Актуальные вопросы изучения христианского наследия Востока 2018

Сборник «Актуальные вопросы изучения христианского наследия Востока», подготовленный Кабинетом ориенталистики Московской духовной академии под редакцией диакона Сергия Пантелеева, представляет собой материалы международной конференции, состоявшейся 22 ноября 2018 года и опубликованной в Сергиевом Посаде в 2020 году. Уже это библиографическое уточнение существенно для правильного восприятия труда: перед читателем не монография, развивающая единую авторскую концепцию, а междисциплинарная панорама исследований, объединенных общим предметным полем, но существенно различающихся по методу, масштабу и жанру. Семнадцать статей охватывают сирийскую, армянскую, коптскую, грузинскую, арабо-христианскую и русско-палестинскую традиции; в них рассматриваются библейская экзегеза, патристическая философия, литургика, агиография, духовная поэзия, рукописное наследие, археология, лексикография, история межцерковных отношений и формы религиозного присутствия России на Ближнем Востоке. Поэтому основная ценность издания заключается не в построении единой «теологии Востока», а в восстановлении многомерности христианского мира, который невозможно свести ни к византийской традиции, ни к привычной истории греко-латинского богословия.

Исторический контекст сборника сформулирован его составителями достаточно отчетливо. Российская церковная и академическая культура XIX — начала XX века обладала значительной ориенталистической школой и воспринимала изучение восточнохристианских народов как часть более широкой религиозной, культурной и политической связи России с христианами Османской империи, Палестины и Закавказья. После революции 1917 года церковная составляющая востоковедения оказалась в значительной степени вытесненной, тогда как западноевропейская наука продолжала издавать сирийские, армянские, коптские и арабо-христианские памятники, разрабатывать методы кодикологии и текстуальной критики, изучать восточные литургические и аскетические традиции. Конференция Московской духовной академии, материалы которой составили книгу, является одним из проявлений современного возвращения русской богословской науки к этому прерванному наследию. При этом редакторы сознательно стремятся преодолеть положение, при котором Восток исследуется только внешним наблюдателем: наряду с российскими специалистами представлены ученые из Армении и Грузии, а сама задача конференции определяется как встреча «кабинетных ученых» с носителями живых культурных традиций. Не случайно предисловие завершает мысль о том, что разнохарактерные исследования пронизаны «любовью к Востоку, которая есть, пожалуй, объединяющее начало как конференции, так и данного сборника». Эта формула точно передает достоинство издания, хотя одновременно указывает и на его предел: эмоционально-интеллектуальное единство здесь ощутимее, чем систематическое или догматическое.

Главная проблема, объединяющая статьи, может быть определена как вопрос о формах сохранения, передачи и преобразования христианской памяти в восточных обществах. Наследие предстает не неподвижным собранием древностей, а сложным процессом рецепции. Библейский текст перерабатывается таргумом; антиохийское богослужение продолжает жить в западносирийском обряде; греческая философия осваивается сирийскими и армянскими авторами; египетские магические практики входят в конфликтное соприкосновение с христианской аскезой; древние мегалиты и дохристианские топонимы получают новую церковную семантику; русское присутствие в Палестине материализуется в храмах, монастырях, библиотеках и паломнической инфраструктуре. Соответственно, сборник пользуется не одним методом, а совокупностью взаимодополняющих подходов: филологическим анализом, текстологией, сравнительной экзегезой, литургической археологией, кодикологическим описанием, исследованием материальной культуры, историко-биографической реконструкцией и социологическим наблюдением. Эта методологическая множественность делает книгу содержательно богатой, но требует от читателя постоянного переключения между очень разными уровнями научного дискурса.

Открывающая сборник статья Асфара Шаова, Вячеслава Нехая и Азамата Хуштова «Sacrum vs saeculare: проблемы взаимодействия в условиях глобализации» занимает особое положение. Формально она задает широкий цивилизационный горизонт, внутри которого христианский и вообще религиозный Восток противостоит секулярной глобализации. Авторы усматривают истоки современного кризиса в просветительском проекте, колониальной экспансии и претензии западного модерна на универсальность. Секуляризация трактуется не просто как отделение церковных институтов от государства, а как вытеснение трансцендентных оснований общественной жизни, замена Бога абсолютизированной Наукой и превращение экономического человека в нормативную модель личности. Характерное утверждение статьи — «Мир фактически распался на два антагонистических полюса — секулярный и религиозный» — выражает как ее диагностическую силу, так и склонность к чрезмерно жесткой бинарности. Авторы связывают перспективу духовного преодоления модерна прежде всего с исламским цивилизационным проектом и идеей интеллектуального джихада, понимаемого как усилие познания, нравственного обновления и сопротивления европоцентрической гегемонии. Для православного сборника такая статья важна как голос мусульманских исследователей, показывающий, что вопрос о христианском Востоке не может обсуждаться вне его многовекового соседства с исламом. Вместе с тем аргументация здесь преимущественно публицистична: «Запад», модерн, либерализм, марксизм, колониализм, постмодернизм и секуляризм нередко объединяются в единую отрицательную конструкцию, а различия между правовой секулярностью, философским атеизмом и потребительским материализмом почти не рассматриваются. Статья ставит острые вопросы, но ее цивилизационный диагноз нуждался бы в более строгой исторической дифференциации и более развернутом богословии творения, свободы и общего блага.

Исследование игумена Арсения Соколова «Книга пророка Осии в интерпретации Таргума Йонатана» переносит читателя из области глобальной социальной философии в пространство сравнительной библеистики. Автор начинает с истории формирования Таргума Пророков, последовательно выделяя устную богослужебную стадию, раннюю письменную фиксацию, позднейшую раввинистическую переработку и вавилонскую редакцию. Таргум понимается не как буквальный перевод еврейского текста на арамейский язык, а как литургически обусловленное истолкование, соединяющее перевод, гомилию, актуализацию и элементы мидраша. На материале Осии показано, как краткие, метафорические и порой текстологически трудные пророческие выражения получают развернутое историко-богословское толкование. Особое внимание уделяется арамейским обозначениям Божественного присутствия и действия — Мемре, Шехине, служению, страху Божию, — а также усилению мессианской и эсхатологической перспективы. Там, где масоретский текст говорит о возвращении Израиля к Давиду, таргумная интерпретация прямо вводит образ Мессии, сына Давида; пророчества о восстановлении народа связываются с воскресением и вечной жизнью. Автор не отождествляет иудейскую интерпретацию с христианской, однако показывает близость их понятийного горизонта, завершая статью емкой формулой: «Как видим, от Таргума Осии до Нового Завета — один шаг». Ее следует понимать не как доказательство прямой зависимости, а как указание на общую экзегетическую среду, в которой ветхозаветные обетования раскрывались мессиански. Сильная сторона работы состоит в соединении филологической точности с богословской восприимчивостью; возможная опасность заключается лишь в том, что читатель может принять типологическое сходство за однозначную историческую генеалогию.

Статья священника Александра Зиновкина посвящена изданиям библейских комментариев Ишодада Мервского, сирийского экзегета IX века, принадлежавшего к Церкви Востока. Это одно из наиболее фундаментальных библиографических исследований сборника. Автор подробно разбирает шеститомное издание новозаветных толкований Маргарет Данлоп Гибсон, вышедшее в 1911–1916 годах, а затем серию изданий ветхозаветных комментариев, подготовленную Сезаром ван ден Эйнде в 1950–1981 годах. Рассматриваются использованные рукописи, принципы критического аппарата, особенности переводов, вопросы полноты и соотношения текстовых редакций. Значение Ишодада определяется тем, что в его труде сохранились фрагменты утраченных произведений, цитаты из «Диатессарона» Татиана, свидетельства старосирийских чтений Нового Завета и материалы широкого круга греческих, сирийских и иудейских толкований. Основным авторитетом для Ишодада оставался Феодор Мопсуестийский, однако экзегет привлекал также наследие Ефрема Сирина, Иоанна Златоуста, Хенаны Адиабенского и даже Кирилла Александрийского, осужденного в несторианской традиции. Издательская характеристика «Он не реформатор, а компилятор» становится ключом к оценке его метода, но Зиновкин убедительно показывает, что средневековая компиляция не равнозначна интеллектуальной пассивности. Ишодад отбирал, сопоставлял и иногда исправлял источники, создавая своего рода библейскую катену, предназначенную для церковного обучения. Работа будет особенно полезна специалистам, однако ее богословский потенциал раскрыт лишь частично: анализ истории изданий значительно превосходит по объему обсуждение христологии, герменевтики и экклезиального контекста комментариев.

Священник Константин Рева в статье о современном положении богослужения Сиро-Яковитской церкви предлагает систематический обзор западносирийской литургической традиции. Исследование начинается с роли Антиохии в истории раннего христианства, затем прослеживает возникновение параллельной нехалкидонской иерархии, деятельность Иакова Барадея, расцвет Сирийской церкви и распространение западносирийского обряда вплоть до Индии, где сформировалась Маланкарская традиция. Далее автор описывает устройство храма, алтарную завесу, престол, таблит как аналог антиминса, хранение мощей, облачения и степени священной иерархии. Значительное место занимают суточный круг, богослужебные книги, структура литургии, календарь и последования таинств. Сопоставление с византийским обрядом позволяет увидеть как древнее антиохийское основание, так и позднейшие александрийские, византийские и миафизитские влияния. Итоговое утверждение автора о том, что сиро-яковитская традиция является «целостным литургическим обрядом, в основе которого лежит древнее богослужение Антиохии», точно выражает главный результат исследования. Практическая ценность статьи особенно велика для литургистов и участников межцерковного диалога. Однако ее терминология иногда отражает старую конфессионально-полемическую схему: определение сирийцев как «монофизитов» и описание их истории через категорию «отпадения» недостаточно учитывают современное самопонимание Сиро-Православной церкви и результаты богословских диалогов о различии между евтихианством и миафизитством.

Немецкоязычная статья Анаит Авагян о структуре патериков в армянской рукописной традиции представляет образец строгой текстологии. Армянские переводы Vitae Patrum ценны не только как часть национальной монашеской культуры, но и как свидетели ранних редакций греческих и восточнохристианских оригиналов. Автор сопоставляет печатные издания Новой Джульфы 1641 года, Константинополя 1720–1721 годов и двухтомное венецианское издание Нерсеса Саркисяна 1855 года с рукописной традицией, насчитывающей около двухсот двадцати списков. Особое внимание уделено различию редакций, порядку житий и апофтегм, а также издательскому вмешательству Саркисяна. Выясняется, что девятнадцатиглавое собрание изречений, представленное как самостоятельная древняя редакция, в действительности было сконструировано издателем на основе другого типа текста и не подтверждается как устойчивый рукописный корпус. Теологический смысл этой работы косвенный, но существенный: она напоминает, что духовный авторитет патерика не освобождает исследователя от необходимости различать первоначальный перевод, позднейшую компиляцию и редакционное создание. Слабостью статьи для широкой аудитории является ее высокая техническая плотность; она почти не объясняет, как изменение композиции влияло на образ монашества и рецепцию аскетической антропологии.

Армине Мелконян исследует «Панегирик Святому Кресту Господню» Давида Непобедимого в контексте средневековой армянской традиции. Давид предстает не только философом, усвоившим античную логику и неоплатоническую культуру, но и церковным мыслителем, стремившимся поставить философию на служение исповеданию воплощения и искупления. Автор связывает создание панегирика с анти-несторианской полемикой эпохи католикоса Гюта и подробно рассматривает рукописную судьбу произведения и комментарии Нерсеса Шнорали, Григора Абасяна и других средневековых толкователей. Богословие Креста строится через типологическое единство Заветов: Крест уподобляется Сиону, Ноеву ковчегу, древу спасения Исаака, Моисеевым скрижалям и неопалимой купине. Связь Креста и Богородицы раскрывается через образ огня, не уничтожающего носителя: как Дева вместила Божественный огонь, так древо Креста приняло кровь воплотившегося Слова. Голгофа понимается как место погребения Адама, а Крест — как эсхатологическое знамение Второго пришествия. Мелконян показывает, что произведение Давида существовало не изолированно, а как текст, постоянно раскрывавшийся церковным комментарием и входивший в образовательную традицию. Важным достоинством статьи является демонстрация органичного союза философской культуры и библейской типологии. Вместе с тем вопросы авторства и датировки памятника остаются дискуссионными, и конфессиональное предание временами получает в исследовании большую определенность, чем позволяет современная историко-филологическая аргументация.

Наиболее глубоким литературно-богословским исследованием книги можно считать статью Бурастан Зулумян о композиции и тематике «Книги скорбных песнопений» Григора Нарекаци. Автор полемизирует с представлением о памятнике как собрании разновременных и слабо связанных молитв и выявляет продуманную трехчастную композицию девяноста пяти глав. Каждая часть вводится мотивами Слова и Книги; в ключевых главах Нарекаци обозначает повторное начало исповедания и приближение его завершения. Композиционное единство обеспечивается развитием нескольких взаимосвязанных тем: греховности и покаяния, Божественного величия и милосердия, разума и осознанной веры, сомнения, поэтического вдохновения, церковного посредничества и книги как нерукотворного духовного памятника. Особое внимание уделено символам света, колодца, кораблекрушения, животного начала и разумной человеческой природы. Поэт не только оплакивает падение, но и ведет человека от парализующего самоосуждения к волевому обращению; поэтому характерна молитва о соединении двух благодатей: «“Могу” и “хочу” — да уничтожены будут уныние и отчаяние рода грешников». Зулумян убедительно помещает произведение в духовную атмосферу Нарекского монастыря, в контекст тондракийских споров и личной истории семьи поэта, не сводя при этом универсальную исповедь к биографической травме. Статья показывает, почему «Книга» стала для армян не только литературным шедевром, но молитвенником и почти сакраментальным предметом народного благочестия. Возможность критического уточнения связана с тем, что язык современной личности, самопознания и экзистенциального выбора иногда накладывается на средневековую монашескую антропологию более уверенно, чем это оправдано историческим контекстом.

Анна Рогожина в статье «Монах или маг?» рассматривает один из самых сложных случаев взаимодействия официального христианского учения и повседневной религиозности. Богословские и агиографические источники коптского Египта резко осуждают магию как языческую и демоническую практику, однако папирусы, амулеты, фигурки и археологические находки свидетельствуют о продолжении магических ритуалов в уже христианизированной среде. Автор начинает с древнеегипетского различения между допустимой защитной и врачебной магией и вредоносным колдовством, затем прослеживает трансформацию этих практик в греко-римский и христианский периоды. В заклинаниях имена Христа, архангелов и святых соединяются с традиционными божественными именами, бессмысленными сакральными слогами, знаками-characteres, крестами и христограммами. Особый вопрос вызывает связь производителей амулетов с монастырями: некоторые тексты подписаны именами авв, а артефакты обнаруживаются в непосредственной близости от монашеских поселений. Рогожина осторожно допускает, что часть монахов могла выполнять функции ритуальных специалистов, отвечая на потребность населения в исцелении и защите. Сила исследования состоит в отказе от идеализированного описания христианизации как мгновенного исчезновения прежнего религиозного сознания. Однако заглавная альтернатива «монах или маг» несколько упрощает материал: подпись монашеским именем, место находки и использование христианской символики еще не всегда позволяют установить, кто изготовил предмет и как его понимал пользователь.

Сергей Брюн обращается к межхристианским богослужениям при дворе королей Киликийской Армении XII–XIII веков. В условиях крестовых походов армянское государство находилось на пересечении армянской, сирийской, византийской и латинской традиций, а его церемониальная культура стала пространством необычайно открытого межконфессионального взаимодействия. Автор выделяет коронации армянских монархов в Тарсе и богоявленские процессии с освящением воды, в которых могли участвовать представители разных церквей. Особенно важна фигура Нерсеса Ламбронского, защищавшего возможность освоения греческих и латинских литургических форм. Эта открытость вызывала сопротивление духовенства Великой Армении и даже способствовала временной схизме, что показывает: литургическое заимствование воспринималось не как нейтральная эстетика, а как вопрос церковной идентичности. Брюн использует армянские, сирийские и латинские свидетельства и показывает, что «политический экуменизм» Киликии был не только дипломатией, но и сакральным представлением единства христианского царства. Вместе с тем автор справедливо отличает совместную молитву и участие в процессиях от евхаристического общения. Именно это различие предохраняет исследование от романтической модернизации средневекового опыта: открытость к присутствию другого еще не означала преодоления христологических и экклезиологических границ.

Статья Максима Калинина и Александра Преображенского о месопотамской арифмологии VIII века вводит читателя в малоизученный мир восточносирийской мистики. Авторы рассматривают движение teggurta, название которого связано с евангельским образом купца, ищущего драгоценную жемчужину, и анализируют сочинения Иосифа Хаззайи, Афнимарана и их комментаторов. В отличие от обычной библейской символики чисел, арифмология этих авторов служит зашифрованным языком описания аскетического опыта. Пять означает телесные чувства, три — силы души, десять — совокупность телесных и умных органов восприятия, двенадцать и семнадцать выражают различные сочетания антропологических, нравственных и пневматологических реальностей. Числа позволяют говорить о внутреннем преображении, не сводя мистический опыт к прямым психологическим описаниям. Формула «Тремя светами ведётся ум к тому свету, который превыше всех светов» показывает, что арифметическая схема подчинена не любопытству к тайным соответствиям, а пути очищения, просвещения и созерцания. Сравнение с Максимом Исповедником помогает увидеть общие христианские основания символической антропологии, хотя авторы подчеркивают самостоятельность восточносирийской традиции. Статья названа «предварительным знакомством», и это точно определяет ее статус: она открывает ценнейший материал, но многие числовые соответствия пока реконструируются по поздним комментариям и требуют дальнейшей проверки.

Диакон Николай Шаблевский исследует полемику Ефрема Сирина с приписывавшимся Бар-Дайсану трактатом «Domnus», который сам по себе не сохранился. Содержание утраченного произведения приходится восстанавливать по опровержению, что заставляет автора постоянно учитывать возможность полемического искажения позиции противника. Ефрем начинает с нравственно-интеллектуального принципа меры: мудрость состоит не только в знании, но и в способности сказать «не знаю». Бар-Дайсан обвиняется в том, что, будучи образованным мыслителем, он неправильно понял платоническое учение о телесном и бестелесном и слишком буквально прочитал стоиков. В центре спора находятся пространство, линия, запах, звук и отношение имени к природе вещи. Ефрем доказывает, что некоторые реальности не являются телами, хотя постигаются через телесные предметы, а грамматический род имени не может определять онтологическую структуру обозначаемой вещи. Особенно интересен сам образ Ефрема: перед читателем не только поэт и толкователь Писания, но внимательный участник греческой философской дискуссии, использующий платонические источники для критики сирийского оппонента. Ограниченность статьи обусловлена источниковой ситуацией: невозможно с уверенностью отделить подлинные взгляды Бар-Дайсана от их редакции его последователями и от полемического пересказа Ефрема. Тем не менее работа убедительно разрушает представление о сирийском христианстве как интеллектуально изолированном от античной философии.

Юлия Петрова описывает коллекцию арабо-православных рукописей Института рукописи Национальной библиотеки Украины имени В. И. Вернадского. Семь единиц хранения включают Апостол, Октоих, два Часослова, Общую Минею, трактат патриарха Антиохийского Афанасия III Даббаса о покаянии и исповеди и список Бейрутской церковной летописи. Автор восстанавливает пути поступления рукописей, связанные с Киевской духовной академией, архимандритом Антонином Капустиным и академиком Агафангелом Крымским, а затем дает их кодикологические и содержательные характеристики. Особенно значимо выявление ошибочных каталогизаций и уточнение происхождения отдельных книг. Бейрутская летопись рассматривается как важный источник истории Антиохийской церкви; сопоставление киевского списка с ливанским изданием позволяет предположить общий протограф и обозначить перспективы дальнейшей текстологии. Статья демонстрирует, что история рукописи включает не только первоначальное создание, но дарение, перемещение между церковными и государственными собраниями, утраты, переописания и новые атрибуции. Это образцовая работа по сохранению источниковой базы, хотя ее богословское содержание остается имплицитным: читателю почти не объясняется, какие особенности арабоязычного православия отражают молитвенные тексты и трактат об исповеди.

Диакон Александр Занемонец посвящает исследование архимандриту Леониду Сенцову, последнему предреволюционному начальнику Русской духовной миссии в Иерусалиме. Биография героя необычна: выпускник технического училища и инженер Никольской мануфактуры после десятилетия светской службы поступил в духовную академию, принял монашество и вскоре был направлен на Святую Землю. Автор представляет Леонида достойным преемником архимандрита Антонина Капустина и подчеркивает его хозяйственную предприимчивость, храмостроительство и стратегическое видение. При нем возводились или проектировались храмы в Хевроне, Горнем и на Елеоне, приобретались участки в Магдале, Кане, Назарете и на Кармиле, развивались паломнические подворья, женские общины и русские скиты. Особенно выразительна публикация записки 1914 года, где Леонид перечисляет результаты десятилетнего служения и тем самым позволяет увидеть масштаб «Русской Палестины» накануне мировой войны. Статья ценна восстановлением почти забытой фигуры и соединением биографии с историей церковной инфраструктуры. В то же время ее тон временами близок к мемориально-апологетическому: мало обсуждаются имперско-политическая сторона русского строительства, интересы местных арабских православных, напряжение с Иерусалимским патриархатом и вопрос о том, как русское присутствие воспринималось не только его создателями, но и окружающими общинами.

Нина Семенченко продолжает палестинскую тему, но расширяет ее от институциональной истории до социальной истории русских групп. Первая часть статьи посвящена паломничеству, Русской духовной миссии, консульству, Русскому обществу пароходства и торговли и Императорскому православному палестинскому обществу. Приведенные данные показывают резкий рост паломнического движения: от нескольких сотен человек до тысяч ежегодно, причем в 1914 году русские богомольцы составляли заметную долю присутствовавших в Иерусалиме. Автор подробно описывает бытовые трудности, стоимость путешествия, размещение и деятельность ИППО по строительству подворий, больниц и организации караванов к Иордану и Синаю. Далее рассматриваются переселившиеся в Палестину русские духовные христиане и иудействующие группы, а заключительная часть посвящена нееврейским русскоязычным иммигрантам, прибывшим в Израиль в составе смешанных семей. Здесь акцент переносится на религиозно-национальную идентичность, правовой статус брака и погребения, трудовую дискриминацию и давление, связанное с прохождением гиюра. Статья поднимает серьезную тему положения нееврейского меньшинства, но именно эта часть наиболее уязвима методологически: некоторые обобщения основаны на публицистических ресурсах и единичных свидетельствах, недостаточно различаются государственное право, религиозная юрисдикция, общественные предрассудки и локальные злоупотребления. Переход от паломников имперской эпохи к постсоветским иммигрантам также создает содержательный разрыв, который требовал бы более четкой концепции «русского присутствия».

Валериан Асатиани в статье «Некоторые страницы истории христианства в Грузии» предлагает широкую панораму грузино-византийских отношений. Повествование начинается с античного образа Колхиды в мифах об аргонавтах и Медее, затем обращается к христианизации Иверии, монастырю Зарзма, грузинской ориентации на халкидонское диофизитство, переводческой деятельности и формированию национальной философской культуры. Автор подчеркивает, что восприятие Византии не уничтожило грузинской самобытности: перевод греческих отцов сопровождался собственным литературным и богословским творчеством, а Гелатская академия стала центром, соединявшим теологию, философию и светскую ученость. Рассматриваются Петр Ивер, гипотеза о его авторстве Ареопагитического корпуса, рецепция Иоанна Дамаскина, грузинский культурный расцвет времени Давида Строителя и память о последних годах Максима Исповедника в земле лазов. Материал богат, но композиционно фрагментарен, что отчасти оправдано словом «страницы» в заглавии. Более серьезный вопрос вызывает подача спорных гипотез: отождествление Псевдо-Дионисия с Петром Ивером и археологическая идентификация останков Максима Исповедника сообщаются с недостаточным обзором возражений. Кроме того, традиционное обозначение армян как «монофизитов» вновь показывает, что сравнительная история церквей требует более точного языка.

Исследование Артака Гнуни, Гайка Аветисяна и Арсена Бобохяна посвящено христианизации сакрального ландшафта Армении в свете археологии памяти. Авторы исходят из того, что религиозная память нуждается в материальных носителях и преобразует географическое пространство в «территорию памяти», располагающуюся на границе видимого и невидимого. После принятия христианства прежние сакральные места не просто уничтожались: они переосмыслялись через библейские сюжеты, церковную историю и национальную память. Топонимы связывались с Ноем, волхвами, Григорием Просветителем и Варданом Мамиконяном; область, названная в честь богини Анаит, получила церковное имя; на месте святилищ строились храмы; менгиры, вишапы и фаллические стелы превращались в хачкары посредством высечения креста. Иногда древние изваяния включались в часовни или сами становились объектами локального христианского почитания. Авторы выделяют ранний этап, связанный с государственной христианизацией, и новый подъем с XI века, когда освоение высокогорий сопровождалось обращением к древним памятникам. Вывод о стремлении народной памяти соединить традиционные представления с христианскими принципами позволяет избежать примитивной схемы полной замены язычества новой религией. Однако сама категория «христианизации» порой используется слишком широко: соседство церкви и древней стелы или поздняя легенда еще не всегда доказывают осознанную церковную программу переосмысления.

Завершающая статья Лали Хучуа и Линды Гиоргадзе рассматривает отражение церковной терминологии в грузинско-русских и русско-грузинских словарях XIX–XX веков. История лексикографии прослеживается от древних переводческих глосс и словника Ефрема Мцире к трудам Сулхан-Саба Орбелиани, Нико и Давида Чубинашвили и советским словарным изданиям. Авторы сопоставляют представленность терминов, относящихся к богослужению, духовенству, таинствам, церковным наказаниям и библейским понятиям. Наиболее полноценными признаются словари Нико Чубинашвили, где определения сопровождаются примерами употребления и цитатами Писания. В советскую эпоху церковная лексика сокращается, библейские иллюстрации исчезают, а религиозные слова нередко маркируются исключительно как архаические или устаревшие. Особенно показательно сравнение терминов «анафема» и «епитимия»: первый сохраняется, хотя меняется глубина объяснения, второй отсутствует в ряде словарей. Исследование показывает, что словарь не является нейтральным перечнем эквивалентов: он отражает культурную политику эпохи и способен либо сохранять, либо обеднять богословскую семантику. Практический вывод авторов о необходимости возвращения церковной терминологии в современные словари вполне обоснован, хотя корпус исследованных изданий и критерии оценки полноты могли быть формализованы строже.

Последовательное чтение всех статей обнаруживает несколько сквозных богословских линий. Первая связана с переводом как формой церковного предания. Таргум, сирийская экзегеза, армянские патерики, арабские богослужебные книги и грузинские словари свидетельствуют, что перевод никогда не бывает простым переносом слов: он истолковывает, актуализирует, вводит текст в новую литургическую и культурную среду. Вторая линия касается соотношения нормативного учения и исторической жизни. Формально осуждаемая магия продолжает существовать в коптской среде; межконфессиональные запреты сосуществуют с совместными процессиями; дохристианские святыни не исчезают, а получают крест и новое имя. Третья линия — взаимодействие веры и философии. Давид Непобедимый, Ефрем Сирин, Ишодад Мервский и восточносирийские мистики показывают различные способы присвоения античного интеллектуального наследия: от логической апологетики до числового языка созерцания. Наконец, целый ряд статей раскрывает материальность церковной памяти. Предание существует в рукописи, архитектуре, топониме, обряде, словаре, амулете, могиле и маршруте паломничества; утрата этих носителей означает не просто исчезновение памятников, но повреждение способности общины помнить себя.

Наибольшую пользу сборник принесет исследователям восточнохристианских традиций, преподавателям церковной истории, патрологии, литургики и библеистики, а также студентам магистратуры и аспирантуры, выбирающим тему для дальнейшей работы. Для сирологов особенно важны материалы об Ишодаде, Ефреме Сирине, западносирийском богослужении и месопотамской мистике; арменистам адресована значительная группа исследований о патериках, Давиде Непобедимом, Нарекаци, Киликийском царстве и сакральном ландшафте; историки рукописей оценят описание арабо-православной коллекции; специалисты по русскому церковному присутствию на Востоке получат ценные материалы о Палестине. Пастырям и образованным мирянам наиболее доступны статьи о богослужении Сиро-Яковитской церкви, «Книге скорбных песнопений», межхристианских церемониях и Русской духовной миссии. Однако труд нельзя назвать вводным пособием: обилие незнакомых имен, сирийских и армянских терминов, рукописных сигл, иностранных цитат и специальных дискуссий предполагает базовую историко-богословскую подготовку.

Главным достоинством книги является ее способность расширить привычную карту христианской истории. Восток предстает не периферией Византии и не экзотическим собранием «древних церквей», а пространством интенсивной интеллектуальной, литургической и художественной жизни. Авторы постоянно работают с конкретными источниками: рукописями, ранними печатными изданиями, археологическими объектами, литургическими книгами, хрониками и архивными документами. Особенно высоко следует оценить статьи, в которых узкоспециальная работа приводит к более широкому богословскому результату: анализ таргума раскрывает иудейский фон новозаветного мессианизма; исследование Нарекаци соединяет поэтику с антропологией покаяния; материальные свидетельства коптской магии корректируют идеализированные схемы христианизации; изучение армянского ландшафта показывает, как вера осваивает время и пространство. Сборник также ценен тем, что не замыкается в границах одной конфессии: православные, нехалкидонские, восточносирийские, мусульманские и светские исследовательские перспективы встречаются в одном академическом поле.

Не менее существенно, что книга показывает христианское предание как творческую, хотя и конфликтную преемственность. Ишодад не просто повторяет Феодора Мопсуестийского; армянские комментаторы не только сохраняют Давида Непобедимого, но раскрывают его текст; западносирийский обряд несет антиохийское наследие, одновременно впитывая новые влияния; древний камень в Армении становится хачкаром, не переставая быть свидетелем дохристианской эпохи. Такая перспектива освобождает понятие традиции от двух противоположных искажений: от представления о ней как о неизменном повторении и от модернистской идеи, будто всякое развитие требует разрыва с прошлым. В лучших статьях сборника сохранение и преобразование не противопоставляются, а обнаруживаются как два измерения живой исторической памяти.

Конструктивная критика прежде всего должна учитывать жанровую неоднородность издания. Рядом помещены философско-публицистическое эссе, обзор критических изданий, описание обряда, текстологическое исследование, литературоведческий анализ, археологическая типология и социально-политическая статья. Подобное разнообразие соответствует замыслу конференции, но редакционное предисловие слишком кратко и не предлагает концептуальной схемы, которая объяснила бы взаимосвязь материалов. Отсутствуют итоговое послесловие, тематический указатель, общий словарь восточнохристианских терминов и сведения о состоянии исследовательских дискуссий. Поэтому читатель должен самостоятельно устанавливать связь между экзегезой, литургикой, археологией памяти и историей русского присутствия.

На уровне отдельных исследований заметна неравномерность критической дистанции. Первый текст чрезмерно обобщает западную цивилизацию; статья о Леониде Сенцове склоняется к героизирующей биографии; социальный анализ русских в Израиле нуждается в более надежной эмпирической базе; обзор грузинского христианства недостаточно отмечает спорность некоторых атрибуций; литургическое исследование использует терминологию, способную затруднить современный православно-ориентальный диалог. В других случаях ограниченность определяется самим этапом изучения: арифмология VIII века только вводится в научный оборот, связь магических амулетов с конкретными монахами остается вероятностной, а реконструкция христианизации древних памятников не всегда позволяет отличить целенаправленную церковную практику от поздней народной легенды. Эти недостатки не обесценивают сборник; напротив, они обозначают пространство дальнейшей работы и напоминают, что изучение христианского Востока требует сочетания конфессиональной вовлеченности с максимально строгой исторической самокритикой.

В конечном счете «Актуальные вопросы изучения христианского наследия Востока» следует оценить как важный и содержательно насыщенный вклад в возрождающуюся русскую церковную ориенталистику. Его достоинство заключается не в окончательности выводов, а в открытии источников, традиций и проблем, которые слишком долго оставались за пределами общего богословского образования. Сборник учит видеть христианскую историю полицентричной: Едесса, Мерв, Нисибин, Нарек, Тарс, Сис, Александрия, Иерусалим, Эчмиадзин и Тбилиси оказываются не второстепенными географическими названиями, а местами, где формировались особые способы чтения Писания, молитвы, философского размышления и церковной памяти. При всей методологической и качественной неравномерности издание достигает главной цели: оно возвращает восточнохристианскому наследию его внутреннюю сложность и показывает, что полноценное богословское знание невозможно без внимательного отношения к языкам, рукописям, обрядам и историческому опыту тех общин, в которых древнее предание продолжает оставаться частью живой современности.