. Но именно здесь обнаруживается и нерешенность проблемы. Для православного сознания вопрос не снимается тем, что власть названа служением; остается вопрос о границах этой власти, об отношении папы к поместным Церквам, о праве утверждать епископов и о том, может ли универсальное пастырское служение существовать без универсальной юрисдикции. Сила книги в том, что она честно признает: камень преткновения остается. Слабость — в том, что она не дает ясной модели, как именно этот камень может быть преодолен.
Следующая тема — общение в таинствах — раскрывает еще более глубокое различие между католической и православной логикой. Котгассер утверждает, что если понимание таинств у двух Церквей одно и то же, то евхаристическое общение, по существу, не должно считаться нарушенным. Он не понимает, почему при одинаковом сакраментальном богословии не восстановлено взаимное причащение, и считает, что вопрос не связан прямо с признанием папского примата. Но в ходе разговора он сам формулирует православную позицию гораздо точнее, чем многие внешние наблюдатели: для Православия Евхаристия есть не только действительное таинство, но и предельный знак уже существующего церковного единства; поэтому общение в таинствах до восстановления единства выглядело бы как символическое утверждение того, чего еще нет. Здесь книга особенно полезна, потому что она показывает не просто расхождение дисциплин, а различие экклезиологических предпосылок. Католический подход, как его описывает Котгассер, склонен исходить из действительности таинства и пастырской необходимости; православный — из полноты церковного общения, выражаемой в Евхаристии. Этот раздел особенно ценен для пастырей и богословов, потому что он не позволяет свести проблему интеркоммуниона к административному запрету или эмоциональной закрытости.
Разговор о «Церквах-сестрах» и спасительности Католической Церкви продолжает ту же экклезиологическую линию. Котгассер осторожно отвечает на вопрос, не отказался ли Рим от термина «Церкви-сестры», и говорит, что в новозаветном смысле существует одна Церковь Христова, но исторически она воплощается в поместных Церквах, которые могут быть названы сестринскими, если сохраняют единство веры и таинств. Он не видит необходимости устранять это понятие. Затем разговор переходит к формуле extra Ecclesiam nulla salus. Здесь Котгассер демонстрирует типичный для постсоборного католического богословия ход: Тридентские определения не отменены, но получают новое звучание в свете Второго Ватиканского собора. Вместо акцента «вне Церкви нет спасения» он предлагает христоцентрическую формулу «вне Христа нет спасения». Это не простая замена слов, а серьезный сдвиг в богословской оптике: спасение мыслится не как принадлежность к институциональной границе, а как участие во Христе, хотя вопрос о том, где полнота Церкви Христовой пребывает исторически, остается открытым и конфессионально нагруженным. Для православного рецензента здесь важно отметить, что Котгассер не релятивизирует Церковь, но стремится избежать узкого институционализма. Однако критически можно спросить, не оказывается ли его язык слишком мягким там, где требуется точное различение между полнотой Церкви, границами канонического общения и тайной действия благодати вне видимых границ.
Раздел о развитии догматов особенно важен для понимания всей книги. Интервьюер напоминает, что Православие держится святоотеческого понимания догматов и не считает возможным развитие догматического содержания после эпохи Вселенских соборов в том смысле, в каком это допустимо в католической традиции. Котгассер отвечает, что Католическая Церковь продолжала созывать соборы и не могла стоять на месте, но он сразу признает опасность подобного развития. Его главная мысль заключается в различении внутренней сути догмата и исторической формы его выражения. В лучших местах книги эта мысль звучит почти патристически: формула должна пониматься в контексте, соборные определения нельзя вырывать из исторической борьбы, в которой они возникли, а современное богословие обязано учитывать накопленный церковный опыт. Но здесь же находится один из наиболее уязвимых пунктов. Для православного богословия форма догмата не является случайной оболочкой, потому что именно в словесной форме Церковь отсекала ересь и сохраняла границы исповедания. Можно признать историчность языка, но нельзя без риска сказать, что «одежда» догмата легко меняется. Котгассер не говорит этого грубо, он осторожен; тем не менее его подход требует более строгой герменевтики, чем позволяет формат интервью.
Наиболее объемная часть интервью посвящена литургической реформе. Здесь книга приобретает особую актуальность для православного читателя, потому что обсуждение католического опыта постоянно соотносится с русскими спорами о церковнославянском и русском языке. Котгассер рассуждает взвешенно. Он признает, что латынь была для большинства католиков непонятна, но не считает, будто народ полностью исключался из богослужения: структура мессы была узнаваема, существовали народные миссалы, благодать не сводится к рациональному пониманию. В то же время он подчеркивает, что литургия есть не только переживание, но и катехизис, наставление, формирование ума. Поэтому родной язык может соединить эмоциональное участие с разумным усвоением веры. Однако Котгассер не призывает православных ломать традицию. Напротив, он говорит, что если церковнославянский еще не стал невразумительным, его не следует изгонять; ломка традиции всегда опасна. Его принцип можно выразить одной из самых удачных коротких фраз книги: «язык богослужения не может быть языком банальным». Эта мысль чрезвычайно важна. Котгассер отвергает как магическое преклонение перед непонятным сакральным языком, так и вульгаризацию богослужения ради мнимой доступности. Он ищет «средний высокий язык», который не опускает таинство до уровня улицы, а возводит человека к таинству.
Обсуждение «врачебных клоунов» и «случая Буньини» показывает, как книга работает с церковными страхами и мифологиями. Интервьюер задает вопрос о скандальном эпизоде, когда архиепископ якобы допустил клоунов к алтарю; Котгассер уточняет, что речь не шла о евхаристическом служении, а о богослужении слова для детей с особенностями развития и их родителей. Этот эпизод важен не сам по себе, а как пример того, как церковная пресса и слухи способны превратить пастырский жест в символ литургического упадка. Похожим образом обсуждается Аннибале Буньини и обвинения в масонском заговоре вокруг литургической реформы. Котгассер не идеализирует реформу: он признает модернистский вкус Буньини, признает послесоборные злоупотребления, барабаны, танцы и уличные песни там, где требовалось благоговение. Но он отделяет реальные издержки от непроверяемых теорий заговора. Это одна из сильнейших сторон книги: она учит церковного читателя различать критику и подозрительность, богословскую оценку и конспирологию, верность традиции и психологию осажденной крепости.
Раздел о межконфессиональном переводе Библии имеет особое значение для библеистов и переводчиков. Опыт немецкого Einheitsübersetzung подается как трезвое предупреждение: энтузиазм общего перевода для католиков и протестантов оказался недостаточным, потому что за языковыми решениями стоят конфессиональная память, богословская терминология, авторитет традиционных переводов и церковные инструкции. Протестанты дорожат Лютеровой Библией не только как текстом, но и как символом идентичности; католики не могут принять некоторые переводческие решения, если они расходятся с их догматикой и с римскими нормами. Котгассер выделяет три причины пересмотра перевода: ошибки и парафразы, прогресс библейской науки и изменение современного языка. Для русской ситуации это рассуждение полезно именно своей отрезвляющей силой. Оно показывает, что «межконфессиональный перевод» невозможен как чисто филологический проект, если не решены вопросы церковного употребления, богословского контроля и доверия между общинами. При этом книга не отвергает переводческое обновление, но требует церковной ответственности: Писание должно быть понятно, однако понятность не должна достигаться ценой богословской расплывчатости.
Тема aggiornamento подводит итог литургическим и переводческим размышлениям. Котгассер считает обновление необходимым, но резко отличает соборное обновление от самочинной революции. Ошибка послесоборного периода, по его мнению, состояла в поспешности, в свободе специалистов, не уравновешенной церковным послушанием, и в болезненной ломке привычного благочестия старших поколений. Это признание особенно важно для православной аудитории: оно показывает, что католический архиерей, переживший реформу изнутри, не говорит о ней в рекламных тонах. Он видит и пользу, и травму. Поэтому книга может служить православным не аргументом за реформу и не аргументом против всякого изменения, а школой осторожности. Всякий вопрос о языке, чине, сокращениях, переводах и участии мирян должен решаться не под давлением идеологии «доступности» и не под давлением идеологии «неизменности», а через глубокое понимание того, как богослужение формирует веру народа.
Разговор о Filioque, возможно, является самым примирительным и одновременно самым спорным разделом книги. Котгассер утверждает, что в современном богословии появились интерпретации, позволяющие видеть западную и восточную формулы не как взаимоисключающие, а как различные способы говорить о тайне, превосходящей обе формулировки. Он напоминает, что восточные католические Церкви могут читать Символ веры без Filioque, а в некоторых торжественных римских контекстах Символ также произносится без этой вставки. Его идеал здесь — «общение во многообразии», communio in differentia. В пастырском и экуменическом отношении это красиво и плодотворно: различие не обязано автоматически становиться разделением, если оно не разрушает догматическую истину. Но с православной стороны остается серьезный вопрос: проблема Filioque касается не только допустимости двух богословских школ, но и способа внесения изменения в Символ веры, рецепции Вселенских соборов, триадологической точности и границ латинской традиции. Котгассер скорее намечает путь снятия напряжения, чем доказывает его богословскую достаточность. Его достоинство — в отказе от агрессивного настаивания; его слабость — в некотором недоучете того, что для православных вопрос о Filioque не сводится к плюрализму формул.
Последние страницы интервью, посвященные Бенедикту XVI и Иоанну Павлу II, переводят разговор от тем к личностям. Котгассер видит в Ратцингере богослова высокой логической строгости, сформированного определенной школой мысли, но не считает, что папа просто навязывает свои личные предпочтения всей Церкви. Очень интересна мысль об антиномиях: понятия «Церковь-мать» и «Церковь-сестра» могут быть логически напряженными, но в вере способны сосуществовать. Это один из ключей к самому Котгассеру: он не боится богословских напряжений и не спешит уничтожить одну сторону ради другой. Его впечатления от Москвы завершают интервью пасхальной нотой. Пасхальная служба в Храме Христа Спасителя предстает для него как «взрыв» веры в Воскресение, как образ небесного богослужения, как опыт, в котором православие открывается не через полемический тезис, а через литургическую силу. Финальная реплика архиепископа о том, что Православная Церковь для католиков является Церковью-сестрой, завершает книгу не решением всех проблем, а исповеданием братского расположения.
Две приложенные проповеди расширяют портрет самого Котгассера и его понимание папства. Проповедь о Бенедикте XVI строится вокруг евангельского вопроса Христа к Петру о любви. Папство здесь осмысляется прежде всего не как власть, а как ответ любви на призыв «паси овец Моих». Котгассер выделяет в Бенедикте стремление говорить о сущности христианства через любовь Божию, через энциклику Deus caritas est и книгу «Иисус из Назарета». Особенно важно, что он подчеркивает личный, поисковый характер богословского труда папы: книга о Христе не является актом вероучительного принуждения, а выражает личный поиск лица Господня. Это помогает понять, почему Котгассер столь высоко ценит богословие, но не превращает его в схоластическое насилие над тайной. Проповедь об Иоанне Павле II, напротив, рисует папу действия, миссии, путешествий, сопротивления тоталитаризму, защиты жизни, социальной справедливости, межрелигиозного диалога, новой евангелизации, евхаристической духовности и принятого страдания. Формула «Церковь живет Евхаристией» становится здесь итогом понтификата, в котором учительство, харизма и телесная немощь соединяются в свидетельство.
Кому эта книга принесет наибольшую пользу? Прежде всего пастырям, которым приходится говорить с людьми о католиках, православных, таинствах, смешанных браках, евхаристическом общении и границах Церкви. Она полезна студентам богословия, потому что показывает, как догматические вопросы звучат не в учебниковой абстракции, а в живом межцерковном разговоре. Она важна литургистам и церковным переводчикам, потому что опыт католической реформы и немецкого перевода Библии дает материал для трезвого размышления без поспешных аналогий. Она будет интересна историкам Церкви, особенно тем, кто занимается православно-католическими контактами начала XXI века, деятельностью фонда PRO ORIENTE, восприятием России в католической среде и понтификатами Иоанна Павла II и Бенедикта XVI. Мирянам книга также доступна, но наибольшую пользу от нее получат читатели, готовые не искать в ней подтверждения собственных конфессиональных страхов, а слушать собеседника внимательно. Для православного богословского клуба это особенно ценное чтение: оно позволяет увидеть католическую позицию не в карикатуре, а в ее сильнейшем, доброжелательном и интеллектуально честном варианте.
Сильные стороны книги очевидны. Она редким образом соединяет откровенность и деликатность. Интервьюер задает острые вопросы, не скрывая православных опасений, а Котгассер отвечает без агрессивной апологетики и без пустых экуменических клише. В книге много точных различений: между приматом как властью и приматом как служением, между действительностью таинства и евхаристией как знаком церковного единства, между обновлением и революционной ломкой, между сакральным языком и банальностью, между догматическим содержанием и исторической формой. Кроме того, книга обладает редким достоинством церковной человечности. Котгассер предстает не идеологом, а пастырем, способным восхищаться православной Пасхой, уважать русских новомучеников, признавать католические ошибки, не обожествлять собственную традицию и в то же время не предавать ее. Его богословие имеет лицо, биографию и молитвенный опыт.
Но конструктивная критика также необходима. Во-первых, формат интервью не позволяет довести многие аргументы до строгой систематичности. Темы поставлены глубоко, но часто остаются на уровне богословски образованного суждения, а не развернутого доказательства. Во-вторых, католическая позиция о примате представлена честно, но не преодолевает православного возражения: служебная интерпретация папской власти не отвечает до конца на вопрос о юрисдикции, непогрешимости и реальном отношении папы к соборности поместных Церквей. В-третьих, рассуждение об общении в таинствах местами выглядит слишком оптимистичным с православной точки зрения: одинаковое или близкое понимание Евхаристии еще не означает полной экклезиологической общности. В-четвертых, подход к развитию догмата нуждается в более строгом различении между развитием богословского языка и появлением новых догматических определений, которые Восток не признает вселенскими. В-пятых, трактовка Filioque как допустимого многообразия богословских формул не полностью учитывает канонический и соборный аспект проблемы. Наконец, книга написана в контексте 2010 года и несет на себе надежды того периода; некоторые вопросы, особенно связанные с православно-католическими отношениями в Восточной Европе, с униатством, с современной геополитикой и с внутренними изменениями в западном католицизме, остаются за ее пределами или присутствуют лишь фоном.
И все же итоговая оценка книги должна быть высокой. Ее ценность не в том, что она снимает тысячелетние разногласия, а в том, что она учит говорить о них по-христиански: точно, спокойно, с памятью о догмате и с уважением к человеку. Это труд не о дешевом единстве, где различия объявляются несущественными, и не о конфессиональной самозащите, где другой нужен только как объект опровержения. Это книга о трудном пространстве между истиной и любовью, причем девиз Котгассера Veritatem facientes in charitate — творить истину в любви — действительно воплощается в самом стиле беседы. Для православного читателя она может стать упражнением в зрелости: здесь есть с чем согласиться, есть с чем спорить, есть что принять к сведению, есть что отвергнуть или уточнить, но почти нет того, что можно было бы просто отбросить как незначительное. Именно поэтому книга заслуживает чтения в богословском клубе: она не заменяет православного учения о Церкви, но помогает лучше понять, как мыслят серьезные католические богословы, почему диалог с ними труден и почему он все же необходим.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!