Александер - Уайт - Наука и религия

Книга Дэниса Александера и Роберта Уайта «Наука и религия: друзья или враги? Христианский взгляд на последние научные достижения» принадлежит к тому редкому типу христианской апологетико-этической литературы, где вопрос о науке не сводится ни к обороне Библии от научного знания, ни к поспешному приспособлению веры к очередной интеллектуальной моде. Перед нами труд двух профессиональных ученых-христиан, биолога и геофизика, которые пишут не как внешние наблюдатели, а как люди, живущие одновременно внутри академической науки и внутри христианского исповедания. Русское издание вышло в Санкт-Петербурге в издательстве «Шандал» в 2009 году в серии «Интеллектуальное христианство»; оригинал был опубликован на английском языке под названием Beyond Belief в 2004 году. Уже сама библиографическая и жанровая позиция книги важна: это не узкая монография по философии науки, не учебник по биоэтике и не популярная полемика против атеизма, а широкий вводный разговор о том, как христианское мировоззрение может осмысленно, честно и ответственно существовать в мире современной науки и техники.

Исторический контекст книги определяется двумя параллельными кризисами. С одной стороны, в западной культуре долго поддерживался миф о неизбежной войне между наукой и религией, будто научное знание по самой своей природе вытесняет веру, а религиозное сознание живет только там, где еще сохраняется незнание. С другой стороны, конец XX и начало XXI века показали, что сама наука, достигшая необычайной силы в области генетики, медицины, энергетики, информационных технологий и климатического моделирования, не способна собственными методами ответить на вопрос, что именно человеку позволено делать с этой силой. Авторы начинают именно с этого парадокса: чем успешнее наука объясняет материальные процессы, тем настойчивее возникает необходимость нравственного, антропологического и богословского осмысления ее применения. В предисловии они формулируют это чрезвычайно точно, говоря о «нравственных вопросах, которые сама наука решать совершенно неспособна». Эта мысль задает весь нерв книги. Александер и Уайт не пытаются унизить науку, чтобы освободить место для религии, и не пытаются растворить христианство в научной картине мира. Их метод иной: они различают уровни объяснения, защищают реальность и познаваемость мира, критикуют как сциентистский редукционизм, так и религиозное невежество, а затем показывают, что христианское учение о творении, промысле, грехе, достоинстве человека и ответственности перед Богом создает не помеху научному труду, а глубокую богословскую рамку для него.

Первая часть книги посвящена фундаментальному вопросу о том, что такое наука и что такое религиозное знание. В первой главе авторы начинают с определения науки, причем делают это исторически и методологически аккуратно. Они напоминают, что современная наука в привычном нам смысле, с научными обществами, профессиональными журналами, лабораториями и дисциплинарными стандартами, возникла не в античности, а в Новое время; даже слово «ученый» появилось сравнительно поздно и было предложено Уильямом Уэвеллом, англиканским священником и мыслителем. Эта деталь важна не как любопытный исторический анекдот, а как скрытая полемика с тезисом о врожденной враждебности науки и христианства: сама институциональная история науки теснее связана с христианской интеллектуальной культурой, чем предполагает популярный миф. Авторы дают рабочее определение: «Наука — это система упорядоченных знаний», описывающая свойства и взаимодействия материальных составляющих вселенной. В этом определении особенно важны два элемента. Во-первых, наука является не частной интуицией гения, а коллективной, дисциплинированной, проверяемой практикой сообщества. Во-вторых, она имеет дело именно с материальными составляющими мира, а потому ее компетенция реальна, но не безгранична. Наука прекрасно отвечает на вопросы о воспроизводимых явлениях, причинных связях, количественных соотношениях и эмпирически проверяемых гипотезах, но она не может сама по себе решить, какова конечная цель человеческой жизни, почему зло является злом, как следует распределять ресурсы, где проходит граница допустимого вмешательства в человеческую природу и что значит достоинство личности.

В этой же главе авторы вводят одно из ключевых различений всей книги: наука и техника не тождественны. Научное открытие может рождаться из стремления к истине, но техническое применение открытия часто направляется экономическими, политическими, военными и потребительскими интересами. Именно здесь христианская вера, по мысли Александера и Уайта, становится общественно значимой. Если современная медицина способна продлевать жизнь человека с помощью сложной аппаратуры, необходимо спрашивать не только о технической возможности, но и о достоинстве умирающего, смысле страдания, границах медицинской власти и надежде на вечность. Если атомная энергетика или генетическая инженерия возможны, это еще не означает, что любое их применение нравственно допустимо. Тем самым первая глава разрушает простую схему, в которой наука якобы занимается истиной, а религия — частными чувствами. Наука занимается важнейшим пластом истины о материальном мире, но сама постановка вопроса о человеческом благе, справедливости и конечном смысле требует более широкой мировоззренческой рамки. Авторы поэтому критикуют не науку, а сциентизм, то есть философскую претензию, будто только научное знание является подлинным знанием. Эта претензия, как они верно замечают, сама не является научным выводом, а представляет собой метафизическое убеждение.

Во второй главе Александер и Уайт переходят к сопоставлению научного и религиозного знания. Они избегают грубой формулы, будто наука отвечает только на вопрос «как», а религия только на вопрос «почему», поскольку в реальной интеллектуальной жизни граница сложнее, но все же эта схема помогает им показать различие типов объяснения. Наука может объяснить биологическую функцию глаза, эволюционную историю живых организмов или физическую структуру космоса; христианская вера спрашивает о том, почему существует нечто, а не ничто, каков смысл разумной жизни, почему человек способен к истине, любви, красоте и молитве. Особенно ценно, что авторы не представляют веру как произвольный скачок вопреки разуму. Для них вера включает доверие, личную вовлеченность и послушание Богу, но она не исключает рациональной оценки свидетельств. Поэтому они пишут: «Обретение веры — это не прыжок в темноту». Это одна из центральных апологетических формул книги. Христианин верит не потому, что отверг мышление, а потому, что видит в христианском откровении наилучшее объяснение совокупного опыта: существования упорядоченного мира, нравственного закона, красоты, зла, молитвы, исторического свидетельства о воскресении Христа и живой церковной традиции.

Здесь авторы вводят понятие критического реализма. Они признают, что ни ученый, ни богослов не имеют доступа к реальности вне интерпретации, языка, традиции и предварительных убеждений. Наука развивается через гипотезы, модели, парадигмы, пересмотры и уточнения; религиозное знание также требует толкования, общинного опыта, исторической памяти и духовной дисциплины. Но из этого не следует радикальный релятивизм. И наука, и христианская вера исходят из того, что реальность не создается нашим сознанием, а открывается нам, пусть и неполно, через ответственный процесс познания. Эта позиция позволяет авторам одновременно отвергнуть наивный позитивизм и постмодернистскую мысль, будто истина является всего лишь продуктом дискурса или власти. Для богословского клуба это место особенно важно, потому что оно показывает: христианская апологетика не обязана защищать упрощенное представление о знании. Напротив, зрелая вера может принять сложность познания, не отказываясь от убеждения, что Бог сотворил реальный мир и что человек действительно способен этот мир познавать.

Третья глава посвящена вопросу, дискредитирована ли наука. Здесь авторы обращают внимание на то, что современное недоверие к науке возникло не на пустом месте. Научно-технический прогресс обещал освобождение от болезней, голода, невежества и материальной нужды, но XX век принес мировые войны, ядерное оружие, экологические катастрофы, технократическое управление и новые формы неравенства. Александер и Уайт не обвиняют в этом саму науку как познание Божьего мира; они подчеркивают, что разрушительные последствия часто связаны с человеческим грехом, политической волей, жаждой власти и экономической выгодой. Это важный богословский ход. Он не позволяет сделать из науки демоническую силу, но и не позволяет романтически оправдать всякий прогресс. Христианское понимание греха дает более трезвую антропологию, чем просветительская вера в автоматическое нравственное улучшение человечества через образование и технологии. Наука может дать антибиотики, но может дать и бактериологическое оружие; может создать средства связи, но может служить манипуляции; может повысить урожайность, но может усилить зависимость бедных стран от богатых корпораций. Поэтому авторы видят главную опасность не в самой научной рациональности, а в соединении знания с падшей человеческой волей.

Однако третья глава не превращается в антисциентистскую проповедь. Напротив, авторы с тревогой говорят о научной неграмотности общества. В демократическом мире, где решения о генетически модифицированных продуктах, клонировании, энергетике, климате и медицине принимаются не только экспертами, но и гражданами, невежество становится нравственной проблемой. Христианин, желающий участвовать в общественной дискуссии, не имеет права говорить о науке карикатурно. Он должен знать факты, понимать метод, отличать науку от ее идеологических интерпретаций. В этом смысле книга сама является упражнением в интеллектуальной добродетели: авторы требуют от верующего не только благочестивого намерения, но и дисциплины ума. Они также показывают, что наука не является холодной механической процедурой. Научное открытие требует воображения, интуиции, эстетического чувства, личной настойчивости и готовности пересматривать свои предположения. Этот образ науки близок христианскому пониманию творчества: человеческий разум не просто регистрирует данные, а деятельно участвует в раскрытии созданного Богом порядка.

Четвертая глава ставит симметричный вопрос: дискредитирована ли религия. Здесь Александер и Уайт вступают в полемику с теми философскими построениями, которые пытаются присвоить науку в пользу атеистического материализма. Они не отрицают, что многие ученые являются неверующими и что некоторые научные открытия использовались как аргументы против религии. Но они последовательно показывают, что переход от научного объяснения механизма к отрицанию Бога является логической ошибкой. Если мы можем объяснить химический состав краски и физику света, это не отменяет художественного замысла Ван Гога; если мы можем описать биологические механизмы наследственности, это не отменяет вопроса о Творце и смысле жизни. Авторы резко критикуют редукционизм, который сводит личность, любовь, нравственность и религию к «всего лишь» физико-химическим процессам. Методологический редукционизм необходим науке: исследователь действительно разбирает сложное явление на составляющие. Но онтологический редукционизм, утверждающий, что высшие уровни реальности на самом деле не существуют, является уже не научной процедурой, а философской догмой.

Особую ценность в четвертой главе представляет критика «Бога пробелов». Авторы решительно отвергают apologetic strategy, при которой Бога помещают в те места, где наука пока не имеет объяснения. Такая стратегия опасна и богословски, и интеллектуально. Если Бог нужен только для заполнения лакун, то каждое новое открытие как будто уменьшает пространство Божьего действия. Александер и Уайт формулируют эту мысль с редкой ясностью: «Пробелы в нашем научном знании — это не довод в пользу существования Бога». Для них Бог не является дополнительным механизмом внутри мира, который конкурирует с естественными причинами. Бог является Творцом и Вседержителем всего мира, включая те процессы, которые наука объясняет успешно. Поэтому научное объяснение не вытесняет Бога, а описывает устойчивый порядок Его творческого действия. Это сильная богословская позиция, близкая классическому христианскому теизму, где первичная причинность Бога не отменяет вторичных причин, а делает их возможными. Именно здесь книга достигает своего догматического центра: конфликт между Богом и научным объяснением возникает только тогда, когда Бога ошибочно помещают на один уровень с природными факторами.

Пятая глава показывает положительную модель взаимодействия науки и религии. Авторы отвергают как модель войны, так и слишком прямолинейную модель согласования, при которой каждая библейская фраза должна иметь немедленную научную корреляцию. Их предпочтение — модель взаимодополнительности, но не в слабом смысле двух изолированных сфер, где наука говорит о фактах, а вера о чувствах. Речь идет о разных, но взаимно значимых картах одной реальности. Христианское учение о творении дает основание верить, что материальный мир реален, благ, упорядочен и достоин исследования. Учение о человеке как образе Божьем объясняет, почему человек призван не только пользоваться миром, но и ответственно управлять им. Учение о грехе предостерегает от наивного доверия к технической силе. Учение об искуплении возвращает человеку призвание заботиться о творении, а не господствовать над ним как хищник. В этой главе особенно убедительно звучит мысль, что изучение мира может быть формой поклонения. Научное исследование, если оно совершается в смирении, честности и благодарности, становится не соперником молитвы, а одним из способов восхищения Творцом.

Важная богословская линия пятой главы связана с доверием к Библии. Авторы не требуют читать Писание как современный научный отчет. Напротив, они предупреждают против анахронизма, при котором древний богодухновенный текст превращается в учебник физики, геологии или биологии. Это не означает ослабления библейского авторитета. Скорее, это означает уважение к жанру, цели и богословскому намерению Писания. Библия учит, кто сотворил мир, зачем он существует, каково место человека перед Богом, что такое грех, суд, благодать и надежда; она не ставит своей задачей описывать лабораторные механизмы природных процессов. Такая герменевтика важна для современного церковного читателя, потому что она сохраняет исповедальную серьезность Библии и одновременно освобождает христианина от необходимости защищать не библейское учение как таковое, а поздние культурные схемы его прочтения. Авторы при этом не выступают за бесконтрольную свободу науки. Они ясно говорят о нравственных границах эксперимента, о недопустимости обращения с человеком как с материалом, о необходимости общественного контроля и о том, что исследовательская свобода не является абсолютной.

Шестая глава, посвященная творению и эволюции, является одной из наиболее богословски напряженных частей книги. Александер и Уайт подробно объясняют, почему слово «эволюция» нельзя отождествлять с атеистической философией, а слово «творение» нельзя сводить к одной конкретной научной модели происхождения видов. Они показывают исторические причины конфликта, особенно американский антимодернистский контекст, реакцию на социальный дарвинизм, страх перед моральным разложением и деятельность молодых земных креационистов. Но главная мысль авторов состоит в том, что биологическая эволюция как теория изменения популяций, наследственности, мутаций, естественного отбора и общего происхождения организмов не является богословским отрицанием творения. Они пишут: «Доктрина творения ни в каком отношении не является соперницей» биологической теории эволюции. Эта фраза выражает ключевой тезис главы. Творение отвечает на вопрос о зависимости всего сущего от Бога, а эволюционная биология описывает один из возможных механизмов, через который Бог в Своем промысле созидает биологическое разнообразие.

Эта позиция, конечно, будет спорной для части церковной аудитории, но авторы излагают ее честно и богословски последовательно. Они не пытаются скрыть случайность, страдание, смерть и длительность природной истории, но показывают, что случайность в научном описании не равна бесцельности в богословском смысле. Человек может воспринимать множество событий как статистически случайные, не имея доступа к полноте Божьего промысла. В качестве аналогии авторы используют обычное человеческое зачатие: с биологической точки зрения оно зависит от множества контингентных факторов, но христианин не считает поэтому собственную личность бессмысленным продуктом хаоса. Особенно сильна в этой главе критика «разумного замысла» в форме новой версии аргумента от пробелов. Александер и Уайт считают богословски опасной идею, будто Бог особенно обнаруживается там, где наука пока не может объяснить сложную систему. Для них весь мир, включая объяснимые процессы, является Божьим творением. Поэтому христианину не нужно бояться того, что наука найдет естественные механизмы развития жизни: эти механизмы не отнимают мир у Бога, а показывают глубину и постоянство Его творческого действия.

Седьмая глава переносит разговор из области происхождения жизни в область современных генетических и репродуктивных технологий. Здесь особенно чувствуется профессиональная компетентность Александера как биолога. Авторы объясняют структуру ДНК, наследственность, генетический код, возможность переноса генов, генетически модифицированные организмы, медицинские перспективы генетического знания, репродуктивные технологии, клонирование и стволовые клетки. Но книга не превращается в популярный учебник: все научные сведения служат богословско-этическому анализу. Главный вопрос главы состоит в том, где проходит граница между исцелением и манипуляцией, между ответственным участием человека в Божьем творении и гордым стремлением заново сконструировать человека по рыночным, евгеническим или потребительским критериям. Авторы не демонизируют генетику. Они признают, что генетическая диагностика и терапия могут служить любви к ближнему, облегчению страдания и лечению наследственных болезней. Но они также видят опасность дискриминации по генетическим признакам, коммерциализации человеческой жизни, давления на родителей, селекции эмбрионов и размывания представления о человеке как личности, а не проекте.

Особенно тонко авторы подходят к вопросам репродукции и эмбриональной этики. Они не предлагают простых лозунгов, потому что современная биомедицина ставит перед церковью действительно сложные вопросы. Как оценивать эмбрион на ранних стадиях развития? Что означает родительство, если зачатие переносится в лабораторный контекст? Допустимо ли создавать эмбрионы для исследований? Чем терапевтическое клонирование отличается от репродуктивного, и достаточно ли этого различия для нравственного оправдания? Здесь книга сильна не окончательностью всех ответов, а самим образцом рассуждения: прежде чем произносить церковное суждение, необходимо понять научную реальность, различить типы технологий, определить богословские принципы и только затем делать выводы. Авторы справедливо предупреждают, что христиане могут разочароваться, обнаружив, что многие вопросы «не поддаются упрощенному анализу». Но это не слабость веры, а признак зрелой этической ответственности. Христианское свидетельство в биомедицинских спорах должно быть не громким, но невежественным протестом, а хорошо информированной защитой достоинства человека, святости жизни, справедливости и милосердия.

Восьмая глава расширяет перспективу от человеческого тела к планете как общему дому. Название «Космический корабль “Земля”» выражает главную метафору главы: человечество живет в единой, ограниченной, взаимосвязанной биосфере, где действия одной части мира неизбежно отражаются на других. Авторы говорят: «Мы поистине живем на космическом корабле “Земля”». Эта фраза не просто экологический образ, а богословское напоминание о сотворенности, конечности и взаимной зависимости. Глобализация, развитие транспорта, рост потребления, деятельность транснациональных корпораций, истощение ресурсов, изменение климата, исчезновение видов и неравномерное распределение экологического ущерба требуют христианского ответа. В этой главе особенно заметно, что авторы понимают христианскую этику не как набор частных запретов, а как видение всей созданной реальности в свете Божьего владычества. Земля не принадлежит человеку абсолютно; человек является управителем, которому доверено заботиться о Божьем мире. Господство человека над творением в библейском смысле не есть лицензия на эксплуатацию, а призвание к ответственной, служащей власти.

Эта экологическая глава важна еще и потому, что она выводит разговор о науке и вере за пределы привычных споров о Дарвине и Бытии. Для авторов подлинная проверка христианского отношения к науке происходит не только в вопросе о возрасте земли или механизмах эволюции, но и в вопросе о том, как христиане живут в мире, где их потребление влияет на бедных, будущие поколения и нечеловеческое творение. Александер и Уайт связывают экологическую ответственность с доктриной творения, грехопадения и искупления. Грех разрушает не только отношение человека к Богу и ближнему, но и отношение к земле. Искупление во Христе не отменяет материальный мир, а открывает возможность восстановленного служения в нем. Поэтому забота о климате, ресурсах, биоразнообразии и устойчивом развитии не является внешней модной добавкой к христианству, а вытекает из самой логики библейского мировоззрения. В то же время авторы избегают романтического антипрогрессизма. Они признают, что техника принесла медицину, образование, коммуникации и снижение страдания. Проблема не в технике как таковой, а в греховном, жадном и недальновидном использовании созданных возможностей.

Девятая глава завершает книгу размышлением о призвании христиан в науке. Это не случайное послесловие, а практический итог всего труда. Если наука исследует Божий мир, если вера не боится истины, если техническая сила нуждается в нравственном направлении, то христиане должны не уходить из науки, а присутствовать в ней как честные исследователи, ответственные граждане и свидетели Божьей мудрости. Авторы говорят о международном характере научного сообщества, которое способно преодолевать национальные, расовые и культурные барьеры; о необходимости научной честности; о служении обществу; о критическом участии в законодательных и этических дискуссиях; о сопротивлении соблазну богатства, славы и корпоративного давления. Особенно важен мотив науки как поклонения. Для христианина лаборатория, полевая экспедиция, математическая модель или наблюдение природного процесса могут стать местом благодарного удивления перед Творцом. При этом авторы реалистичны: научная жизнь включает конкуренцию, бюрократию, неудачи, грантовую зависимость, карьерные искушения. Но именно в такой реальности христианин призван быть солью земли, а не зрителем, который осуждает науку извне.

Книга принесет наибольшую пользу нескольким категориям читателей. Для пастырей она важна как средство преодолеть ложную альтернативу между верностью Библии и уважением к научному знанию. Пастырь, работающий с молодежью, студентами, врачами, инженерами, биологами и учителями, найдет здесь не готовые проповеднические схемы, а более ценную вещь — способ мыслить, не впадая ни в страх перед наукой, ни в поклонение ей. Для студентов богословия книга полезна как введение в современную проблематику науки и веры, особенно в связи с доктриной творения, промысла, образа Божьего и христианской этики. Для образованных мирян, ищущих интеллектуальных ответов, она может стать освобождающим чтением: вера не требует отрицать факты, а научная добросовестность не требует отказываться от Бога. Для христиан, профессионально занятых в науке, книга дает богословское подтверждение их призвания. Она показывает, что работа ученого может быть не компромиссом с мирским знанием, а формой служения Богу и ближнему. Наконец, для богословского клуба этот труд особенно удобен тем, что соединяет популярную ясность с серьезными мировоззренческими вопросами, позволяя обсуждать каждую главу отдельно и при этом видеть единую линию всей книги.

Сильная сторона труда Александера и Уайта прежде всего в его интеллектуальной честности. Авторы не строят христианскую апологетику на слабых местах науки и не радуются пробелам знания. Они понимают, что такая радость унизительна для богословия, потому что делает Бога заложником временного невежества. Их классический теизм богословски крепче: Бог действует не только там, где мы чего-то не понимаем, а во всем сотворенном порядке. Вторая сильная сторона книги — отказ от карикатур. Атеизм, креационизм, редукционизм, постмодернизм, натурализм, «Нью эйдж», технократический оптимизм и экологический алармизм представлены критически, но без дешевой полемической грубости. Третья сила книги — соединение догматики и этики. Учение о творении здесь не остается абстрактной формулой, а приводит к вопросам о генетике, медицине, бедности, климате, ресурсах, животных и будущем человечества. Четвертая — ясный стиль. Авторы умеют объяснять сложные научные темы без снижения богословской серьезности. В этом смысле книга действительно соответствует серии «Интеллектуальное христианство»: она рассчитана на читателя, готового думать, но не требует узкоспециальной подготовки.

Однако конструктивная критика также необходима. Во-первых, книга написана из преимущественно евангельско-протестантской перспективы и сравнительно мало использует богатство патристической, восточно-христианской и католической традиции размышления о космосе, логосности творения, таинственности материи и обожении. Учение о творении и промысле изложено верно и убедительно, но оно могло бы быть богословски углублено через более явное обращение к отцам Церкви, к литургическому видению мира и к христологическому измерению космоса. Во-вторых, в главе об эволюции авторы убедительно различают творение и биологический механизм, но не до конца раскрывают трудные догматические вопросы, которые неизбежно возникают у церковного читателя: как соотнести эволюционную историю смерти и страдания с учением о грехопадении, как понимать историчность Адама, как говорить о первородном грехе в свете популяционной генетики, как связать постепенность природной истории с библейской драмой творения, падения и искупления. Авторы показывают направление ответа, но не дают полноценной богословской разработки этих проблем.

В-третьих, их критика «разумного замысла» сильна против версии «Бога пробелов», но иногда может показаться слишком быстрой. Действительно, богословски опасно искать Бога только в необъясненном; однако философский вопрос о распознаваемости целесообразности, разумности и красоты в природе шире, чем конкретные аргументы отдельных представителей движения intelligent design. Книга могла бы яснее различить плохую научную стратегию заполнения лакун и более классическую христианскую интуицию о мире как о знаке Божественной мудрости. В-четвертых, этические главы, написанные на рубеже начала XXI века, неизбежно нуждаются в обновлении. После публикации книги появились новые технологии и новые общественные контексты, которые требуют дополнительного анализа: более развитое редактирование генома, расширение репродуктивного рынка, новые формы биоданных, цифровой контроль, искусственный интеллект и усложнившаяся климатическая дискуссия. Это не делает книгу устаревшей в принципах, но ограничивает ее как справочник по современному состоянию проблем. В-пятых, авторы хорошо видят социальное измерение науки, но все же временами доверяют научному консенсусу и институциям науки больше, чем готовы доверять многие читатели, пережившие манипуляции экспертностью, корпоративное давление и политизацию исследований. Здесь книге полезно было бы добавить более развитую богословскую социологию знания, которая одновременно защищала бы науку от популистского недоверия и критически анализировала бы ее связь с властью, рынком и государством.

Несмотря на эти ограничения, «Наука и религия: друзья или враги?» остается ценным трудом именно потому, что предлагает не набор быстрых ответов, а зрелый интеллектуальный habitus. Его главный пафос можно выразить так: христианин не должен бояться истины о Божьем мире, но и не должен подчиняться безличной власти техники; он должен любить творение, понимать его закономерности, различать уровни объяснения, сопротивляться редукционизму, участвовать в этических дискуссиях и помнить, что знание без мудрости может стать разрушительным. Александер и Уайт пишут для церкви, которая должна перестать воспринимать науку либо как врага, либо как нового спасителя. Наука в их изображении — могущественный, ограниченный, благой в своем познавательном призвании и опасный в руках грешного человека инструмент исследования творения. Христианская вера — не частная эмоция и не убежище от фактов, а всеобъемлющее видение реальности, в котором мир создан Богом, поддерживается Богом, поврежден грехом и призван к восстановлению во Христе. Именно поэтому книга заслуживает внимательного чтения в богословском клубе: она учит не просто отвечать на спорные вопросы, а мыслить по-христиански в эпоху, когда человеческая способность изменять мир растет быстрее, чем нравственная способность мудро распоряжаться этой силой.