Алексеев - Все религии мира

Энциклопедический справочник Сергея Викторовича Алексеева и Глеба Анатольевича Елисеева «Все религии мира», изданный московским издательством «Вече» в 2007 году, представляет собой масштабную попытку изложить историю религиозного сознания человечества в пределах одного объемного, но рассчитанного на широкого читателя труда. Уже жанровое определение книги существенно для ее правильной оценки: перед нами не систематическое богословское исследование и не строго специализированная академическая история религий, а энциклопедический справочник, соединяющий обзорные исторические очерки, краткое изложение вероучений, библиографические рекомендации и словарные статьи о понятиях, божествах, священных текстах, обрядах и религиозных деятелях. Книга появилась в особой интеллектуальной атмосфере постсоветского общества, когда прежняя обязательная атеистическая схема объяснения религии утратила монополию, а массовый интерес к духовным традициям значительно опережал уровень элементарной религиозной грамотности. Авторы стремятся восполнить именно этот пробел, предложив читателю панорамную карту религиозной истории, которая позволила бы видеть за множеством имен, мифов и обрядов целостные системы мировоззрения, определявшие развитие цивилизаций.

Сами авторы осознают риск, заложенный в масштабе предприятия, и с обезоруживающей прямотой замечают: «“Все религии мира” — название довольно претенциозное». Эта оговорка фактически задает критерий чтения всей книги. Алексеев и Елисеев не претендуют на исчерпывающую полноту в буквальном смысле, но пытаются представить главные исторические типы религии: ранние племенные верования, национальные культы, религии древних государств и мировые религии. Приоритет отдается тем традициям, которые сильнее всего повлияли на облик современной цивилизации, прежде всего христианству, исламу и буддизму. Исчезнувшие религии первобытности и древнейших культур описаны сравнительно кратко, тогда как античная религия получает более пространное освещение благодаря ее воздействию на европейскую литературу, философию и искусство. Основной метод книги можно определить как историко-сравнительный и цивилизационный. Авторы рассматривают религию не только как совокупность догматических утверждений, но и как способ организации общества, форму коллективной памяти, источник нравственности, искусства, государственной символики и представлений о человеке. При этом их изложение не остается совершенно нейтральным: в нем заметна христианская, преимущественно православно ориентированная перспектива, хотя она обычно выражается не в прямой проповеди, а в выборе понятий, оценок и сравнений.

Во введении авторы начинают с определения самого предмета. Они отвергают как слишком узкое отождествление религии с неопределенной верой в сверхъестественное и не принимают сведения религиозности к обрядности. Религия предполагает соединение мировоззрения и практики: человек не просто допускает существование невидимого мира, но истолковывает через него собственное бытие и вступает с ним в предполагаемую связь посредством молитвы, жертвы, ритуала и нравственного поведения. Особенно содержательно второе авторское определение: «Религия есть осуществление связи между человеком и божеством, человеком и сверхъестественным миром, воплощающееся в конкретных формах вероучения, поведения и богопочитания (культа)». Это определение позволяет авторам отделить религию от разрозненных суеверий. Вера в гадание, приметы или несчастливое число еще не образует религиозной системы, поскольку «только целостное мировидение, на вере основанное, является признаком наличия веры подлинно религиозной». Для богословского читателя такая постановка вопроса особенно ценна: религия предстает не как собрание экзотических обычаев, а как всеобъемлющий ответ человека на тайну существования, смерти, нравственного закона и возможного присутствия Божества.

Вслед за определением авторы рассматривают общественные и личностные функции религии. Они подчеркивают ее способность освящать нравственные нормы, ограничивать разрушительные силы, поддерживать социальную преемственность и давать человеку смысл перед лицом смерти и бесконечности. Их формула «Религия — важнейший элемент культуры» получает дальнейшее подтверждение во всем справочнике. Не понимая религиозной символики, невозможно полноценно истолковать ни древнее искусство, ни эпос, ни средневековую архитектуру, ни политические представления традиционных обществ. Введение содержит также обзор основных теорий происхождения религии: богословской концепции откровения, теории первоначального монотеизма Вильгельма Шмидта, позитивистских объяснений религии страхом перед природой, эволюционистских построений, марксистского учения о религии как надстройке, а также психологических подходов. Авторы критикуют советский научный атеизм за редукционизм, но не отказываются от использования данных этнографии, археологии и сравнительной мифологии. В результате возникает промежуточная позиция: религиозное самоосмысление признается значимым свидетельством, однако историческое исследование не сводится к повторению конфессиональных утверждений.

Раздел о ранних формах религии переносит читателя к древнейшим свидетельствам человеческой духовности. Погребения, наскальные изображения, ритуальное использование предметов и следы жертвоприношений рассматриваются как признаки того, что религиозное сознание возникло не на поздней стадии цивилизации, а сопровождало человеческое общество с глубокой древности. Авторы излагают классические категории раннего религиоведения: анимизм, тотемизм, магию, фетишизм, культ предков, табу и шаманизм. Эти явления показаны не как изолированные «ступени», механически сменявшие друг друга, а как переплетающиеся способы восприятия мира. Тотем связывает человеческую группу с животным или природным предком; табу регулирует границы дозволенного; магия предполагает возможность воздействовать на невидимые силы; миф передает священное знание о происхождении рода и мироздания; шаман становится посредником между человеческим сообществом и миром духов. Ценность раздела заключается в том, что религиозный обряд неизменно связывается с социальной функцией. Даже наиболее архаические верования оказываются не хаотическим набором страхов, а системой, посредством которой община объясняет рождение, охоту, болезнь, смерть, родство и власть.

В очерках о религиях так называемых «варварских» народов авторы показывают переход от родового к племенному, а затем и государственному религиозному сознанию. Здесь появляются более индивидуализированные божества, сакральная царская власть, профессиональное жречество, развитый героический эпос и представления о судьбе мира. Германо-скандинавская религия раскрывается через образы Одина, Тора, Локи, мирового древа, Валгаллы и грядущего Рагнарёка; кельтская — через фигуру друидов, почитание природных святилищ и сложное взаимодействие мира людей с миром сидов; славянская — через культы Перуна, Велеса, Мокоши, родовых предков и многочисленных духов «низшей мифологии». Религии тюркских и монгольских народов сосредоточены вокруг Неба-Тенгри, трехчастного мира и шаманского посредничества, тогда как полинезийские традиции связывают космогонию с культом вождей, понятием священной силы и системой запретов. Сам термин «варвары» авторы употребляют как историко-культурное обозначение обществ, находившихся за пределами великих письменных цивилизаций, однако современный читатель неизбежно почувствует его оценочную нагрузку. Вместе с тем материал убедительно показывает, что эти народы обладали сложными религиозными системами, а вовсе не примитивными суевериями.

Следующий обширный комплекс посвящен религиям древнего Ближнего Востока и доколумбовой Америки. Шумерские города предстают как сакральные сообщества, каждый из которых находился под покровительством собственного божества, а храм был одновременно религиозным, политическим и хозяйственным центром. Авторы рассказывают об Ане, Энлиле, Энки, Инанне, Думузи, о священных установлениях «ме» и об эпосе Гильгамеша, в котором героическая тема неразрывно соединена с вопросом о смерти. В аккадской, вавилонской и ассирийской религиях усиливаются государственная централизация и астральные представления; возвышение Мардука отражает политическое возвышение Вавилона, а космогоническая борьба с Тиамат становится мифологическим образом победы порядка над хаосом. Египетская религия раскрывается через синтез местных культов, образы Ра, Амона, Осириса, Исиды и Гора, представления о посмертном суде, мумификацию и храмовое жречество. Реформа Эхнатона описывается как выдающаяся, хотя и недолговечная попытка религиозной централизации. Западносемитские культы Ваала, Эла и Астарты сопоставляются с ветхозаветной полемикой против идолопоклонства. Религии майя, ацтеков и инков анализируются через циклическое понимание времени, солнечную символику, имперский культ и жертвоприношения, причем авторов особенно занимает трагическое соединение высокой культуры с массовым ритуальным насилием.

В разделе о Китае историческая последовательность выстроена от древнейшего почитания предков и Верховного Владыки Шанди к представлению о Небе и его мандате, оправдывающем власть правителя лишь до тех пор, пока он сохраняет нравственный порядок. Даосизм представлен как многослойная традиция, в которой философское учение о Дао, дэ, недеянии и возвращении к первоначальной простоте соединяется с народными культами, поисками бессмертия, алхимией, медитативными практиками и развитым пантеоном. Авторы избегают полного отождествления философского даосизма с поздней даосской религией, хотя подчеркивают их историческую связь. Конфуцианство раскрывается преимущественно как сакрализованная этика общественного порядка: почитание родителей, верность долгу, ритуальная правильность и ответственность правителя становятся средствами восстановления гармонии между Небом, государством и семьей. Вместе с тем позднее почитание самого Конфуция, храмовая обрядность и космологические построения не позволяют свести эту традицию к светской морали. Особенно удачно показано китайское сосуществование «трех учений», при котором конфуцианская социальная этика, даосская религиозность и буддийская сотериология не столько исключали друг друга, сколько распределяли между собой различные области человеческой жизни.

Очерк о синтоизме продолжает тему религии как основы национальной идентичности. Авторы начинают с культа ками — божественных или священных сил, присутствующих в природе, предках, необычных местах и исторических родах. Мифы об Аматэрасу и происхождении императорской династии связывают космогонию с политической легитимностью. При этом синтоизм не изображается неизменной системой, существовавшей в готовом виде с доисторических времен. Его формы складывались постепенно, взаимодействуя с буддизмом и китайскими учениями, а позднейшее государственное синто эпохи Мэйдзи представляло собой уже сознательно организованную идеологию императорского единства. Авторы подробно связывают культ императора с японским национализмом первой половины XX века и отмечают его преобразование после поражения Японии во Второй мировой войне. Подобный подход позволяет увидеть двойственную природу национальной религии: она сохраняет историческую память и культурную неповторимость народа, но при тесном соединении со светской властью может превратиться в средство политической мобилизации и сакрализации государства.

Изложение религий Индии начинается с древнеиндийской традиции, где предполагаемое наследие доарийской культуры соединяется с религией индоариев. Ведийские божества, жертвоприношение, священное слово и авторитет жрецов-брахманов образуют исходный пласт, из которого постепенно вырастают более спекулятивные построения брахман и упанишад. Центральными становятся отношения Брахмана и атмана, учение о карме, сансаре и освобождении, а также социально-религиозная система варн. В последующем индуизме авторы показывают возвышение Вишну и Шивы, развитие представлений об аватарах, особую роль Рамы и Кришны, шактизм, тантрические течения и религию бхакти, обращенную к личной преданности избранному божеству. Современные реформаторские движения рассматриваются в связи с колониальным вызовом, западным влиянием и попытками представить индуизм как единую мировую духовную традицию. Сикхизм включен в тот же широкий раздел как возникшая в Пенджабе монотеистическая религия, воспринявшая элементы индийской и исламской среды, но создавшая самостоятельное Писание, общину, институт гуру и воинское братство хальсы. Такое соседство исторически объяснимо, хотя классификация сикхизма внутри раздела об индуизме способна недостаточно ясно выразить его собственное конфессиональное самосознание.

Джайнизму посвящен самостоятельный очерк, в центре которого находится учение Махавиры, почитаемого двадцать четвертым тиртханкарой. Авторы особенно отчетливо передают радикальный характер джайнской этики. Мир не создан личным Богом-Творцом, но существует извечно; живые души связаны кармой, понимаемой почти как тонкая материальная субстанция, загрязняющая духовное начало. Освобождение достигается правильной верой, правильным знанием и правильным поведением, а главным нравственным принципом становится ахимса — непричинение вреда всякому живому существу. Из этого вырастают строгая аскеза, ограничения в пище и передвижении, особое отношение к ремеслам и крайние формы монашеского самоотречения. Разделение на дигамбаров и шветамбаров изложено не только как различие в одежде монахов, но и как расхождение в представлениях о монашеском идеале, каноне и возможности женского освобождения. Этот сравнительно небольшой раздел особенно полезен для христианского читателя, поскольку показывает религиозную традицию, в которой нравственная серьезность и аскетическое самообуздание достигают исключительной высоты, оставаясь при этом вне библейского учения о творении, благодати и личном Боге.

Буддизм получает одно из наиболее подробных изложений. Рассказ начинается с биографии Сиддхартхи Гаутамы, его отречения от дворцовой жизни, опыта крайних аскетических практик, просветления и первой проповеди. Учение о страдании, его причине, возможности прекращения и пути освобождения представлено через Четыре благородные истины и Восьмеричный путь. Авторы рассматривают непостоянство, причинную обусловленность, отрицание неизменного «я» и нирвану как конечное прекращение цепи перерождений. Далее описываются сангха, канонические собрания, формирование Трипитаки и ранние школы, из которых особое внимание уделено тхераваде. Эта форма буддизма показана как традиция, сохраняющая высокий монашеский идеал и строгую дисциплину, хотя миряне также участвуют в религиозной жизни через почитание Будды, нравственные предписания и поддержку общины. При всей содержательности рассказа понятие нирваны порой передается языком исчезновения и угасания, что может создать впечатление простого уничтожения личности. Для богословски точного сопоставления требовалось бы яснее различать христианское понимание личности и собственно буддийский отказ от идеи неизменной субстанциальной души.

Возникновение махаяны трактуется как расширение сотериологического горизонта буддизма. Идеал архата уступает центральное место бодхисаттве, который отказывается от окончательного ухода ради спасения всех существ. Учения о трех телах Будды, многочисленных буддах и бодхисаттвах, небесных землях, адах и заслугах делают религиозный мир махаяны значительно более насыщенным и доступным для массового благочестия. Чань- и дзэн-буддизм описываются через особое внимание к непосредственному просветлению и недоверие к словесным формулам. Авторы приводят парадоксальную фразу, приписываемую наставнику Линьцзи: «Встретишь Будду — убей Будду», поясняя тем самым стремление разрушить зависимость от любого внешнего образа, превращенного в препятствие на пути внутреннего пробуждения. Тантрический буддизм раскрывается через мантры, мандалы, посвящения, символическую работу с телом и сознанием, а тибетская традиция — через формирование монастырских школ, реформу Цонкапы, институты далай-лам и панчен-лам, распространение буддизма среди монголов и народов России. Термин «ламаизм», употребляемый в книге, соответствует прежней русской литературе, но сегодня воспринимается как чрезмерно обобщающий и потому требует осторожности.

Рассказ о зороастризме сосредоточен вокруг личности Заратуштры и его проповеди почитания Ахура-Мазды. Космическое и нравственное противостояние благого и разрушительного начал превращает человеческую жизнь в область ответственного выбора. Истина, доброе намерение, праведное слово и справедливое действие участвуют в окончательной победе добра, тогда как зло не признается равно вечным и окончательно непобедимым началом. Авторы разбирают учение об Амеша-Спентах, почитание огня, роль магов, состав Авесты, представления о посмертном суде и эсхатологическом обновлении мира. История религии прослеживается через эпохи Ахеменидов, Парфян и Сасанидов, после чего рассматриваются манихейство и маздакизм, исламское завоевание, сокращение иранской общины и переселение парсов в Индию. Особенно важен вопрос о возможном воздействии иранских эсхатологических представлений на иудаизм, а через него на христианство. Авторы склонны подчеркивать такую связь, однако здесь требовалось бы последовательнее различать исторические параллели, прямые заимствования и общие религиозные вопросы, независимо возникавшие в разных традициях.

Необычайно пространный раздел об античном мире оправдан тем, что греко-римская религия стала одним из главных культурных контекстов формирования христианского богословского языка. Греческая традиция раскрывается как соединение индоевропейских и эгейских элементов, получившее литературную форму у Гомера и Гесиода. Авторы описывают олимпийский пантеон, местные культы, священные игры, оракулы, жертвоприношения, мистерии Деметры и Диониса, орфизм и пифагорейство. Развитие философии показывает внутреннюю критику мифологического антропоморфизма и поиск единого разумного основания космоса. Платоновское учение, стоицизм и неоплатонизм рассматриваются не как религии в узком смысле, но как духовные системы, изменившие представления о Боге, душе и спасении. Римская религия предстает прежде всего как гражданский культ, поддерживающий договор между государством и богами. Жреческие коллегии, гадания, культ императора и восприятие восточных мистериальных религий отражают постепенное расширение римского мира. Общая логика раздела ведет от политеистической гражданской религии к позднеантичному религиозному универсализму и кризису, в условиях которого христианство смогло предложить новую целостность веры, нравственности и истории.

Раздел «Ветхозаветная религия. Иудаизм» имеет двухчастную структуру и особенно важен для богословской оценки книги. В первой части авторы следуют повествовательной линии Писания: творение, грехопадение, потоп, призвание Авраама, исход, Синайский завет, Закон, скиния, завоевание Ханаана, период судей и царей, храм, пророчество, плен и возвращение. Религия Израиля истолковывается как вера в единого личного Бога, открывающего Себя в истории, заключающего завет и предъявляющего народу нравственные требования. Пророческая критика жертвенного формализма рассматривается как углубление понимания верности Богу, а ожидание Мессии — как линия, ведущая к новозаветному исполнению. Подобное изложение органично для христианской читательской среды, но оно не является просто внешней историей древнеизраильской религии: здесь действует христианская каноническая перспектива, в которой Ветхий Завет получает завершение во Христе. Поэтому раздел полезно читать одновременно как исторический очерк и как свидетельство христианского толкования истории спасения, не смешивая эти два уровня.

Вторая часть посвящена классическому иудаизму, сформировавшемуся после разрушения Второго храма. Исчезновение жертвенного центра переносит акцент на Тору, синагогу, молитву, раввинское толкование и повседневное исполнение заповедей. Авторы знакомят читателя с Мишной, Талмудом, галахой, субботой, обрезанием, пищевыми предписаниями и календарем праздников. Значительное внимание уделяется каббале: «Сефер Йецира», «Зогар», учение об Эйн-Соф и сфиротах, лурианские представления о сокращении, разбитии сосудов и восстановлении мира изложены как попытка соединить библейский монотеизм с мистической космологией. Далее описываются саббатианство, хасидизм, еврейское просвещение, реформистские направления, ортодоксия и сионизм. Сильной стороной очерка является понимание иудаизма как живой исторической традиции, а не как простого «остатка» ветхозаветной эпохи. Однако отдельные оценки остаются подчеркнуто христианскими и порой приобретают оттенок суперсессионизма, вследствие чего собственное иудейское понимание завета и мессианской надежды передается менее полно, чем христианское истолкование их значения.

Повествование о древнем христианстве начинается с кризиса позднеантичного мира и исторического явления Иисуса Христа. Авторы последовательно излагают Его проповедь, крестную смерть, воскресение, апостольскую миссию, возникновение общин и формирование новозаветного канона. Центральное место занимает становление догматического языка Церкви: учение о Троице, боговоплощении, искуплении, воскресении и Втором пришествии. Показано, как богослужение, епископская структура, крещение и Евхаристия соединяли вероучение с жизнью общины. Гонения Римской империи сменяются Константиновой эпохой, после чего внимание переносится на Вселенские соборы, Никейский Символ веры, споры об арианстве, несторианстве, монофизитстве и иконопочитании. Значительное место занимают монашество, святоотеческая мысль и аскетическая традиция. Утверждение авторов, что «Христианство составило духовную основу европейской цивилизации Средневековья», выражает главный цивилизационный тезис всего труда. Христианство для них не только одна из мировых религий, но и смысловой центр той культурной истории, внутри которой сформировались Россия и Европа.

Вторая часть христианского раздела посвящена Православной церкви и является наиболее пространной и внутренне сочувственной частью справочника. Авторы прослеживают византийскую церковность, развитие патристики, монашества, литургии, иконопочитания и исихазма, а затем переходят к расхождению Востока и Запада и формированию системы автокефальных церквей. Крещение Руси помещено в широкий контекст славянской миссии и византийского влияния. История Русской церкви раскрывается через Киево-Печерскую традицию, монгольскую эпоху, деятельность Сергия Радонежского, возвышение Москвы, учреждение патриаршества, старообрядческий раскол, синодальную реформу Петра I и духовное оживление XIX века. Особенно подробно говорится о Поместном соборе 1917–1918 годов, восстановлении патриаршества, советских гонениях, сложных отношениях Церкви и государства во время войны и послевоенных десятилетий, а также о возрождении церковной жизни после празднования тысячелетия Крещения Руси. Изложение соединяет институциональную историю с богословскими темами, однако местами принимает апологетический характер, вследствие чего внутренние кризисы православного мира, социальные противоречия и неоднозначные решения церковной власти получают меньше критического внимания.

Отдельные очерки о несторианстве и Ассирийской церкви Востока, а также о нехалкидонских церквах составляют редкое достоинство популярного справочника: традиции восточного христианства не растворяются в общей истории православия или католицизма. Авторы рассказывают о споре вокруг Нестория, Эфесском соборе, развитии Церкви Востока в Персии и ее поразительной миссионерской экспансии в Среднюю Азию, Индию и Китай. Далее рассматриваются коптская, сирийская, армянская, эфиопская и другие нехалкидонские традиции, их национальные особенности и историческое выживание под властью иноверных империй. Вместе с тем именно здесь особенно заметна зависимость книги от старой конфессионально-полемической терминологии. Обозначения «несторианство» и «монофизитство» употребляются шире, чем это допускает современное межцерковное богословие, а различие между монофизитством и миафизитским самопониманием нехалкидонских церквей передано недостаточно последовательно. Читателю полезно знать традиционную логику христологических споров, но необходимо дополнять ее результатами более позднего диалога, показавшего, что часть древних разделений поддерживалась не только догматическим несогласием, но и различием языков, понятий и политических контекстов.

История католицизма строится вокруг постепенного обособления западного христианства и возвышения римского престола. Папский примат, каноническое право, монашеские ордена, схоластика, крестовые походы и инквизиция вписаны в историю средневековой латинской цивилизации. Авторы показывают, что папство было не только церковным институтом, но и крупной политической силой, конкурировавшей с императорами и королями. Кризисы позднего Средневековья, Авиньонское пленение, соборное движение и нравственные злоупотребления образуют предысторию Реформации. Католическая реформа, Тридентский собор и деятельность иезуитов раскрывают способность Римской церкви к внутренней дисциплинарной и интеллектуальной мобилизации. В новое время внимание переносится на миссии, социальное учение, догматы о папской непогрешимости и Деве Марии, борьбу с модернизмом и Второй Ватиканский собор. Православная перспектива проявляется в критике филиокве, папских притязаний, чистилища и некоторых форм мариологии, однако авторы признают культурную, образовательную и благотворительную энергию католицизма. Отдельные оценки крестовых походов, инквизиции и папской политики чрезмерно обобщены, но общий очерк позволяет увидеть католическую традицию как сложное единство догмата, института, духовности и всемирной миссии.

Протестантизм рассматривается от позднесредневековых предшественников Реформации до многочисленных движений нового времени. Учение Мартина Лютера раскрывается через оправдание верой, первенство Писания, критику индульгенций и пересмотр сакраментальной системы. Англиканская реформация связана как с богословскими влияниями, так и с политикой монархии; ее последующее развитие показывает напряжение между католическим наследием, протестантским вероучением и государственной церковностью. Кальвинизм описывается через учение о предопределении, строгую дисциплину женевской общины и формирование реформатской традиции. Радикальная Реформация представлена анабаптистами, меннонитами и гуттеритами, после чего рассказ переходит к баптизму, квакерству, методизму, адвентизму и пятидесятничеству. Достоинство раздела состоит в стремлении показать внутреннюю неоднородность протестантского мира, однако его слабость вытекает из той же широты: классические евангельские церкви, антитринитарные сообщества и некоторые новые религиозные движения порой оказываются слишком близко поставленными друг к другу. Для протестантского читателя особенно заметно, что сотериологические и экклезиологические различия внутри евангельской традиции освещены менее глубоко, чем православно-католические догматические споры.

Завершающий большой раздел посвящен исламу. Возникновение религии связывается с положением Аравии, жизнью Мухаммада, мекканской проповедью, хиджрой и созданием мединской общины. Авторы излагают исламское учение о едином Боге, пророках, ангелах, джиннах, Писаниях, воскресении и суде, рассматривают Коран, Сунну, пять основных обязанностей мусульманина и становление шариата. Ислам предстает одновременно как вера, культ, право и политическая общность. История первых халифов объясняет происхождение главных разделений. В очерке о суннизме рассматриваются халифаты, правовые школы, богословские споры, институт улемов, религиозные праздники и суфийские братства. Особенно важно, что суфизм не сводится к периферийной мистике: он показан как мощная сила исламизации, нравственного воспитания и народной религиозности. В то же время отношения ислама с иудаизмом и христианством излагаются преимущественно через христианскую оценку его притязания на окончательное откровение, поэтому внутренняя мусульманская аргументация могла бы быть представлена полнее.

Шиизм раскрывается через спор о преемстве, почитание Али, трагедию Кербелы и учение об имамате. Авторы описывают двунадесятников, исмаилитов и ряд исторически связанных с шиитской средой общин, а затем переходят к Ирану и политическому значению шиитского духовенства. Последняя часть посвящена исламу в современном мире: колониальному наследию, панисламизму, секулярным национальным режимам, исламскому возрождению и фундаментализму. Этот материал особенно отчетливо отражает время написания книги. Международные процессы начала XXI века рассматриваются через российскую политическую и культурную оптику 2007 года, а некоторые движения характеризуются обобщающими словами вроде «фанатизм» и «экстремизм», не всегда сопровождаемыми достаточным разграничением богословского консерватизма, политического исламизма и террористической практики. Поэтому заключительный очерк сохраняет историческую справочную ценность, но уже не может служить надежным описанием нынешней конфигурации мусульманского мира. Его следует воспринимать как зафиксированный во времени срез, нуждающийся в обновлении и уточнении.

Внутренняя организация справочника значительно повышает его практическую ценность. За общим очерком каждой религии следуют перечни источников и русскоязычной литературы, а затем алфавитный словарь важнейших образов, понятий и персоналий. Благодаря этому книга допускает два способа чтения: последовательное, позволяющее следить за развитием религиозной истории, и справочное, когда читатель обращается к имени, тексту или термину. Иллюстрации, фотографии храмов, памятников, обрядов и произведений искусства делают повествование наглядным и напоминают, что религия воплощается не только в формулах вероучения, но и в пространстве, одежде, жесте, архитектуре и художественном образе. Однако словарный принцип имеет и обратную сторону: после цельного исторического очерка материал распадается на множество кратких статей, которые нередко повторяют ранее сказанное и не всегда позволяют проследить сложные связи между понятиями. Библиографические разделы полезны как отправная точка, но отражают состояние русскоязычных публикаций до 2007 года и потому требуют существенного обновления.

Наибольшую пользу книга может принести читателю, который нуждается в первой систематической ориентации в истории религий. Студент богословия получит из нее общую хронологическую и терминологическую карту, без которой трудно приступать к специализированным исследованиям. Пастырь или проповедник сможет проверить основные сведения о традициях, с которыми сталкивается в межрелигиозном общении, хотя ему не следует превращать краткие справочные характеристики в готовые оценки живых собеседников. Учителю истории, литературы или мировой художественной культуры книга поможет объяснять религиозные сюжеты и символы. Мирянину она открывает связь догматов, ритуалов и культурных форм. Особенно полезен справочник участникам богословского клуба: он ставит перед ними вопросы о всеобщности религиозного поиска, отношении откровения и человеческой культуры, сходстве нравственных интуиций и принципиальном различии учений о Боге, человеке и спасении. Для профессионального религиоведа, специалиста по конкретной традиции или участника официального межконфессионального диалога книга недостаточна как единственный источник, но может служить удобным указателем тем и проблем.

Сильнейшая сторона труда — редкое сочетание широты охвата и ясности языка. Авторы умеют сжато рассказывать о сложных учениях, не превращая текст в сухую таблицу терминов. Их историческое мышление позволяет видеть религии во времени: они возникают, переживают реформы, вступают во взаимодействие с другими традициями, меняют формы и иногда исчезают, оставляя глубокий культурный след. Важна и последовательная мысль о том, что религию нельзя понять вне культа, общины, нравственного порядка и политической истории. Книга не ограничивается тремя мировыми религиями, но вводит читателя в менее известные области — древнемесопотамские культы, джайнизм, зороастризм, Церковь Востока, нехалкидонское христианство, даосскую алхимию и японский государственный синтоизм. Существенным достоинством является и отказ от советской схемы, представлявшей любую религиозность исключительно как невежество или инструмент эксплуатации. Даже там, где авторы не разделяют вероучение описываемой традиции, они обычно признают ее способность формировать нравственность, искусство и цивилизационную идентичность.

Однако широта охвата неизбежно оплачена неравномерностью и упрощением. Православию и европейскому христианству уделено значительно больше места, чем африканским, океанийским и многим американским традициям. Название обещает всемирную энциклопедию, тогда как фактически книга сосредоточена на религиях, наиболее значимых для евразийской и особенно российской культурной перспективы. Историко-эволюционные категории «ранняя форма», «примитивный уровень», «варвары», «низшая мифология» и сходные определения унаследованы от науки XIX–XX веков и иногда создают впечатление прямолинейного восхождения от духов и магии к богам, государственному культу и монотеизму. Подобная схема помогает организовать огромный материал, но рискует подменить многообразие реальных историй единой лестницей развития. Религии могут не только «прогрессировать» от простого к сложному, но и сознательно возвращаться к более древним формам, сосуществовать в нескольких культурных регистрах или сочетать высокую философию с народным культом.

Более серьезный вопрос касается соотношения исторического описания и конфессионального суждения. Авторы справедливо отвергают претензию атеистического материализма на единственно научное объяснение религии, но временами заменяют одну заранее заданную схему другой. Христианство, особенно православие, нередко становится не только предметом истории, но и нормативной точкой, относительно которой оцениваются остальные традиции. Ветхозаветная религия естественно ведет к Церкви, античная философия подготавливает христианский универсализм, католицизм и протестантизм рассматриваются через их удаление от восточной церковной полноты, а нехалкидонские церкви описываются языком прежней полемики. Для богословского клуба эта позиционность не является сама по себе недостатком: полностью беспредпосылочного описания религии не существует. Недостаток проявляется там, где авторская богословская оценка не отделена от утверждения исторического факта. Более строгий труд должен был бы яснее обозначать, когда говорится о самопонимании религиозной общины, когда — о выводе историка, а когда — о христианском догматическом суждении.

Некоторые частные утверждения также требуют осторожности. Связи между зороастризмом и библейской эсхатологией, реконструкции первобытного монотеизма, интерпретации реформы Эхнатона и оценка историчности отдельных преданий изложены порой увереннее, чем позволяет состояние источников. Термины «ламаизм», «несторианство» и «монофизитство» нуждаются в уточнении. Протестантский раздел недостаточно последовательно отделяет исторические церкви Реформации от движений, выходящих за пределы классического тринитарного христианства. В рассказе об исламе богословские, правовые и политические явления иногда сближаются чрезмерно тесно. Книга сравнительно редко дает слово самим священным текстам и представителям традиций; даже включенные цитаты служат преимущественно иллюстрацией авторского рассказа. Поэтому справочник желательно читать параллельно с Библией, Кораном, буддийскими сутрами, Упанишадами, Авестой, историческими символами веры и современными исследованиями, написанными как внешними учеными, так и представителями соответствующих общин.

И все же перечисленные ограничения не отменяют значительности проделанной работы. «Все религии мира» следует оценивать не как последнее слово академического религиоведения и не как руководство по сравнительному богословию, а как обширную историко-религиозную панораму, созданную в период восстановления религиозной памяти российского общества. Ее главная заслуга состоит в том, что религия предстает здесь серьезным и неустранимым измерением человеческой истории. Авторы показывают, что за мифом стоит поиск происхождения, за культом — стремление войти в связь со священным, за нравственным законом — потребность в высшем основании, а за эсхатологией — надежда на преодоление смерти и неправды. Христианский читатель не обязан принимать все религии как равноценные пути к Богу, чтобы внимательно изучать их и признавать глубину заключенного в них человеческого вопрошания. Напротив, знакомство с их различиями помогает яснее увидеть своеобразие библейского откровения, христианского учения о творении, грехе, воплощении, благодати, воскресении и Церкви. Именно в этом качестве — как широкая карта религиозного опыта, требующая дальнейшего богословского различения, — труд Алексеева и Елисеева сохраняет образовательную, культурную и миссионерскую ценность.