Александрийский патриархат и Россия в 19 веке

Коллективный труд О. Е. Петруниной, Л. А. Герд и К. А. Ваха «Александрийский патриархат и Россия в XIX веке: исследования и документы», изданный в Москве издательством «Индрик» в 2020 году, представляет собой не обычную историческую монографию и не традиционный сборник архивных материалов, а тщательно выстроенное соединение исследовательского повествования, историографической критики и фундаментальной публикации источников. Объем книги — 920 страниц — уже свидетельствует о масштабности замысла, однако ее значение определяется прежде всего не количеством собранного материала, а тем, что авторы восстанавливают почти утраченное для отечественной науки направление исследования: историю отношений России с Александрийской православной церковью в период, когда древний престол святого апостола Марка переживал одновременно институциональное возрождение, внутреннюю перестройку, болезненные конфликты и вовлечение в соперничество европейских держав. Большинство вошедших в книгу документов публикуется впервые; источники на греческом и французском языках сопровождаются переводами, а исследовательские разделы служат своего рода аналитическим ключом к огромному документальному корпусу. Тем самым книга ставит перед собой задачу более широкую, чем описание двусторонних русско-александрийских контактов: она показывает, каким образом церковное единство православного мира испытывалось национализмом, экономическими интересами, дипломатической конкуренцией, секуляризацией общественной жизни и изменением представлений о соотношении иерархии и мирян.

Историческая перспектива исследования начинается с напоминания о разительном несоответствии между древним достоинством Александрийской кафедры и ее состоянием к началу XIX века. Церковь, некогда объединявшая греческое и египетское христианское население и давшая миру таких богословов, как Афанасий Великий и Кирилл Александрийский, после христологических конфликтов V века, арабского завоевания и многовекового существования в мусульманском окружении оказалась малочисленной и крайне бедной. После османского завоевания ее административная самостоятельность была фактически ограничена влиянием Константинопольского патриархата. Древняя пентархическая идея равного достоинства апостольских престолов сохранялась канонически и символически, но не соответствовала реальному распределению политических и экономических сил в Османской империи. Константинопольский патриарх, признанный султанской властью главой православного миллета, обладал возможностями вмешиваться в дела других восточных патриархатов, влиять на выборы их предстоятелей и выступать арбитром в конфликтах. Именно здесь возникает главная богословско-историческая проблема книги: каким образом автокефальная Церковь может сохранять свое каноническое достоинство, если ее материальное существование зависит от внешних покровителей, а избрание ее предстоятеля определяется взаимодействием чужих политических центров, местной предпринимательской элиты и иностранных дипломатических миссий.

Основным методом авторов становится последовательное сопоставление церковных актов, дипломатической переписки, частных писем, донесений консулов, синодальных определений, мемуарных свидетельств и греческой историографии. Такое многоуровневое чтение позволяет им не принимать официальную церковную риторику за исчерпывающее описание событий. Формулы о братской любви, канонической заботе, защите церковного порядка и бескорыстной помощи постоянно проверяются практическими действиями участников. Авторы показывают, что одна и та же сторона могла говорить языком соборности и одновременно преследовать цели институционального господства; защищать автокефалию и в то же время стремиться поставить на кафедру зависимого кандидата; обращаться к идее православной солидарности, но связывать материальную помощь с политической лояльностью. В этом отношении программное значение приобретает приведенное в третьем исследовательском разделе высказывание епископа Порфирия Успенского о том, «что лучшая история всей православной Церкви… может быть написана только тогда, когда будут исследованы все архивы на всем Востоке». Эта фраза точно выражает методологическое кредо издания: церковная история должна строиться не на благочестивой идеализации прошлого и не на национальной апологетике, а на максимально полном изучении свидетельств, включая те, которые обнаруживают человеческую слабость, борьбу амбиций и несоответствие между исповедуемым идеалом и исторической практикой.

Первая глава исследовательской части прослеживает переход от традиции благочестивых русских пожертвований восточным монастырям и патриархатам к сознательной церковно-политической стратегии. В XVI–XVII веках помощь, оказываемая в Москве восточным иерархам и монашествующим, была частью религиозного сознания Русского государства как наследника Византии и защитника православия. Просители приносили святыни, получая взамен деньги, меха, богослужебные предметы и иные дары. Однако по мере приближения России к границам Османской империи материальная поддержка приобретала политическое измерение. В XIX веке, с окончательным формированием восточного вопроса, российское правительство стало воспринимать церковные связи как ресурс внешней политики. Русское покровительство православным подданным султана облегчало установление контактов с местной иерархией и создавало преимущество перед католическими и протестантскими державами. Вместе с тем авторы избегают упрощенного представления, будто Россия последовательно проводила единую программу освобождения православного Востока. Ее политика была нередко осторожной, ведомственно раздробленной и зависимой от личных качеств дипломатов. Александрийские патриархи, со своей стороны, первоначально видели в России прежде всего источник средств, необходимых для поддержания храмов, монастырей и патриаршего дома.

Решающий перелом в истории самой Александрийской церкви авторы связывают с преобразованиями Египта при Мухаммеде Али и его преемниках. Экономическая модернизация, относительная политическая автономия Египта, развитие международной торговли и система капитуляций способствовали притоку греческих предпринимателей. Численность православного населения, составлявшая в середине 1840-х годов лишь несколько сотен человек, к концу столетия достигла десятков тысяч. Возникла новая греческая буржуазия, связанная с хлопковой торговлей, морскими перевозками, банковскими операциями и международными предпринимательскими сетями. Эти люди строили храмы, создавали школы, больницы и благотворительные учреждения, но вместе с финансовым участием требовали права управлять основанными ими организациями. Так возник новый тип конфликта между патриархией и общинами. Церковь прежде была единственной легитимной организацией православного населения и соединяла духовные, административные и социальные функции. Теперь мирянская элита претендовала не только на хозяйственный контроль, но и на участие в назначении архиереев, формировании Синода и избрании патриарха. Авторы убедительно показывают, что спор не сводился к простому противостоянию «консервативного духовенства» и «прогрессивных мирян». В нем сталкивались различные модели церковного устройства: патриаршая, опиравшаяся на традиционную полноту власти предстоятеля, и общинная, выражавшая стремление образованных и состоятельных мирян ограничить финансовую и административную бесконтрольность иерархии.

Эта трансформация имела непосредственное значение для российской политики. В Антиохийской и Иерусалимской церквах русские дипломаты могли поддерживать арабское православное население против греческой высшей иерархии, соединяя церковную помощь с критикой эллинистического господства. В Египте подобная стратегия была невозможна, поскольку большинство арабских христиан принадлежало к Коптской церкви, тогда как православная паства состояла преимущественно из греков. Русская дипломатия оказывалась перед внутренним спором различных греческих партий, причем богатейшие представители египетской диаспоры были экономически ориентированы на Францию и Великобританию и политически все более связывали себя с независимым Греческим королевством. Следовательно, православное единоверие само по себе уже не обеспечивало пророссийской ориентации. Это наблюдение становится одной из ключевых идей книги: конфессиональная солидарность не существует в историческом вакууме, а воплощается через социальные группы, имеющие собственные интересы, национальную идентичность и международные связи.

Раздел о российской материальной и дипломатической поддержке показывает, как традиционные методы благотворительности применялись в изменившейся среде. Россия финансировала восстановление храмов, отправляла облачения, иконы, колокола и церковную утварь, выплачивала установленную еще в XVIII веке «милостинную дачу» монастырям святого Саввы в Александрии и святого Георгия в Каире. Патриархи просили помощи для строительства Благовещенского собора, учреждения школ и содержания благотворительных заведений. Особенно важной фигурой становится архимандрит Порфирий Успенский, который не только собирал сведения о церковной жизни Египта, но и ходатайствовал перед российскими властями о поддержке Александрийской кафедры. Его деятельность соединяла научное исследование, личное церковное участие и практическую дипломатию. Именно благодаря его усилиям было разрешено прибытие в Россию епископа Фиваидского Никанора для сбора пожертвований. Авторы тем самым раскрывают своеобразную модель православной общественности XIX века, в которой ученый-монах, дипломат, архиерей, купец-благотворитель и государственный чиновник могли участвовать в одном церковном проекте, хотя мотивы и представления каждого из них существенно различались.

Миссия Никанора в Москву образует самостоятельный и особенно содержательный этап повествования. Прибыв в Россию в конце 1852 года, он должен был собирать пожертвования по установленным Синодом правилам, но начавшаяся Крымская война задержала его возвращение. В результате временная миссия привела к созданию постоянного Александрийского подворья при московской церкви святителя Николая в Подкопаях. Учреждение подворья было важнее разового денежного сбора, поскольку давало патриархии устойчивый источник дохода и постоянное представительство в России. Московские благотворители Н. И. Каулин, А. Г. Шевелкин и В. П. Лебедев восстановили храм и помогли построить доходный дом. Этот эпизод раскрывает положительную сторону русско-александрийских связей: церковная благотворительность не была только прикрытием империалистического расчета, но действительно выражала чувство ответственности за нуждающуюся Поместную церковь. Одновременно авторы показывают, как сложно было провести границу между бескорыстной помощью и стремлением контролировать использование средств. Российские чиновники опасались злоупотреблений, требовали отчетности и постепенно приходили к мысли, что постоянные сборы с православного населения России не могут служить бесконечным способом содержания восточных патриархатов.

Наиболее драматическая часть исследования начинается с церковных смут второй половины 1850-х годов. Болезнь патриарха Иерофея II, борьба его окружения за российские пожертвования, вмешательство Константинополя и политическая активность греческих общин создают атмосферу, в которой церковная власть становится предметом постоянного торга. Архимандрит Антонин Капустин передал выразительную оценку положения: «Престол Александрийский… стоит Россией». Эта формула могла казаться свидетельством максимального русского влияния, но авторы раскрывают ее двусмысленность. Материальная зависимость патриархии от России не означала способности российского правительства направлять ее развитие. Напротив, деньги нередко усиливали внутреннюю борьбу, поскольку различные группы стремились завладеть средствами или использовать обвинения в финансовых злоупотреблениях против соперников. Избрание Каллиника в 1858 году показало зависимость древней кафедры от константинопольских комбинаций. Новый патриарх первоначально производил благоприятное впечатление, но фактически не управлял Египетской церковью, вскоре покинул страну и вывез значительные суммы российских пожертвований и доходов от румынских имений. Этот эпизод объясняет, почему вопрос финансовой отчетности стал неотделим от вопроса о каноническом устройстве патриархии.

Патриаршество Никанора в 1866–1869 годах авторы рассматривают как высшую точку русского вмешательства и одновременно как начало его поражения. В России Никанор был известен как честный и бескорыстный архиерей, много лет управлявший московским подворьем. Его избрание казалось гарантией того, что Александрийская церковь получит предстоятеля, расположенного к России и способного обеспечить прозрачное использование пожертвований. Кроме того, его избрание в самом Египте, а не назначение из Константинополя, воспринималось как шаг к восстановлению реальной автокефалии. Однако еще до вступления на престол Никанор подписал условия, подготовленные греческими общинами. Согласно этим условиям, контроль над финансами переходил к мирянам, а некоторые церковно-административные решения патриарх должен был согласовывать с общинными органами. Авторы сравнивают подписанный документ с «кондициями», ограничившими власть Анны Иоанновны, подчеркивая, что Никанор надеялся впоследствии избавиться от навязанных обязательств. Его попытка самостоятельно назначить архиереев немедленно вызвала конфликт. Таким образом, спор о личности патриарха почти сразу превратился в спор о границах мирянского участия в церковном управлении.

Последующие события демонстрируют трагическое соединение человеческой немощи и институционального кризиса. Никанор перенес инсульты и оказался зависимым от советников. Вокруг него возникали конкурирующие фигуры — Мелетий, Евгений Ксиропотамский, Нил Эсфигменит. Российский консул И. М. Лекс и посол Н. П. Игнатьев старались найти викария, способного фактически управлять патриархией, но их действия все глубже втягивали Россию во внутренний конфликт. Поддержка архимандрита Евгения привела не к умиротворению, а к насилию над патриархом и расколу египетских общин. Особенно важна приведенная в книге инструкция Игнатьева консулу: «Исключительной заботой Вашей должно быть соблюдение достоинства Православной Церкви». Само содержание этой формулы безупречно с церковной точки зрения: государственный представитель должен защищать не конкретную партию, а достоинство Церкви и патриаршего сана. Но документальный материал показывает, что на практике российские дипломаты не всегда удерживали эту беспристрастную позицию. Они становились участниками борьбы, поддерживали претендентов, затем разочаровывались в них и пытались устранить последствия собственного вмешательства. В этом проявляется один из наиболее глубоких выводов книги: даже политика, провозглашающая защиту Церкви, может унизить ее, если обращается с церковным организмом как с инструментом государственной стратегии.

Поместный собор Александрийской церкви 1867 года осудил вмешательство Константинополя и низложил Евгения и поддерживавших его архиереев. Иерусалимский и Антиохийский патриархи встали на сторону Никанора, тогда как Россия заняла выжидательную позицию. Этот конфликт нельзя свести к ясному противостоянию канонической правды и беззакония. Никанор оставался законным предстоятелем, но был физически слаб и окружен заинтересованными лицами; Евгений представлялся способным администратором, но прибегал к интригам и принуждению; Константинополь ссылался на заботу о порядке, но использовал кризис для восстановления своего влияния; местные миряне защищали право общин на участие в управлении, однако их партии также руководствовались экономическими и личными интересами. Сильной стороной авторского анализа становится отказ от создания безусловного героя. Церковный кризис изображается как системная болезнь, которую невозможно было исцелить заменой одного человека другим, поскольку его источниками являлись не только честолюбие претендентов, но и неопределенность канонических процедур, финансовая зависимость, борьба национальных программ и отсутствие устойчивого доверия между иерархией и паствой.

История Нила Эсфигменита продолжает эту логику. Образованный афонский монах, опытный администратор церковных имений и человек, имевший связи с российской дипломатией, первоначально казался подходящим преемником Никанора. Однако его избрание было оспорено Константинопольским патриархом, который потребовал предварительного разрешения на переход Нила из собственной юрисдикции в Александрийскую церковь. Авторы убедительно показывают сомнительность этого аргумента и позднее время его появления. За формально-каноническим спором стояло нежелание Фанара признать предстоятеля, избранного без его контроля. Тем не менее Нил также не смог объединить египетскую паству, проявил честолюбие и потерял поддержку России. Его судьба обнаруживает ограниченность политики «ставленников»: кандидат, считающийся пророссийским, не обязательно способен укорениться в местной церковной среде. Репутация человека, обязанного своим положением иностранной державе, сама по себе подрывала его легитимность. В конце концов российские дипломаты пришли к выводу, что Нил должен покинуть Египет, а Александрийский престол вновь оказался доступен для константинопольского вмешательства.

Назначение в 1870 году бывшего Константинопольского патриарха Софрония стало поражением попыток России укрепить самостоятельность Александрийской церкви через поддерживаемых ею кандидатов. Однако авторы не превращают Софрония в отрицательную фигуру. Напротив, он оказался опытным администратором, примирил враждовавшие партии, восстановил хозяйство патриархии и управлял почти тридцать лет. Это обстоятельство особенно важно для взвешенной оценки книги: решение, невыгодное российской дипломатии, могло быть благотворным для местной Церкви. Софроний продолжал пользоваться российской материальной помощью, но политическое влияние России существенно сократилось. После его смерти выборы нового патриарха проходили уже при ведущей роли греческого консула, греческого правительства, Константинопольской патриархии и британской администрации. Избрание Фотия, известного своей антироссийской позицией и преданностью эллинизму, символизировало победу греческой национальной идеи. К концу века Александрийская церковь воспринималась египетскими греками прежде всего как национальная греческая институция, а Россия — уже не как естественная покровительница всего православного мира, но как соперник в борьбе за влияние.

Заключение первой части объединяет изложенные события в содержательно сильную концепцию. Авторы утверждают, что возрождение Александрийской церкви было одновременно источником ее кризиса. Рост паствы, благосостояния и числа архиереев давал возможность создать Синод, строить храмы и школы и освободиться от константинопольской опеки. Но тот же экономический подъем создал влиятельные мирянские общины, стремившиеся контролировать церковную администрацию, а включение египетских греков в международную торговлю усилило ориентацию на западные державы и Греческое королевство. Россия пыталась отвечать на новые вызовы преимущественно старыми средствами — пожертвованиями, дипломатическими ходатайствами и поддержкой отдельных иерархов. Поэтому итог авторов звучит сурово: борьба за создание «общего православного дома» была к концу XIX века «по сути, проиграна». Еще выразительнее последняя формула раздела: «Средневековая практика денежных пожертвований в быстро развивающемся капиталистическом мире… не могла принести желаемых результатов». Это не отрицание ценности церковной благотворительности, а критика смешения благотворительности с политической технологией. Деньги могли восстановить храм или содержать школу, но не могли заменить доверия, экономического присутствия, уважения к местной пастве и продуманной экклезиологической позиции.

Вторая исследовательская часть расширяет проблематику книги, обращаясь к отношениям православных и греко-католиков, или мелькитов, в Александрийском и Антиохийском патриархатах. Авторы начинают с истории католической миссии на Ближнем Востоке, которая привела к возникновению восточнокатолических общин, сохранивших византийский обряд, но признавших власть Рима. В Египте греко-католики были преимущественно выходцами из Сирии и Ливана, то есть слово «греческий» обозначало здесь не этническую принадлежность, а литургическую традицию. Эта терминологическая точность имеет богословское значение, поскольку показывает, что конфессиональная и этническая идентичность на Востоке не совпадали. Мелькиты могли быть арабами по языку и происхождению, византийцами по обряду, католиками по церковной юрисдикции и одновременно зависеть от французского дипломатического покровительства. Их судьба раскрывает еще одну сторону восточного вопроса: соперничество держав осуществлялось не только через армии и договоры, но и через поддержку отдельных конфессиональных общин.

Центральным событием раздела становится календарная реформа, предпринятая униатским патриархом Климентом Бахутом в 1857 году. Попытка ввести григорианский календарь была воспринята частью мелькитов не как нейтральная дисциплинарная мера, а как новый этап латинизации. Сопротивление возглавил архимандрит Гавриил Джибара, выступавший также против подчинения арабских христиан греческой иерархии. Французское консульство поддержало патриарха, добилось закрытия храма противников реформы и угрожало духовенству арестом. Российский консул Н. К. Гирс сочувствовал мелькитам, желавшим перейти в православие, но был связан инструкциями, предписывавшими оставаться наблюдателем. Авторы сопоставляют французское повествование, обвинявшее Россию в активном разжигании раскола, с российскими дипломатическими документами и приходят к более сложному выводу: Россия видела в кризисе возможность ослабить католическое влияние, но после поражения в Крымской войне избегала открытого вмешательства. Гирс действовал осторожно и внимательно, тогда как его преемник И. М. Лекс практически утратил интерес к мелькитской общине.

Итог этого эпизода особенно показателен. Большинство вышедших из унии мелькитов со временем вернулось под власть Рима, поскольку православная сторона не смогла обеспечить им устойчивую церковную организацию и политическую защиту. Россия декларировала покровительство христианам Востока, но не поддержала группу, которая непосредственно искала ее помощи. Александрийская греческая иерархия, со своей стороны, не предложила арабским верующим такой формы церковной жизни, которая учитывала бы их язык, культурную идентичность и опасения перед эллинизацией. Поэтому раздел об униатах имеет более широкое экклезиологическое содержание. Он показывает, что возвращение в православие не совершается одним изменением юрисдикции. Оно требует пастырской интеграции, уважения к литургическому наследию, создания общины и готовности Церкви принять людей не как средство расширения политического влияния, а как полноценную часть Тела Христова. Именно отсутствие подобной долгосрочной стратегии сделало православную помощь нерешительной, тогда как католические институты, несмотря на латинизаторское давление, обладали более устойчивой организационной и дипломатической поддержкой.

Третья часть посвящена источникам и историографии, но по своему значению она является не приложением, а методологическим центром книги. Авторы рассматривают труды Порфирия Успенского, И. И. Соколова, А. А. Дмитриевского, греческих историков и непосредственных участников событий. Порфирий первым систематически описал состояние Египетской церкви, однако еще не мог полностью увидеть структурный характер конфликта между патриархией и общинами. И. И. Соколов создал фундаментальное исследование выборов Александрийских патриархов, но преимущественно основывался на официальных церковных документах и склонен был воспринимать риторику Константинополя о материнской заботе буквально. Авторы справедливо указывают на внутреннее противоречие его труда: провозглашая, что Фанар руководствовался только любовью и братством, Соколов сам приводит многочисленные свидетельства неоправданного вмешательства в дела автокефальной Церкви. Дипломатическая переписка, не использованная им в достаточной степени, показывает, что канонические аргументы могли выдвигаться задним числом для оправдания уже принятого политического решения.

В историографическом разделе особенно ясно раскрывается критическая осторожность составителей. Они не просто добавляют новые документы к уже известной картине, но пересматривают устойчивые оценки. В частности, ставится под сомнение представление о несомненном слабоумии патриарха Никанора. Это обвинение распространялось его политическими противниками и затем некритически переходило из источников в историографию. Анализ переписки, обстоятельств составления документов и даже подписей позволяет предположить сознательную кампанию дискредитации. Одновременно новые источники подтверждают, что российская дипломатия была не сторонним наблюдателем, а активным участником александрийского кризиса. Такой подход образцово демонстрирует различие между публикацией документов и историческим исследованием. Архивный текст не является прозрачным окном в прошлое: он создан конкретным лицом, в определенной ситуации, ради убеждения адресата и защиты собственной позиции. Поэтому достоинство книги заключается не только в расширении источниковой базы, но и в последовательном обучении читателя критическому отношению к церковно-политическому свидетельству.

Документальная часть занимает основную часть тома. Первый массив охватывает отношения России с Александрийской патриархией с 1830-х годов до выборов 1899–1900 годов. Здесь представлены письма патриархов российским императорам, Святейшему синоду, обер-прокурорам и частным благотворителям; определения Синода; донесения послов и консулов; акты греческих общин; протоколы выборов; окружные послания; прошения духовенства и мирян; документы египетского правительства; материалы о московском подворье и использовании пожертвований. Вторая значительная подборка посвящена отношениям России с другими православными Церквами Востока, прежде всего Антиохийской и Иерусалимской, и позволяет увидеть александрийскую историю не изолированно, а в общей системе российской восточной политики. Завершают книгу пространные комментарии, именной указатель и список сокращений. Особенно ценно то, что многие греческие и французские тексты даны вместе с переводами. Читатель получает возможность не только доверять интерпретации составителей, но и обращаться к самому языку эпохи, сравнивать официальную формулу, дипломатический стиль и частную интонацию.

По своему литературному характеру книга намеренно неоднородна. Исследовательские главы написаны плотным, ясным и преимущественно хронологическим языком; документальный корпус сохраняет стилистическое многообразие XIX века. Торжественные грамоты соседствуют с раздраженными частными письмами, благочестивые обращения — с холодными финансовыми расчетами, рассуждения о канонах — с описаниями консульских интриг и физического насилия. Благодаря этому перед читателем возникает не абстрактная институциональная схема, а живая церковная история, в которой высокие титулы и сакральная риторика не отменяют страха, честолюбия, болезни и материальной нужды. При этом авторы не используют архивный скандал ради сенсации. Даже наиболее резкие эпизоды включены в аргумент о сложности церковного организма и о необходимости различать святость Церкви как Тела Христова и историческую ограниченность ее представителей. В этом смысле издание обладает подлинно богословской трезвостью, хотя формально остается трудом историков.

Наибольшую пользу книга принесет профессиональным церковным историкам, специалистам по истории дипломатии, исследователям Османской империи и греческой диаспоры. Для них она представляет самостоятельную источниковую базу и предлагает пересмотр ряда устоявшихся интерпретаций. Студентам богословия труд поможет увидеть, что канонические понятия автокефалии, соборности, церковной власти и участия мирян приобретают конкретное содержание только в исторической практике. Специалистам по каноническому праву особенно интересны споры о порядке избрания Александрийского патриарха, праве действующего предстоятеля назначать преемника, пределах вмешательства Константинополя и статусе решений местного собора. Пастырям книга полезна как предостережение против сведения церковного единства к административной лояльности или финансовой зависимости. Образованному мирянину она показывает, что участие мирян в церковной жизни может быть созидательным, когда выражает ответственное служение, и разрушительным, когда превращается в борьбу за имущественный и политический контроль. Наконец, дипломатам и государственным деятелям исследование напоминает, что религиозные общины невозможно безнаказанно использовать как инструменты внешней политики: кратковременное влияние, достигнутое через деньги или поддержку кандидата, может породить долгосрочное недоверие.

Главной сильной стороной труда является исключительная полнота и многоголосие источников. Российские синодальные и дипломатические документы сопоставлены с греческими публикациями, частной перепиской и актами местных общин. Это позволяет увидеть одни и те же события с различных сторон и избежать как российской имперской апологетики, так и греческой национальной версии, представляющей всякое российское участие внешней агрессией. Не менее важно соединение макроистории и конкретной человеческой биографии. Политика России на Востоке раскрывается через решения МИДа и Святейшего синода, но также через характеры Порфирия Успенского, Никанора, Игнатьева, Гирса, Лекса, Евгения и Нила. Авторы показывают, насколько итог государственной стратегии зависел от образованности, осторожности, самолюбия или равнодушия отдельного представителя. Сильна и общая концепция книги: упадок российского влияния объясняется не просто ошибками дипломатов, а изменением экономической среды. Россия продолжала действовать преимущественно через пожертвования и церковную иерархию, тогда как Франция и Великобритания обладали торговыми, финансовыми, образовательными и консульскими структурами, глубоко включенными в жизнь Египта. Такая интерпретация выводит исследование за пределы узкой конфессиональной истории.

Высокой оценки заслуживает и богословская беспристрастность авторов. Они не романтизируют ни русское покровительство, ни греческую автокефальную традицию, ни мирянскую активность. Россия действительно помогала бедствующим Церквам, но часто ожидала политической отдачи. Константинополь действительно мог содействовать восстановлению порядка, но одновременно стремился контролировать древний престол. Общины справедливо требовали отчетности после очевидных финансовых злоупотреблений, но превращали церковное управление в арену партийной борьбы. Патриархи защищали каноническое достоинство кафедры, но нередко зависели от родственников и советников. Такой подход особенно ценен в современной церковной историографии, где прошлое часто используется для подтверждения актуальных юрисдикционных притязаний. Книга, напротив, показывает, что исторический факт редко укладывается в национальную схему невиновности одной стороны и постоянной враждебности другой.

Вместе с тем труд имеет и ограничения. Его источниковая основа, при всей широте, остается преимущественно российской, а потому действия местных общин и египетского общества часто видны через восприятие консулов, чиновников и греческой иерархии. Авторы привлекают греческие публикации, однако более систематическое использование архивов самих александрийских общин, египетской администрации и Османской империи могло бы дополнить картину. Особенно недостаточно слышны голоса рядовых верующих, арабоязычных православных, коптов и тех мелькитов, чья церковная идентичность обсуждается дипломатами без полноценного представления их собственного богословского и пастырского опыта. Вторая часть показывает важность арабского фактора, но он остается скорее объектом политики, чем самостоятельным субъектом повествования. Терминологическое обозначение Коптской церкви как «монофизитской», хотя и соответствует привычному языку части исторической литературы, нуждалось бы в богословском пояснении с учетом современного различения между собственно евтихианским монофизитством и миафизитской христологической традицией ориентальных Церквей.

Другим ограничением является сравнительно слабая разработка собственно экклезиологических выводов. Авторы блестяще восстанавливают исторические обстоятельства споров о власти патриарха, Синода и общин, но редко вступают в развернутый богословский анализ моделей церковного управления. Читателю приходится самостоятельно формулировать вопросы: где заканчивается законное участие мирян и начинается присвоение иерархических полномочий; в какой мере финансовая отчетность предстоятеля может контролироваться общиной; мог ли Александрийский собор самостоятельно разрешить конфликт без согласия Константинополя; насколько канонически оправдан обычай назначения преемника действующим патриархом; каким образом принцип автокефалии соотносится с межправославной ответственностью? Более подробное обращение к канонам, византийской традиции и православному учению о соборности сделало бы книгу еще полезнее богослову. Отчасти авторы сознательно оставляют эти вопросы открытыми, поскольку их задача историческая, однако название и предмет труда неизбежно вызывают ожидание более явного догматико-канонического синтеза.

Можно также заметить, что противопоставление русского влияния и греческой национальной идеи временами рискует стать слишком бинарным. Эллинизм не был однородным движением, как не была единообразной и российская политика. Среди греков существовали сторонники России, защитники местной автономии, сторонники Фанара, приверженцы Афин и участники общинных партий; российские дипломаты, Синод, частные благотворители и церковные ученые также исходили из различных мотивов. Авторы в конкретном изложении постоянно демонстрируют эту сложность, но некоторые итоговые формулы могут создать впечатление более цельного противостояния двух национальных проектов, чем это следует из самих документов. Кроме того, хозяйственные, дипломатические и выборные конфликты занимают настолько большое место, что повседневная литургическая, образовательная и миссионерская жизнь патриархии оказывается на втором плане. Читатель много узнает о борьбе за престол и пожертвования, но значительно меньше — о проповеди, духовном образовании, монашестве, приходской жизни и восприятии происходящего обычной паствой.

Несмотря на эти замечания, «Александрийский патриархат и Россия в XIX веке» следует признать выдающимся исследовательским и археографическим достижением. Книга не предлагает утешительной легенды о безоблачном всеправославном братстве, но именно поэтому служит более зрелому пониманию церковного единства. Она показывает, что общность веры не устраняет различий национального опыта, экономических интересов и политического положения; что каноническая автокефалия может оставаться формальной без материальной устойчивости и внутреннего доверия; что помощь унижает получателя, если превращает его в зависимый инструмент; что мирянское участие нуждается не только в правах, но и в церковной ответственности; что дипломатическое покровительство не способно заменить пастырского присутствия. Составителям действительно удалось, по их собственному выражению, воссоздать «мозаику непростых взаимоотношений России с одной из древних православных Церквей Востока». Перед нами труд, в котором архивная точность соединяется с масштабным историческим видением, а история дипломатии становится исследованием испытаний православной экклезиологии. Его итог не пессимистичен, хотя повествование завершается ослаблением русского влияния. Напротив, книга подводит к важному богословскому выводу: подлинный «общий православный дом» не может быть создан посредством финансовой зависимости, национальной гегемонии или дипломатического давления; он может строиться лишь на соборности, взаимном знании, уважении к свободе Поместных церквей и ответственности всех членов церковного тела друг перед другом.