Алексеев - Бодроопасный воин Христов

Монография А. И. Алексеева «„Бодроопасный воин Христов“. Иосиф Волоцкий и его сочинения в свете данных современной науки», вышедшая в 2019 году в серии «Сиринъ. Голоса древнерусской цивилизации», представляет собой не традиционное житийно-биографическое повествование и не простую историю одного из наиболее известных церковных деятелей Московской Руси. Перед читателем фундаментальное историко-филологическое исследование, в котором биография преподобного Иосифа Волоцкого рассматривается как необходимый ключ к пониманию сложнейшего переплетения богословских, политических, монашеских, правовых и литературных процессов конца XV — начала XVI века. Центральным предметом книги является творческая история «Книги на еретиков», позднее получившей название «Просветитель», однако анализ этого памятника потребовал от автора восстановления почти всей духовно-интеллектуальной панорамы эпохи Ивана III. В результате монография оказывается одновременно исследованием личности Иосифа Волоцкого, истории ереси жидовствующих, церковно-государственных отношений, полемики о монастырском имуществе, становления русской богословской литературы и закономерностей древнерусской рукописной культуры.

Исторический контекст, в который Алексеев помещает своего героя, принципиально отличается от привычного изображения эпохи Ивана III как времени исключительно победоносного собирания русских земель, освобождения от ордынской зависимости и формирования централизованного государства. Не отрицая этих достижений, исследователь показывает, что государственная централизация сопровождалась глубокой деформацией церковно-государственных отношений, усилением зависимости митрополичьей кафедры от великокняжеской власти, ограничением имущественной самостоятельности монастырей и возникновением при дворе религиозного движения, представители которого обвинялись в отрицании основополагающих христианских догматов. Название книги заимствовано из предисловия, составленного книжником XVII века к одному из списков «Просветителя»: Иосиф изображен здесь выступившим против еретиков «яко бодроопасный воин Христов». Архаическое слово «бодроопасный» соединяет значения духовной бдительности, рассудительности и готовности к борьбе. Тем самым в заглавии заключена главная интерпретационная проблема монографии: кем был Иосиф Волоцкий — жестким церковным политиком, богословом, аскетом, организатором, защитником православия или идеологом репрессий? Ответ Алексеева состоит в том, что все эти стороны нельзя вырывать из единого исторического и церковного контекста, а тем более подменять анализ позднейшими идеологическими ярлыками.

Исследовательский метод автора основан прежде всего на источниковедении и текстологии. Алексеев постоянно сопоставляет жития Иосифа, летописные известия, монастырские акты, вкладные и кормовые книги, духовные грамоты, соборные постановления, послания самого Волоцкого игумена, сочинения его противников и десятки рукописных списков «Просветителя». Особое значение имеют палеографические данные, водяные знаки бумаги, состав сборников, последовательность переписанных текстов, следы исправлений и отношения между параллельными фрагментами. Вопрос о том, какой текст был создан раньше, решается не на основании сложившейся репутации памятника, а путем подробного сравнения его словесного состава. Именно такой подход позволяет автору пересмотреть господствовавшую концепцию, согласно которой Иосиф сначала писал отдельные послания и небольшие полемические произведения, а затем объединил и расширил их в «Просветителе». Алексеев доказывает обратную зависимость: значительная часть посланий, отдельных «слов» и компиляций возникла на основе уже существовавших разделов «Книги на еретиков». Этот вывод меняет не только датировку сочинений, но и понимание самого Иосифа: он предстает не случайным публицистом, реагировавшим на отдельные события, а автором крупного богословского замысла, из которого впоследствии извлекались тексты для решения конкретных церковных задач.

Предисловие книги выполняет роль обширного методологического введения. Алексеев перечисляет сохранившиеся группы источников и обращает внимание на редкую для русского Средневековья полноту сведений об Иосифе. До нас дошли не менее тридцати его посланий, несколько житийных памятников, «Надгробное слово» Досифея Топоркова, «Волоколамский патерик», монастырский летописчик, хозяйственная документация и значительная часть библиотеки основанной им обители. При этом автор не смешивает агиографию с документальной биографией. Он приводит известное замечание В. О. Ключевского: «Житие настолько походит на биографию, как иконописный лик на портрет», но не использует это различие для дискредитации житий. Напротив, жанровая условность агиографического повествования становится предметом критического анализа: сообщения житий проверяются по независимым источникам, а риторическое оформление отделяется от исторического ядра. Уже здесь обнаруживается сильная сторона монографии — способность одновременно уважать церковное предание и подвергать его памятники строгому научному исследованию.

Первая глава, занимающая значительную часть книги, последовательно восстанавливает жизненный путь Иосифа Санина. Будущий игумен родился в 1439 году в семье землевладельцев, связанной с Волоколамским княжеством. Семейная среда отличалась выраженным монашеским благочестием: несколько родственников Иосифа приняли постриг, а сам он с юности стремился к иноческой жизни. По совету старца Варсонофия он поступил в монастырь преподобного Пафнутия Боровского, где прошел школу строгого общежительного монашества. Алексеев показывает, что влияние Пафнутия определило не только аскетические идеалы Иосифа, но и его представление о монастыре как о дисциплинированной общине, основанной на послушании, общей собственности, регулярном богослужении и ответственности настоятеля за каждого брата. После смерти Пафнутия Иосиф был избран игуменом, однако попытка укрепить общежительный порядок встретила сопротивление части братии. Конфликт завершился уходом Иосифа и его ближайших последователей, но автор избегает романтического изображения этого эпизода как столкновения святого реформатора с духовно ослабевшими монахами. Речь шла также о различных моделях управления, сложившихся имущественных привычках и нежелании общины подчиняться более строгой централизации.

В 1479 году Иосиф основал монастырь близ Волока Ламского. История новой обители раскрывается Алексеевым не как приложение к биографии, а как практическое воплощение богословия ее основателя. Монастырь должен был стать образом упорядоченной христианской общины, где богослужение, труд, благотворительность, книжность и хозяйственная деятельность образуют единое целое. Первоначальное требование полного имущественного равенства постепенно было приспособлено к реальному составу братии. В Пространной редакции Устава появляются три «устроения», соответствующие различным физическим возможностям монахов: наиболее крепкие принимали на себя суровые ограничения, немощным дозволялись более мягкие условия питания и одежды. В этом изменении Алексеев видит не отказ от идеала, а проявление административного реализма Иосифа. Его монастырь быстро превратился в одну из важнейших обителей Московской Руси, располагавшую крупным хозяйством, библиотекой, иконописной мастерской и устойчивой системой поминовения вкладчиков. Строгость здесь не исключала социальной деятельности: во время голода монастырь кормил нуждающихся, принимал детей и расходовал значительные средства на помощь населению.

Особое место в первой главе занимает атмосфера эсхатологических ожиданий, связанных с наступлением 7000 года от сотворения мира, соответствовавшего 1492 году. Конец пасхальных таблиц, падение Константинополя, ослабление канонических связей с восточными патриархатами и отсутствие ясности относительно продолжения церковного календаря создавали ощущение мировоззренческого кризиса. Алексеев связывает с этим кризисом интерес образованных людей к альтернативным системам летосчисления и иным толкованиям библейской истории. Поэтому возникновение ереси жидовствующих объясняется не только деятельностью отдельных проповедников, но и внутренней неустойчивостью русского религиозного сознания на рубеже эпох. Иосифова полемика против представлений о завершении седьмой тысячи, против буквального прочтения некоторых ветхозаветных предписаний и против отрицания новозаветного исполнения пророчеств оказывается ответом на конкретную духовную тревогу. Для автора монографии принципиально важно, что «Просветитель» родился не в спокойной атмосфере отвлеченного богословствования, а в ситуации, когда догматические вопросы воспринимались как непосредственно связанные с судьбой Церкви и государства.

Рассматривая Церковный собор 1503 года, Алексеев пересматривает распространенную схему открытого столкновения двух окончательно сформировавшихся партий — «иосифлян» и «нестяжателей». На соборе обсуждались дисциплина вдовых священнослужителей, положение смешанных монастырей и вопрос о церковных владениях. Иван III потребовал обосновать право монастырей на недвижимое имущество и, вероятно, рассчитывал осуществить широкое перераспределение земель. Собор ответил ссылками на Священное Писание, канонические правила, византийские прецеденты и русскую княжескую традицию. Участие Иосифа в составлении ответа нельзя доказать документально, однако его выступление в защиту монастырского землевладения и превосходное знание канонического права делают такое участие вероятным. Автор подчеркивает, что спор не сводился к противопоставлению духовной бедности и церковного богатства. Общежительный монастырь не предполагал личной собственности монаха, но нуждался в общем хозяйственном основании для богослужения, содержания братии, переписывания книг, приема странников, помощи голодающим и непрерывного поминовения усопших.

Следующие разделы посвящены датировке вступления Иосифа в открытую борьбу с жидовствующими. Традиционная историография нередко относила начало этой борьбы к 1470-м или 1480-м годам. Алексеев, опираясь на текстологическую зависимость посланий от «Просветителя» и на изменения придворной ситуации, утверждает, что публичная активность Иосифа началась не ранее весны 1502 года. Он допускает, что отдельные части трактата могли создаваться раньше, но тогда работа велась уединенно, без открытых обвинений против митрополита Зосимы. Только после опалы группировки Елены Стефановны и венчанного внука Ивана III Дмитрия возникли условия для решительного выступления. В 1504 году собор осудил руководителей движения, а некоторые из них были казнены. Алексеев показывает, что Иосиф исходил из представления об ереси не как о частном интеллектуальном заблуждении, а как об организованном отступничестве, сопряженном с кощунством, разрушением церковного единства и использованием высокого государственного положения. Такая реконструкция объясняет суровость его требований, хотя сама по себе еще не снимает нравственного вопроса о допустимости смертной казни за религиозные убеждения.

Именно здесь раскрывается принципиальное расхождение Иосифа с частью заволжских старцев. Нил Сорский и близкие к нему книжники не принимали аргументов в пользу казни еретиков и настаивали на церковном прощении покаявшихся. Показательна судьба Соловецкого списка «Книги на еретиков»: переписчики включили в него одиннадцать «слов», но опустили двенадцатое и тринадцатое, где обосновывалось осуждение еретического иерарха и участие государственной власти в наказании отступников. Алексеев интерпретирует этот кодекс не как первоначальный авторский вариант, а как сознательно сокращенную редакцию, отражающую позицию среды, не разделявшей всех выводов Иосифа. Тем самым спор «иосифлян» и «нестяжателей» предстает не только как столкновение доктрин, но и как процесс редакционного освоения чужого текста. В рукописной культуре несогласие выражалось не обязательно отдельным трактатом; оно могло проявляться в выборе переписываемых глав, сокращении обвинений и изменении композиции сборника.

Подробно разбираются драматические обстоятельства перехода Иосифо-Волоколамского монастыря под покровительство великого князя. Удельный князь Федор Волоцкий притеснял обитель, пытался воздействовать на братию и претендовал на ее имущество. Не получив действенной защиты от новгородского архиепископа Серапиона, Иосиф обратился к Василию III и добился принятия монастыря под великокняжеский патронат. Серапион счел это нарушением своих архиерейских прав и наложил на игумена запрещение, после чего конфликт был вынесен на соборное рассмотрение. Алексеев не превращает эту историю в простую схему преследования святого несправедливым архиереем. С точки зрения Серапиона, переход обители без благословения епархиального начальства действительно выглядел канонически сомнительным; с точки зрения Иосифа, промедление ставило под угрозу существование монастыря. Решение собора в пользу игумена свидетельствовало как о его возросшем авторитете, так и о новом распределении сил между монастырями, епископатом и великокняжеской властью.

Полемика с князем-иноком Вассианом Патрикеевым расширяет картину разногласий. Спор касался права монастырей владеть селами, судьбы покаявшихся еретиков, допустимости богатого церковного убранства, достоверности житийных чудес и положения вдового духовенства. Алексеев отмечает литературную одаренность Вассиана, но показывает и его зависимость от текстов противника. Вассиан настаивал, что монастырские владения могут быть изъяты князьями, что церковные украшения лучше раздать бедным, а раскаявшихся еретиков необходимо освободить от наказания. Иосиф же видел в пожертвовании необратимый переход имущества в сакральную собственность и считал, что притворное покаяние не должно прекращать расследование. Монография позволяет понять, почему позднейшая публицистика создала привлекательный образ гуманного нестяжателя и отталкивающий образ властного иосифлянина, но одновременно демонстрирует недостаточность такой нравственно удобной антитезы: Вассиан был тесно связан с великокняжеской политикой секуляризации, тогда как Иосиф, обращаясь к государству для защиты Церкви, одновременно отстаивал ее имущественную и нравственную самостоятельность.

Завершающие биографические разделы рассказывают о последних годах Иосифа, устройстве управления обителью, выборе преемника, смерти в 1515 году и посмертном почитании. Алексеев показывает, что игумен стремился передать монастырь не внешнему назначенцу, а избранному братией преемнику, опирающемуся на совет старцев. Его канонизация не была мгновенной: местное празднование установили в 1578 году, общецерковное прославление последовало позднее, а сопротивление памяти Иосифа сохранялось из-за конфликтов с Серапионом, заволжскими старцами и противниками казней. Тем не менее ученики воспринимали его как подвижника, соединившего созерцательную дисциплину с деятельным служением. Именно такое соединение объясняет эпитет «воин Христов»: святость Иосифа выражалась не в удалении от церковно-политических потрясений, а в убеждении, что монах обязан защищать догматическую истину, монастырскую общину и канонический порядок.

После биографической части автор дает систематическую характеристику сочинений и основных идей Иосифа. Учение о царской власти оказывается значительно сложнее позднейшей формулы безусловного союза престола и алтаря. Государь получает власть от Бога и обязан защищать Церковь, хранить правосудие и пресекать общественное зло, однако его священное достоинство обусловлено нравственным исполнением служения. Иосиф пишет: «Праведный же царь или князь… ангельский и святительский имать чин, аще сохранит закон и суд и правду». Следовательно, сакрализация власти одновременно становится ее ограничением: неправедный правитель утрачивает духовное подобие Божию и приближается к мучителю. Алексеев справедливо возражает против представления, будто Иосиф просто подчинил Церковь государству. Его политическая мысль предполагает сильную власть, но признает над ней Божественный закон и право церковного обличения. Проблема состоит в том, что практическая борьба с ересью побуждала Иосифа обращаться к тому самому государственному принуждению, чрезмерного усиления которого он опасался в имущественных вопросах.

Учение об иконопочитании раскрывается преимущественно на материале пятого, шестого и седьмого «слов» «Просветителя». Иосиф не ограничивается повторением постановлений VII Вселенского собора, а предлагает целостное понимание священного образа. Икона свидетельствует о реальности Боговоплощения, возводит ум от изображения к первообразу, сохраняет память о событиях домостроительства спасения и участвует в формировании христианского нравственного воображения. От иконописца требуется не только техническое мастерство, но и соответствие жизни изображаемой святости. Алексеев связывает эти идеи с художественной программой Дионисия и росписями Ферапонтова монастыря. Даже если отдельные линии влияния остаются реконструкцией, убедительно показано, что эстетика Иосифа не была декоративным приложением к догматике. Красота храма и образа понимается как форма богословского свидетельства, а церковное искусство — как продолжение литургического исповедания веры.

Учение о неотчуждаемости церковных имуществ также выводится из богословских, а не только хозяйственных предпосылок. Земли и средства передавались монастырю ради вечного поминовения жертвователя, поэтому их изъятие разрушало не просто юридическую сделку, а духовное обязательство между усопшим, общиной и Богом. Иосиф предельно сурово предупреждает: «Князь же… аще от сих что возмет на своя потребы, яко святотатец от Бога осудится». За этой формулой стоит представление о Церкви как о субъекте, имущество которого посвящено Богу и потому не может рассматриваться в качестве временного пожалования светского ктитора. Алексеев показывает социальную рациональность такой системы: вклады обеспечивали богослужение, книжное дело, содержание больных и престарелых, помощь голодающим и устойчивость монастырской общины. Вместе с тем евангельское напряжение между институциональным накоплением и добровольной бедностью в книге анализируется слабее, чем юридическая сторона спора.

Вторая глава посвящена ереси жидовствующих. Автор осторожно разбирает само наименование и предупреждает против автоматического перенесения на древнерусский язык современных уничижительных оттенков слова «жид». Он восстанавливает движение, возникшее в Новгороде в 1470-е годы и позднее распространившееся в московской придворной среде. Важную роль играли выходцы из Киева, контакты с еврейской ученостью, деятельность священников Алексея и Дениса, дьяков Курицыных, а также покровительство влиятельных лиц при дворе. Обвинения включали отрицание Троицы и Божества Христа, неприятие икон, креста и церковных таинств, соблюдение отдельных ветхозаветных предписаний и сомнения в христианской хронологии. Алексеев отвергает историографические попытки представить движение исключительно как раннее свободомыслие, гуманизм или преддверие Реформации. По его мнению, совокупность независимых свидетельств не позволяет считать иудейский компонент вымыслом архиепископа Геннадия и Иосифа Волоцкого.

Особенно интересен анализ механизма распространения новых взглядов. Еретики обращались не столько к неизвестным экзотическим сочинениям, сколько к текстам, уже пользовавшимся авторитетом у православных книжников. Буквально прочитанное Десятословие могло использоваться против иконопочитания, учения о Троице и празднования воскресного дня; альтернативные пасхальные и астрономические расчеты приобретали убедительность на фоне эсхатологического кризиса. Тем самым ересь изображается не внешней инфекцией, механически занесенной в православное общество, а результатом переинтерпретации знакомого библейского материала. Придворное покровительство объясняет длительную безнаказанность движения. Бывший митрополит Зосима, дьяки Курицыны и другие обвиняемые обладали связями, делавшими церковное преследование политически опасным. Именно поэтому двенадцатое «слово» «Просветителя», доказывающее недействительность проклятия еретического епископа, имело непосредственное практическое значение: духовенство боялось выступать против лица, продолжавшего восприниматься как носитель архиерейской власти.

Сопоставляя русское движение с европейскими и византийскими аналогиями, Алексеев приходит к выводу, что «ересь жидовствующих была по своему характеру произведением скорее Средневековья, нежели Нового времени». Ее нельзя без остатка включить ни в историю Реформации, ни в историю рационализма. Ближе оказываются средневековые синкретические движения, сочетавшие христианскую терминологию с иудейскими практиками, дуалистическими элементами и критикой церковной иерархии. При этом автор не сводит значение ереси к ее собственному учению. Борьба с ней стала мощным стимулом для развития русской культуры: была создана Геннадиевская Библия, усилилось внимание к образованию духовенства, возникла систематическая догматическая полемика, а вопросы Троицы, Боговоплощения, иконопочитания и церковного авторитета впервые получили развернутое изложение в оригинальном русском трактате. Ересь, таким образом, стала отрицательным условием богословского самоопределения Московской Руси.

Третья глава переносит центр внимания на отношения Ивана III с Церковью. Сначала исследуется рост монастырского землевладения в XV веке. Алексеев предостерегает от преувеличенных количественных оценок: источники не позволяют точно вычислить долю монастырских земель, а позднейшие сведения нельзя механически переносить на более раннюю эпоху. При этом рост владений был реальным и объяснялся распространением общежительных монастырей, системой вкладов по душе, княжескими пожалованиями и стремлением землевладельцев обеспечить постоянное поминовение. Затем рассматривается правовой статус даров. Светские вкладчики могли продолжать воспринимать монастырь как учреждение своего рода и претендовать на контроль над пожертвованным, тогда как церковная сторона считала имущество навсегда посвященным Богу. Отсюда возникал конфликт двух юридических сознаний: патримониального, сохранявшего права ктитора, и сакрального, утверждавшего необратимость дара.

Политика Ивана III предстает как последовательное стремление ограничить церковные льготы, пересмотреть прежние пожалования и поставить крупные церковные корпорации под государственный контроль. Конфискации новгородских владений, нарушение отдельных завещательных распоряжений, сокращение иммунитетных привилегий и проект 1503 года образуют единую линию, хотя великий князь не ставил целью уничтожение монастырей. Его устраивали сильные, благоустроенные обители, если они сохраняли политическую лояльность и зависимость от верховной власти. Поэтому спор Иосифа с государем нельзя понимать как борьбу защитника богатства против реформатора бедности. Речь шла о границе юрисдикции: имеет ли светский правитель право распоряжаться тем, что Церковь считает освященным и принадлежащим Богу. В этой перспективе Иосиф оказывается не идеологом безусловного самодержавия, а одним из наиболее последовательных защитников корпоративной свободы церковных институтов.

Портрет Ивана III как религиозного типа является наиболее интерпретационной частью главы. Великий князь почитал святыни, совершал вклады и обращался к монастырям с молитвенными просьбами, однако одновременно проявлял исключительную властность, терпимость к представителям иных исповеданий и готовность использовать церковные структуры в политических целях. Он долго защищал лиц, обвиненных в ереси, прибегал к услугам еврейского врача и не поддерживал немедленного преследования жидовствующих. Алексеев не считает это доказательством его принадлежности к ереси, но видит свидетельство необычной для Московской Руси конфессиональной открытости. После болезни и покаянных переживаний начала XVI века отношение князя к еретикам изменилось, хотя вмешательство в церковные дела продолжалось. Образ получается внутренне противоречивым: личное благочестие соединяется с представлением о государе как о высшем распорядителе церковной жизни. Эта реконструкция плодотворна, но психологические выводы порой оказываются увереннее, чем допускает фрагментарность источников.

Четвертая глава, наиболее объемная и технически сложная, посвящена истории текста «Просветителя», посланий и монастырского Устава. Сначала Алексеев прослеживает развитие научных представлений от первых публикаций до работ И. Я. Порфирьева, Н. А. Булгакова, А. А. Зимина, Я. С. Лурье и А. И. Плигузова. Предшественники обычно считали первоначальной Краткую редакцию из одиннадцати «слов», а Пространную редакцию из шестнадцати — результатом позднейшего расширения. Отдельные послания и небольшие произведения воспринимались как подготовительные материалы. Алексеев обращает внимание, что главным основанием этой схемы служил Соловецкий список, созданный в среде заволжских старцев, то есть читателей, сознательно не принимавших часть позиции Иосифа. Парадный характер рукописи и отсутствие авторских исправлений также не позволяют считать ее рабочим или первоначальным экземпляром.

Сравнение списков приводит автора к выводу о первичности Пространной редакции. Первоначальный корпус включал не менее тринадцати «слов», аннотированных в предисловии; позднее к нему были присоединены пятнадцатое и шестнадцатое. Краткая редакция возникла путем отбора и сокращения уже существующего текста. Этот вывод поддерживается не только объемом, но и характером переходов, внутренними ссылками, следами изъятия фрагментов и зависимостью отдельных произведений. Реконструированная история показывает, что «Просветитель» формировался поэтапно, однако с самого начала имел характер большого систематического труда. Его единство создается не внешней компиляцией, а общим замыслом: дать догматическое опровержение ереси, изложить православное учение и определить канонические способы защиты церковного сообщества.

Затем исследуется «Сказание о новоявившейся ереси», служащее историческим введением к трактату. Алексеев различает несколько редакций и доказывает, что смягчение обвинений против митрополита Зосимы произошло не вследствие поздней перемены взглядов Иосифа, а в результате работы книжников, связанных с Троице-Сергиевым монастырем и последующим включением текста в Великие Минеи Четьи. К середине XVI века первоначальная острота конфликта стала неудобной: открытое изображение бывшего митрополита как еретика компрометировало церковную иерархию. Поэтому текст подвергся редакционной нейтрализации. Этот пример особенно убедительно показывает значение рукописной истории для богословской интерпретации. Изменение одной характеристики может быть ошибочно принято за развитие авторской позиции, тогда как в действительности оно отражает институциональную память следующего поколения.

Не менее важен анализ послания архимандриту Вассиану о Святой Троице. Ранее его датировали ранним периодом и считали источником первых «слов» «Просветителя». Алексеев обнаруживает параллельные чтения не в одном, а сразу в нескольких разделах трактата и показывает, что послание представляет собой сокращенное практическое применение уже разработанного материала. Аналогичным образом отдельные «Слова об иконах» выводятся из пятого, шестого и седьмого «слов», а не наоборот. Их связь с иконописцем Дионисием и росписями Ферапонтова монастыря позволяет датировать соответствующую часть трактата временем не позднее 1502 года. Седьмое «слово» оказывается также источником фрагментов монастырского Устава, посвященных благочинию богослужения. Следовательно, антиеретическая догматика не была вторичным ответвлением монастырской дисциплины; напротив, разработанное в полемическом трактате богословие затем применялось к внутренней жизни обители.

Дальнейшие разделы рассматривают сочинения о завершении седьмой тысячи, «Рассуждение об иноческом жительстве» и двенадцатое «слово». Отдельные эсхатологические тексты автор считает вторичными извлечениями из восьмого, девятого и десятого «слов». «Рассуждение» является компактной компиляцией из одиннадцатого «слова», доказывающего апостольское происхождение монашества и его соответствие евангельскому учению. Особенно значима новая датировка двенадцатого «слова», направленного против убеждения, что проклятие еретического епископа сохраняет духовную силу. Его связывали с поздним конфликтом Иосифа и Серапиона, однако текстологические зависимости и историческая ситуация указывают на 1502–1504 годы, когда отставной митрополит Зосима еще пользовался влиянием. Послания Нифонту Суздальскому и другим иерархам оказываются сокращенными адаптациями уже существующей главы. Благодаря этому богословский аргумент возвращается в первоначальный контекст: он должен был освободить епископов от страха перед прещениями иерарха, подозреваемого в отступничестве.

Тринадцатое «слово» и связанное с ним «Слово об осуждении еретиков» посвящены праву церковной и светской власти наказывать отступников. Алексеев вновь меняет традиционное направление зависимости: отдельное сочинение представляет собой извлечение из большой главы. Четырнадцатое «слово» анализирует притворное покаяние и способы, которыми еретики могут скрывать убеждения; из него было составлено «Слово о благопремудростных коварствах». Пятнадцатое и шестнадцатое «слова» появились после собора 1504 года. Они требуют продолжения розыска, исполнения соборного приговора и осторожности в отношении покаяния, вызванного страхом наказания. «Послание о соблюдении соборного приговора» и обращения к Василию III составлены из этих глав и других материалов. Завершение шестнадцатого «слова» Алексеев датирует промежутком между 1505 и 1507 годами, что подтверждается водяными знаками древнейшего списка.

В итоге творческая история «Просветителя» получает почти противоположное прежнему описание. Иосиф начал работу над трактатом после собора 1490 года, создал его основное догматическое ядро до открытого выступления весной 1502 года, а после осуждения еретиков дополнил книгу главами о практическом осуществлении соборных решений. Это не поздняя хроника уже завершившейся смуты, а текст, возникавший непосредственно в ходе борьбы. Отдельные послания были инструментами распространения и применения аргументов трактата. Подобная реконструкция объясняет и композиционную неоднородность, и внутреннее единство памятника: его главы отвечали на новые стадии конфликта, но сохраняли общий богословский фундамент. В последнем разделе «Просветитель» сопоставляется с другими антииудейскими сочинениями первой половины XVI века, включая переводы западных полемических текстов, произведения Максима Грека, Ермолая-Еразма и Зиновия Отенского. Алексеев признает, что некоторые позднейшие авторы обладали более разработанным понятийным аппаратом, однако именно Иосиф впервые превратил антиеретическую полемику в развернутое русское богословское произведение.

Заключение монографии носит подчеркнуто реабилитационный характер. Алексеев решительно отвергает закрепившиеся в либеральной и советской историографии определения Иосифа как консерватора, инквизитора и мракобеса. Он утверждает, что «„Книга на еретиков“… стала первым русским богословским трактатом, прервавшим 500-летний период „интеллектуального молчания“», и называет Волоцкого игумена величайшим мыслителем русского Средневековья. Высокая оценка распространяется и на литературное мастерство: логическая последовательность, способность организовывать огромный цитатный материал, сочетание книжной риторики с разговорной выразительностью свидетельствуют о самостоятельном авторском даровании. Особенно ярко автор формулирует это в сравнении: «Выросший среди лесных чащ и болот… умел строить умозаключения так, как не удавалось многим питомцам Сорбонны». В этой фразе слышится не только научное заключение, но и полемический пафос всей книги, стремящейся вернуть древнерусскому богословию право считаться полноценной интеллектуальной традицией.

Наибольшую пользу труд принесет специалистам по истории Русской церкви, древнерусской литературе, рукописной культуре и политической мысли Московского государства. Для текстологов особенно значим пересмотр соотношения редакций «Просветителя» и зависимых от него произведений. Студентам богословия книга поможет увидеть, что русская догматическая мысль развивалась не изолированно от истории, а в ответ на реальные конфессиональные вызовы. Пастыри найдут здесь материал для осмысления церковной дисциплины, границ государственной власти, ответственности правителя, природы церковного имущества и богословия образа. Образованному мирянину монография позволит отказаться как от идеализированной иконы безупречного святого, так и от публицистической карикатуры «русского инквизитора». Вместе с тем это не легкое введение: читателю потребуются знание общей истории эпохи, терпение к разбору рукописных редакций и готовность следить за сложными хронологическими построениями.

К несомненным достоинствам книги относится масштаб источниковой работы. Алексеев не удовлетворяется пересказом известной историографии, а возвращается к рукописям, проверяет датировки и показывает, как технические особенности кодекса меняют смысл крупной историко-богословской концепции. Вторая сильная сторона состоит в разрушении ложных бинарных схем. Иосифляне не сводятся к сторонникам богатой и подчиненной государству Церкви, нестяжатели — к единой партии евангельской свободы, Иван III — к православному собирателю Руси, а жидовствующие — к мученикам раннего свободомыслия. Каждый конфликт помещен в сеть институциональных интересов, канонических представлений и личных отношений. Третьим достоинством является соединение разных дисциплин: текстология здесь не замыкается на истории словесности, церковная история не отделяется от экономики поминовения, а политическая теория рассматривается вместе с аскетикой и эсхатологией.

Особенно ценно, что автор возвращает Иосифу статус богослова. Его сочинения предстали не складом цитат и не идеологическим обслуживанием государственной централизации, а попыткой систематически выразить православное учение перед лицом догматического кризиса. Алексеев убедительно показывает внутреннюю связь учения о Троице, Боговоплощении, иконах, Церкви, монашестве, царской власти и священном характере церковного имущества. Даже наиболее спорные положения Иосифа вырастают из определенной экклезиологии: Церковь понимается как видимое, дисциплинированное и догматически единое тело, которое обязано охранять свои границы. Благодаря этому читатель может не соглашаться с выводами Волоцкого игумена, но уже не вправе считать их случайным проявлением жестокости или корыстного интереса.

Конструктивная критика прежде всего должна коснуться реабилитационного пафоса книги. Стремясь освободить Иосифа от несправедливых обвинений, Алексеев временами склоняется к обратной крайности. Историческое объяснение требований казнить еретиков нередко занимает место собственно богословской оценки. Автор подробно показывает канонические, византийские и политические основания позиции Иосифа, но значительно меньше спрашивает, насколько эта позиция согласуется с евангельским свидетельством, практикой древней Церкви, различными святоотеческими подходами к заблуждающимся и принципом свободы веры. Между признанием того, что Иосиф действовал в пределах мировоззрения своей эпохи, и утверждением нравственной правоты его требований остается существенная дистанция. Монография проясняет первую сторону, однако почти не исследует вторую.

Не полностью преодолена и асимметрия источников по истории жидовствующих. Голоса обвиняемых сохранились крайне фрагментарно, тогда как основная реконструкция строится по сочинениям их противников. Алексеев обоснованно отвергает мнение о полной фабрикации обвинений, но временами говорит о едином движении увереннее, чем позволяет неоднородность свидетельств. Под общим наименованием могли находиться различные группы: последовательные отступники, придворные вольнодумцы, читатели астрономических книг, критики отдельных обрядов и люди, вовлеченные в политическую борьбу. Существование реального иудейского влияния еще не доказывает полной точности каждого обвинительного сообщения. Более подробное обсуждение языка судебных источников, механизмов формирования признаний и возможного расширения обвинений усилило бы критическую надежность исследования.

Текстологические выводы Алексеева впечатляют, однако отсутствие автографов заставляет сохранять осторожность. Приоритет Пространной редакции, вторичность отдельных посланий и редакционное происхождение сокращений во многих случаях доказаны весьма убедительно, но некоторые звенья реконструкции остаются вероятностными. Автор порой употребляет формулы окончательной доказанности там, где корректнее было бы говорить о наиболее экономной или лучше подтвержденной гипотезе. Кроме того, четвертая глава чрезвычайно насыщена деталями и требует от читателя постоянного удержания названий списков, редакций и параллельных чтений. Для специалиста это преимущество, для широкой аудитории — серьезное препятствие. Повторение отдельных аргументов и полемические отступления против предшественников временами нарушают композиционную цельность и создают впечатление объединения нескольких ранее разработанных исследований.

Можно спорить и с формулой о пятистах годах «интеллектуального молчания». Она эффектно подчеркивает новизну «Просветителя», но невольно обесценивает богословское содержание древнерусской проповеди, агиографии, летописания, канонических сборников, гимнографии и иконописных программ. Сам Алексеев признает существование богословия, выраженного в храме, образе и литургии, однако его итоговая формула сохраняет слишком узкое отождествление богословия с систематическим авторским трактатом. Точно так же защита монастырского имущества раскрыта преимущественно с точки зрения литургических и благотворительных функций института. Вопрос о положении зависимого населения, хозяйственном могуществе обителей и возможности превращения вечного поминовения в механизм накопления богатств заслуживал бы более подробного рассмотрения. Иосифова модель действительно обеспечивала социальную устойчивость, но ее реальные последствия не исчерпывались благотворительностью.

Несмотря на эти замечания, монография Алексеева является одним из наиболее значительных современных исследований Иосифа Волоцкого. Ее ценность состоит не в окончательном разрешении всех споров, а в радикальном повышении уровня, на котором эти споры должны вестись. После этой книги невозможно серьезно обсуждать «Просветитель», опираясь только на позднейшие идеологические схемы или вырванные из контекста цитаты. Иосиф предстает человеком эпохи глубокого церковного кризиса, аскетом и администратором, догматистом и публицистом, защитником свободы церковного имущества и сторонником государственного наказания еретиков, тонким теоретиком образа и суровым полемистом. Его наследие не становится менее противоречивым, но приобретает историческую глубину. Главный результат труда Алексеева заключается именно в этом: он не предлагает читателю удобного Иосифа Волоцкого, которого можно безоговорочно прославлять или столь же безоговорочно осуждать, а возвращает сложного русского богослова в его подлинное время и тем самым делает возможным зрелое, ответственное и документально обоснованное суждение о нем.