Альбрехт - Псалмы Соломона

Книга Феликса Альбрехта «Псалмы Соломона. Ветхозаветный апокриф. Греческий текст, перевод и комментарий», вышедшая на русском языке в 2025 году в серии «Современная библеистика», представляет собой не просто очередное издание малоизвестного памятника раннего иудаизма, но комплексное филологическое, историческое и богословское исследование одного из важнейших текстов эпохи Второго храма. В состав труда входят реконструированный греческий текст восемнадцати псалмов, существенно пересмотренный русский перевод, пояснительные примечания, развернутое исследование истории формирования сборника, сопоставление его богословия с Книгой Премудрости Соломоновой, библиография, указатель источников и схема рукописной традиции. Уже такая структура показывает, что Альбрехт обращается одновременно к нескольким аудиториям: он предлагает специалисту материал для текстологической работы, историку — гипотезу происхождения памятника, богослову — свидетельство о развитии представлений о праведности, воскресении и Мессии, а вдумчивому читателю — возможность услышать молитвенный голос иудаизма, непосредственно предшествовавшего возникновению христианства.

Исторический контекст, к которому принадлежит исследуемый сборник, определяется кризисом политического, культового и религиозного самосознания Иудеи в последние десятилетия до Рождества Христова и в первой половине I века по Рождестве Христовом. Это эпоха, когда Хасмонейское государство пережило внутреннее разложение, Иерусалим был захвачен Помпеем, власть перешла к Риму, династия Ирода пыталась утвердить свою легитимность, а различные иудейские группы по-разному отвечали на вопрос о том, каким образом Бог восстановит справедливость и исполнит обетования Давиду. Именно поэтому «Псалмы Соломона» нельзя понимать только как благочестивые стихотворения, подражающие канонической Псалтири. Перед нами одновременно молитва, исповедание, политическая теология, историософия и эсхатологический манифест. Главная проблема, которую пытается решить Альбрехт, состоит в определении того, когда, в какой среде и в результате каких редакционных процессов возник этот сложный корпус, почему он был связан с именем Соломона и каким образом его мессианские ожидания соотносятся с ранним христианством.

Основной метод автора является историко-филологическим, но не сводится к механическому поиску аллюзий на отдельные события. Альбрехт начинает с рукописного текста, особенностей койне, стиховой структуры и ошибок переписчиков, затем переходит к социальной и политической истории, привлекает Маккавейские книги, Иосифа Флавия, Филона Александрийского, раннехристианские свидетельства и иудейскую традицию и лишь после этого предлагает богословскую реконструкцию. Особенно существенно, что сборник рассматривается не как произведение одного автора, созданное в один момент, а как результат длительного литературного развития. Согласно гипотезе Альбрехта, древнейшее ядро связано с хасмонейской эпохой и кругом «благочестивых», после завоевания Иерусалима Помпеем оно было расширено, продолжало жить в среде, близкой к фарисейству, а окончательную форму получило в иродианскую эпоху, вероятно, при Агриппе I. Тем самым книга предлагает не только датировку отдельных мест, но целостную модель того, как молитвенная память общины приспосабливалась к сменявшим друг друга историческим катастрофам.

Предисловие Альбрехта задает чрезвычайно важный герменевтический ключ к имени Соломона. Автор объясняет псевдоэпиграфическую атрибуцию не только традиционной славой Соломона как мудреца и поэта, но и его образом царя мира, храмоздателя и правителя идеальной эпохи. Имя Соломона становилось символом утраченного порядка в периоды, когда Иерусалиму угрожали война, завоевание и утрата политической самостоятельности. Альбрехт сопоставляет обращение к Соломону у Евполема, писавшего во время Маккавейских войн, в самих «Псалмах Соломона», отразивших травму римского вторжения, и у Иосифа Флавия, пережившего разрушение Второго храма. Во всех случаях воспоминание о Соломоне выполняет не антикварную, а смыслообразующую функцию: прошлое позволяет вообразить будущее, в котором храм, народ и праведная власть вновь будут соединены. Особенно удачно здесь использование понятия ностальгии не как сентиментального сожаления, а как религиозной стратегии преодоления исторической травмы.

Существенная часть предисловия посвящена различию между палестинской и александрийской формами иудаизма. Для палестинского сознания, отраженного в «Псалмах Соломона», центральными остаются Иерусалим, храм, земля, народ и Давидова монархия. Поэтому фигура Соломона объединяет мудрость, культ и государственный порядок. Александрийская традиция чаще выдвигает на первый план Моисея, закон, Исход и универсальную философскую интерпретацию веры Израиля. Альбрехт не превращает это различие в непреодолимое противопоставление, но использует его для объяснения того, почему сборник, написанный на греческом языке, тем не менее глубоко укоренен именно в палестинской проблематике. Его греческий язык прост, близок к разговорному койне и насыщен семитизмами и библейскими оборотами, однако автор исследования не считает доказанным существование утраченного еврейского оригинала. Напротив, текст мог быть создан по-гречески людьми, мышление и молитвенный словарь которых были сформированы греческой Библией.

Текстологическая работа Альбрехта составляет одно из фундаментальных достоинств книги. Между предполагаемым временем создания псалмов и древнейшими дошедшими до нас греческими рукописями лежит около тысячелетия, поэтому редактор вынужден восстанавливать раннюю форму текста через сопоставление различных рукописных подтипов, сирийского перевода, колометрии, грамматических особенностей и характерных вмешательств переписчиков. Поздние писцы нередко исправляли нестандартные формы койне в соответствии с аттической нормой, неверно разделяли предложения или сглаживали непонятные места. Альбрехт стремится возвратиться от такого нормализованного текста к более раннему языковому слою. Благодаря этому греческая половина издания не является декоративным приложением к переводу: именно она служит основанием исторических и богословских выводов. Помещенная в конце стемма рукописей наглядно показывает, что перед читателем — итог сложной реконструкции, а не простое воспроизведение одной поздней рукописи.

Первый псалом выполняет функцию пролога ко всему сборнику. Говорящий, олицетворяющий Иерусалим или общину его жителей, вспоминает прежнее благополучие, многочисленность детей и богатство, но постепенно обнаруживает, что внешнее процветание сопровождалось гордостью и скрытым беззаконием. Катастрофа оказывается не необъяснимым поражением избранного народа, а раскрытием давно совершавшегося внутреннего отступления. Уже здесь формируется ключевой принцип сборника: суд начинается не с язычников, а с самой общины завета. Второй псалом конкретизирует историческую драму, изображая захват Иерусалима, осквернение святилища и торжество чужеземного властителя, в котором узнается Помпей. Однако политическое поражение истолковывается как действие Божьего суда, потому что жители города сами осквернили святое место. Богословская формула «Бог — Судия праведный и не взирает на лицо» исключает национальное самооправдание: принадлежность к Израилю не отменяет ответственности. Вместе с тем Помпей, превознесшийся как владыка моря и земли, также подвергается суду и погибает в Египте. Бог использует империю как орудие наказания, но не передает ей Своего верховного суверенитета.

Третий псалом переносит внимание с судьбы Иерусалима на духовный облик праведного человека. Праведность здесь не означает безгрешности: праведник может оступиться, но принимает обличение, оправдывает Бога, ожидает Его действия и очищает себя постом и смирением. Грешник, напротив, не обращает падение в покаяние, а проклинает жизнь, накапливает преступления и умирает без надежды. В завершении псалма звучит одно из наиболее ясных раннеиудейских исповеданий эсхатологической жизни: «Боящиеся же Господа восстанут к жизни вечной». Для Альбрехта этот текст имеет принципиальное значение как свидетельство богословия, близкого фарисейской вере в воскресение. Четвертый псалом направлен против «человекоугодников», находящихся внутри собрания благочестивых. Они многословны, притязают на роль толкователей и судей, но тайно разрушают семьи и предаются пороку. Резкость обличения свидетельствует о внутриобщинном конфликте: опаснейшим врагом признается не внешний язычник, а религиозный лицемер, соединяющий авторитет учителя с нравственным разложением.

Пятый псалом раскрывает провиденциальную сторону богословия сборника. Бог питает человека, животных и растения, дает бедному необходимое и превосходит человеческих благотворителей, чья щедрость обычно ограничена, отсрочена и сопровождается ропотом. Однако молитва не просит о безграничном богатстве. Напротив, в ней формулируется этика достаточности: «Блажен, кого помнит Бог, давая ему достаток умеренный». Избыток понимается как духовное испытание, способное породить грех, тогда как умеренность позволяет соединить благодарение, праведность и свободу от зависти. Шестой псалом продолжает тему доверия к провидению. Человек, чье сердце готово призвать имя Господа, обретает руководство в повседневной деятельности, не остается пленником ночных страхов и молится не только за себя, но и за весь дом. Спасение предстает здесь не исключительно будущим событием, а жизнью под постоянным вниманием Бога.

Седьмой псалом является коллективной молитвой обращения. Общину пугает возможность того, что язычники растопчут наследие и осквернят святилище, однако она предпочитает быть наказанной Богом, а не преданной чужеземному уничтожению. Образ ярма и бича наставления показывает, что страдание может быть воспринято как педагогическое действие Завета. Бог не отвергает Израиль окончательно, потому что Его имя призвано над народом; поэтому исповедание вины не уничтожает надежды. Восьмой псалом возвращается к завоеванию Иерусалима и дает более развернутое описание его нравственной предыстории. Поначалу вторгшаяся армия может показаться носителем праведности, но постепенно обнаруживается вся трагическая двусмысленность события. Израиль заслуживает суда за тайные сексуальные преступления, культовое осквернение и неправду руководителей, однако победитель входит в город как будто отец, а затем совершает убийства, пленение и разорение. Альбрехт убедительно показывает, что поэт одновременно оправдывает Бога и отказывается оправдывать насилие империи. История не делится на безусловно святую нацию и безусловно демонического врага: Бог судит обе стороны, хотя и различным образом.

Девятый псалом соединяет исповедание Божьего всеведения с чрезвычайно сильным утверждением человеческой ответственности: «Дела наши в выборе и власти души нашей». При всей вере в провидение автор псалма не растворяет нравственный поступок в предопределении. Человек своими руками творит праведное или неправедное, собирает сокровище жизни либо становится виновником гибели собственной души. Покаяние способно восстановить нарушенное отношение к Богу, а избрание Авраама и Завет остаются основанием надежды, не превращаясь в автоматическую гарантию безопасности. Десятый псалом развивает мысль о наказании как милости. Блаженным называется не тот, кто никогда не испытывает скорби, а тот, кого Бог вспоминает, исправляет и очищает. Принятие дисциплины возвращает человека к трезвению, а общинное прославление становится ответом на восстановительную, а не только карательную праведность Бога.

Одиннадцатый псалом является гимном возвращения рассеянного Израиля. Иерусалиму повелевается встать на высоте и увидеть детей, собираемых с востока, запада, севера и островов. Горы понижаются, деревья дают тень, а сама земля как будто участвует в новом исходе. Язык пророка Исаии и книги Варуха превращается в литургию надежды: восстановление города будет восстановлением славы и святости Божьего имени. Двенадцатый псалом сосредоточен на грехах языка. Ложь, клевета и двусмысленная речь уподоблены огню, распространяющемуся по домам. Автор просит удалить из общины лживые уста и сохранить миролюбивого человека. Политическая катастрофа тем самым вновь связывается с повседневной этикой: разрушение народа начинается не только с действий царей и армий, но с речи, уничтожающей доверие между людьми.

Тринадцатый псалом предлагает утешение праведным перед лицом меча, голода и смерти. Благочестивый боится погибнуть вместе с грешниками, однако псалом проводит различие между окончательным падением беззаконного и очищающей дисциплиной праведника. Бог наставляет последнего как возлюбленного первенца и через испытание искупает совершенные по неведению грехи. Четырнадцатый псалом выражает ту же антитезу с помощью образов сада и дерева жизни. Любящие закон укоренены в Боге, подобно деревьям, которым не угрожает окончательное увядание; грешники же направляются к тьме и исчезновению памяти. Здесь особенно заметно, что закон понимается не как безличный кодекс, а как пространство жизни, верности и принадлежности к Божьему наследию.

Пятнадцатый псалом соединяет благодарение с картиной окончательного суда. На праведных и грешниках появляются различные знаки: один становится знаком спасения, другой — уничтожения. Меч, голод и смерть, преследующие беззаконников, не имеют последней власти над боящимися Бога. Эсхатология сборника сохраняет конкретность исторической беды, но превосходит ее: окончательное различение праведного и грешника не исчерпывается исходом одной войны. Шестнадцатый псалом является одним из наиболее психологически глубоких текстов корпуса. Молящийся признается, что почти заснул духовной смертью и приблизился к вратам преисподней, пока Бог не пробудил его, словно всадник коня уколом. Далее следуют просьбы об освобождении от нечистого желания, злой речи, гнева, ропота и уныния. На фоне национальных и мессианских ожиданий этот псалом напоминает, что восстановление Израиля невозможно без внутреннего обращения отдельного человека.

Семнадцатый псалом образует смысловую и богословскую вершину сборника. Его исходной предпосылкой является вера в вечное царствование Бога и нерушимость обетования Давиду. Современные правители заняли престол незаконно, разорили страну, рассеяли народ и превратили власть в средство собственной гордости. Поэтому молитва обращена к Богу с просьбой: «Призри, Господи, и восставь им царя их, сына Давидова». Ожидаемый Мессия должен очистить Иерусалим, удалить неправедных правителей, сокрушить гордыню грешников, собрать святой народ и судить колена Израиля. Его власть описывается посредством суровых библейских образов железного жезла и разбитого сосуда, однако решающим оружием оказывается слово. Он не уповает на коней, луки, золото и военную численность, но действует мудростью, праведностью и силой Святого Духа. Особенно значительна формула «царь их — Господь-Помазанник», которую Альбрехт защищает как исходное чтение, не соглашаясь с попытками заменить ее более привычным выражением «Помазанник Господа».

Вторая половина семнадцатого псалма не позволяет свести мессианскую программу к национальной мести. Народы подчиняются царю, но одновременно приходят с концов земли, приводя рассеянных сынов Израиля и созерцая Божью славу. Мессия ведет народ в равенстве, не допускает угнетения внутри паствы, различает колена освященного народа и произносит слова, очищенные подобно драгоценному золоту. Перед нами идеал царя, соединяющего Давидову силу и Соломонову мудрость. Именно поэтому имя Соломона оказывается богословски значимым для всего сборника: будущий сын Давида должен не просто победить врагов, но восстановить мир, суд и разумный порядок, утраченные при нечестивых правителях.

Восемнадцатый псалом завершает книгу молитвой о творении, Израиле и дне явления Мессии. Бог дисциплинирует народ как Отец, очищает его и готовит к царству Помазанника. Блаженным называется поколение, которое будет жить под властью Мессии, наставляемого мудростью, Духом, праведностью и силой. Последние стихи переходят к космическому славословию: солнце, луна и звезды совершают установленные движения и не отступают от назначенного пути. Это завершение важно для понимания всего корпуса. Праведная человеческая жизнь, восстановленный Израиль и мессианское царство включаются в универсальный порядок творения. Грех есть нарушение меры и пути, а спасение — возвращение каждого существа к определенному Богом месту.

После текста псалмов Альбрехт предлагает пространное исследование истории их формирования. На первой стадии он помещает ядро сборника в хасмонейскую эпоху, когда сопротивление эллинистическому насилию вызвало одновременно национальное возрождение и напряженную дискуссию о природе законной власти. Особое внимание уделяется Евполему и его интересу к Соломону как строителю храма и великому царю. Для иудеев, переживавших войну, фигура мирного и мудрого монарха становилась символом желательной целостности. При этом Альбрехт не утверждает, что уже древнейшие части сборника содержали завершенную программу Давидова Мессии. Скорее они сформировали язык благочестия, праведного суда и храмовой идентичности, который позднейшие редакторы наполнили новым политическим содержанием.

Обозначение «благочестивые» автор связывает с хасидами, известными по Маккавейским книгам, но избегает полного отождествления всех носителей этого имени с единой организацией. Оно указывает на традицию ревности к закону и дистанцирования от оскверненной власти. В дальнейшем сборник, по мнению Альбрехта, был принят кругами, близкими к фарисеям. В пользу этого говорят акцент на праведности, воскресении, воздаянии, свободном нравственном выборе, промыслительном управлении историей и строгости исполнения закона. Автор возвращается к старой гипотезе Юлиуса Велльгаузена о фарисейском происхождении псалмов, однако не восстанавливает ее в прежней однозначной форме. «Фарисейское» определяется не одним словом или догматом, а совокупностью признаков, причем сам Альбрехт признает многослойность и недостаточность наших источников о фарисействе.

Отдельный раздел приложения суммирует богословие памятника. Его центральной категорией является праведность, относящаяся прежде всего к Самому Богу, а затем к человеку, общине и Мессии. Бог праведен в суде над Израилем, в наказании языческих царей, в очищении кающегося и в будущем воскресении. Праведник отличается от грешника не отсутствием всякой вины, а готовностью принять исправление, исповедать справедливость Бога и надеяться на милость. Такое понимание предохраняет сборник как от национальной самоправедности, так и от безнадежного морализма. Одновременно противопоставление праведных и неправедных иногда становится настолько резким, что возникает опасность почти замкнутой двухчастной антропологии, где внутренняя сложность человека уступает место эсхатологическому разделению.

Наиболее оригинальная часть исторической реконструкции относится к эпохе Ирода. Альбрехт показывает, что Ирод Великий пытался легитимировать власть через брак с Хасмонейкой Мариамной, контроль над священством, грандиозную перестройку храма и сознательное подражание библейской царской традиции. В расширении территории, строительной деятельности, богатстве, поддержке учености и провозглашении мира могли усматриваться черты нового Соломона. Иродовский двор был связан с Николаем Дамасским и эллинистической культурой, поэтому образ царя-покровителя мудрости имел не только пропагандистское, но и институциональное основание. «Псалмы Соломона», согласно Альбрехту, отвечают на такую политическую символику отрицанием легитимности чуждого Давидову роду властителя. Мессианская молитва становится контрпрограммой: истинный сын Давида будет обладать теми качествами, которые Ирод присваивал себе, но осуществит их без беззакония и насилия над народом.

Особенно смелой является гипотеза о заключительной редакции при Агриппе I в 41–44 годах. Альбрехт связывает ее с временным восстановлением единого иудейского царства, благожелательным отношением Агриппы к храму и фарисейским кругам и новым обострением мессианских ожиданий. В такой перспективе псалмы отражают не только память о Помпее и протест против Ирода Великого, но продолжавшуюся дискуссию о том, может ли иродианский правитель считаться законным наследником библейской монархии. Автор предполагает, что окончательное объединение малых сборников произошло незадолго до середины I века, а архетип сохранившейся текстовой традиции возник около 50 года. Эта датировка делает памятник почти современным земному служению Иисуса и первоначальной христианской проповеди.

Сопоставление с Новым Заветом проводится осторожнее, чем можно было бы ожидать от книги, изданной для богословской аудитории. Альбрехт не объявляет семнадцатый псалом прямым пророчеством об Иисусе, но показывает общий язык Давидова мессианства. Формула «Господь-Помазанник» особенно сближает текст с Лк 2:11, где Иисус назван Христом Господом. Возможность взаимного влияния иудейских и раннехристианских кругов автор не исключает, однако первостепенной задачей остается реконструкция иудейского смысла. Это методологически правильно: ценность «Псалмов Соломона» состоит не только в том, что они помогают объяснить отдельные новозаветные выражения, но и в том, что позволяют увидеть многообразие мессианских ожиданий, среди которых возникло христианское исповедание.

Второе приложение сопоставляет сборник с Книгой Премудрости Соломоновой. Несмотря на различие географического и литературного происхождения, оба произведения объединяют авторитет Соломона, противопоставление праведного и нечестивого, надежда на жизнь после смерти и вера в Божье провидение. Альбрехт допускает фарисейское влияние и на александрийскую Книгу Премудрости, а затем связывает этот общий горизонт с фарисейским образованием апостола Павла. Дополнительным материалом служат иудейские надгробные надписи из Египта, свидетельствующие о надежде души следовать за благочестивыми и об уповании на милость после смерти. В завершении автор обращает внимание на космологические финалы обоих сочинений и на возможные стоические отзвуки в представлении о гармоничном, промыслительно управляемом мире. Это не означает растворения иудейской веры в греческой философии: скорее Альбрехт показывает, что различные течения иудаизма дышали интеллектуальным воздухом эллинистической эпохи и могли творчески усваивать его язык.

Наибольшую пользу труд принесет специалистам по Септуагинте, межзаветной литературе, истории иудаизма Второго храма и происхождению раннехристианского богословия. Для студентов магистратуры и аспирантов книга может служить образцом соединения текстологии, истории и экзегезы. Преподаватели получат надежный материал для курсов по апокрифам, мессианству, фарисейству и новозаветному фону. Священнослужителям исследование поможет точнее говорить о том, что означали титулы «сын Давида», «Помазанник» и «Господь» для современников Иисуса, а также избежать упрощенного изображения иудаизма как религии внешней законнической праведности. Образованный мирянин также найдет здесь глубокий материал, но должен быть готов к техническим рассуждениям о рукописях, греческой грамматике и дискуссионных датировках. Это не вводный популярный комментарий и не книга для быстрого назидательного чтения.

Высшая заслуга Альбрехта состоит в том, что он возвращает «Псалмам Соломона» самостоятельное богословское достоинство. Памятник не используется лишь как склад параллелей к Евангелиям или как иллюстрация заранее известной схемы развития мессианства. Автор дает читателю услышать его собственные напряжения: суд над избранным народом и сохранение избрания, свободный выбор и промыслительное управление, национальную надежду и универсальный Божий суверенитет, суровое воздаяние и очищающую милость, воинственные образы Мессии и его власть через слово, мудрость и Дух. Русско-греческое издание особенно ценно тем, что позволяет проверить перевод и увидеть, насколько богословский вывод зависит от конкретного чтения текста.

Не менее высоко следует оценить способность Альбрехта соединять микроанализ и крупную историческую панораму. Грамматическая форма, расположение строки или вариант рукописи способны привести его к переоценке целого мессианского титула, тогда как политическая деятельность Ирода или Агриппы помогает поставить отдельную молитву в конкретный контекст. Образ Соломона убедительно раскрывается как точка пересечения храмовой памяти, царской легитимности, мудрости, мира и мессианской надежды. Такой подход объясняет не только заглавие сборника, но и внутреннее единство материала, который на первый взгляд выглядит собранием разнородных молитв.

Вместе с тем критическая оценка книги должна учитывать гипотетический характер ее наиболее оригинальных построений. Трехступенчатая модель формирования сборника обладает большой объяснительной силой, но далеко не каждый ее элемент одинаково надежен. Связь отдельных псалмов с Помпеем подтверждается достаточно прозрачными историческими деталями, тогда как отнесение окончательной редакции к царствованию Агриппы I зависит от совокупности косвенных аргументов. Поэтические образы легко приобретают в такой реконструкции слишком точных референтов, а литературная последовательность начинает выглядеть почти как зашифрованная политическая хроника. Альбрехт обычно оговаривает вероятностный характер выводов, однако общая связность его повествования порой заставляет читателя забыть, где заканчивается текстовое свидетельство и начинается историческая модель.

Подобная осторожность необходима и при фарисейской атрибуции. Вера в воскресение, акцент на праведности и строгости закона действительно сближают сборник с тем, что известно о фарисеях, но эти идеи не обязательно принадлежали исключительно одной группе. Термины «благочестивые» и «праведные» могут обозначать как определенный религиозный круг, так и идеальную общину верных вообще. Кроме того, основные сведения о фарисействе поступают из источников, созданных в различных целях и нередко после описываемых событий. Сам Альбрехт хорошо понимает эту проблему, но некоторые выводы приложения были бы убедительнее при более развернутом сопоставлении альтернативных социальных локализаций текста.

С богословской точки зрения труд несколько уступает собственной филологической и исторической мощи. Праведность, воскресение и мессианство рассмотрены обстоятельно, однако темы Завета, жертвы, храма, коллективной вины, пола, телесности, насилия и проклятия могли бы получить более систематическое осмысление. Особенно важен вопрос о соотношении мессианского насилия семнадцатого псалма с евангельским образом Мессии, проходящего через отвержение, крест и воскресение. Лексическое сближение формулы «Господь-Помазанник» с Лукой богословски значимо, но не должно заслонять существенного различия нарративов: царь «Псалмов Соломона» очищает Иерусалим и сокрушает противников, тогда как новозаветный Христос сначала принимает страдание и побеждает смерть через собственную жертву. Книга дает богатейший материал для такого сопоставления, но преимущественно оставляет его дальнейшему исследователю.

Можно также отметить, что Альбрехта больше интересует история возникновения, чем окончательная литературная форма сборника. Риторическое развитие от потрясения и исповедания вины к надежде на Мессию, чередование индивидуальных и общинных голосов, литургическая функция повторяющихся формул и эмоциональная динамика молитв рассматриваются менее подробно, чем редакционные слои и политические аллюзии. В результате читатель получает превосходную историю текста, но не вполне исчерпывающую поэтику книги как завершенного молитвенного целого. Краткие примечания к переводу чаще объясняют разночтения и грамматику, чем предлагают духовно-богословскую экзегезу конкретных стихов. Для научного издания это оправданно, но пастырская аудитория может ожидать более развернутого толкования.

Несмотря на эти возражения, труд Феликса Альбрехта следует признать выдающимся вкладом в русскоязычное изучение раннеиудейской литературы. Он показывает, что пространство между последними книгами Ветхого Завета и новозаветными писаниями не было исторической и богословской пустотой. В нем происходила напряженная работа памяти и надежды, осмыслялись поражение, вина и избрание, формировались представления о воскресении и окончательном суде, заново прочитывались обетования Давиду и искался язык для будущего царства Бога. «Псалмы Соломона» свидетельствуют о религиозном мире, в котором уже отчетливо слышны вопросы Нового Завета, но еще не дан христианский ответ на них. Именно поэтому книга Альбрехта ценна не только как публикация апокрифа, но как приглашение увидеть раннее христианство внутри живой, многообразной и трагически напряженной истории Израиля. Она помогает понять, что мессианская вера возникла не из отвлеченной спекуляции, а из молитвы народа, переживавшего суд и унижение, признававшего собственную вину и все же продолжавшего ждать царя, который восстановит праведность, соберет рассеянных и приведет человеческий мир в согласие с установленным Богом порядком творения.