Двухтомный труд митрополита Илариона (Алфеева) «Евангелие от Матфея. Исторический и богословский комментарий», изданный в 2019 году, представляет собой масштабную попытку прочитать первое каноническое Евангелие одновременно как историческое свидетельство о земной жизни Иисуса Христа, как богословский текст ранней Церкви и как живое слово, продолжающее обращаться к современному человеку. Первый том охватывает главы 1–12 Евангелия от Матфея, второй — главы 13–28; каждый из томов насчитывает около шестисот пятидесяти страниц, благодаря чему перед читателем оказывается не краткий популярный комментарий, а последовательное истолкование всего евангельского повествования, от родословия Спасителя до явления Воскресшего ученикам и послания их на всемирную проповедь. Вместе с тем книга не была задумана как совершенно самостоятельный исследовательский проект: автор прямо указывает, что она представляет собой переработку материала его шеститомной серии «Иисус Христос. Жизнь и учение». Это обстоятельство определяет как силу комментария, вобравшего результаты многолетнего труда, так и некоторые особенности его композиции, поскольку первоначально отдельные тематические блоки — начало Евангелия, Нагорная проповедь, чудеса, притчи, Страсти и Воскресение — создавались как части более широкого синоптического исследования, а затем были объединены вокруг последовательного текста Матфея.
Историко-богословский контекст книги связан с одной из центральных проблем современной библеистики: возможно ли воспринимать Евангелия одновременно как достоверные свидетельства и как тексты, сформированные верой церковной общины? Начиная с эпохи Просвещения, исследование Нового Завета нередко строилось на противопоставлении «исторического Иисуса» и «Христа веры». Предполагалось, что за каноническими повествованиями необходимо обнаружить более ранний и якобы менее богословски обработанный слой, после чего отделить подлинные слова и поступки Иисуса от интерпретаций евангелистов и ранней Церкви. Митрополит Иларион сознательно отвергает саму необходимость такого разделения. Его главная задача заключается не в реконструкции некоего Иисуса, скрытого за текстом, а в раскрытии личности Иисуса через текст, воспринятый как свидетельство очевидцев, учеников и ближайших хранителей апостольской памяти. Он принимает полезность текстологического, филологического, археологического и сравнительно-исторического анализа, однако отказывается признавать за историко-критическим методом исключительное право определять, какие части Евангелия достоверны, а какие являются поздними наслоениями. Наиболее полемично эта позиция выражена в обсуждении синоптической проблемы, гипотезы приоритета Марка и реконструируемого источника Q. Автор считает многие построения, связанные с Q, недостаточно доказанными и подчеркивает значение устного предания, коллективной памяти раннехристианской общины и способности древней культуры точно сохранять обширные речевые материалы.
Основной герменевтический принцип труда изложен через образ двух ключей. Один из них — признание полноты человеческой жизни Иисуса, Его принадлежности конкретной эпохе, народу, языковой и культурной среде; другой — вера в Него как в воплотившегося Бога. Историческое исследование без веры в Боговоплощение, по мысли автора, неизбежно обедняет евангельский образ, тогда как догматическое исповедание, лишенное внимания к реальной человеческой истории Спасителя, рискует превратить эту историю в абстрактную схему. Поэтому комментарий постоянно движется между историей и богословием. Автор исследует греческие термины, сопоставляет версии синоптиков, объясняет реалии иудейской и греко-римской жизни, приводит свидетельства Иосифа Флавия, раввинистической литературы и античных авторов, но одновременно обращается к Оригену, Иоанну Златоусту, Августину, Иерониму, Кириллу Александрийскому, Феофилакту Болгарскому и другим церковным толкователям. Эта соединенность перспектив выражена в формуле, определяющей отношение автора к евангельским различиям: «расходясь между собой в деталях, евангелисты никогда не разногласят по существу». Четыре Евангелия понимаются не как конкурирующие реконструкции, а как четыре портрета одной Личности, взаимно дополняющие друг друга.
Первая глава Евангелия от Матфея рассматривается как тщательно продуманный богословский пролог. Родословие связывает Иисуса с Авраамом и Давидом, помещая Его одновременно в историю избранного народа и в линию мессианских обетований. Автор обращает внимание на структуру трех групп по четырнадцать поколений, на неизбежную избирательность библейских родословий и на присутствие в списке женщин, чьи судьбы нарушают ожидаемую династическую упорядоченность. Эти особенности показывают, что история спасения осуществляется не только через человеческую праведность, но и вопреки греху, социальным границам и историческим катастрофам. Рассказ о Рождестве истолковывается через фигуру Иосифа, девственное зачатие и имя Эммануил. Автор не сводит повествование к символическому выражению веры общины, а защищает его историческое содержание, видя в нем свидетельство уникального вхождения Бога в человеческую историю. Вторая глава развивает тему царского и одновременно гонимого Мессии. Поклонение волхвов раскрывает вселенское значение Рождества: язычники раньше религиозной элиты Иерусалима распознают явление Царя. Бегство в Египет, избиение младенцев и возвращение семьи в землю Израиля истолковываются посредством характерных для Матфея формул исполнения пророчеств. Иисус предстает как Тот, Кто в собственной судьбе повторяет и исполняет путь Израиля: нисходит в Египет, выходит из него, проходит через угрозу тирана и становится новым Моисеем, однако Его миссия с самого начала превосходит национальные границы.
Третья глава посвящена Иоанну Крестителю и Крещению Господню. Иоанн показан как пророк рубежа Заветов, в котором соединяются ветхозаветная аскетическая традиция, эсхатологическое ожидание суда и непосредственное свидетельство о приближении Мессии. Его проповедь покаяния не является лишь нравственным призывом: она означает необходимость радикального изменения жизни перед наступлением Царства. Крещение Иисуса автор рассматривает не как очищение от личного греха, а как добровольное отождествление Безгрешного с грешным человечеством и начало публичного служения. Сошествие Духа и голос Отца придают событию тринитарный характер, хотя полное догматическое осмысление Троицы будет сформулировано Церковью позднее. В четвертой главе искушения в пустыне раскрывают, каким именно Мессией отказывается быть Иисус: Он отвергает путь материального принуждения, публичного чуда ради самоутверждения и политической власти, обретаемой через поклонение злу. Ответы из Второзакония вновь связывают Его путь с историей Израиля, но там, где Израиль поддавался искушению, Христос остается верным. Начало проповеди в Галилее, призвание первых учеников и многочисленные исцеления показывают единство слова и дела: Царство Небесное не только возвещается, но уже проявляется в освобождении людей от болезни, одержимости и власти зла.
Истолкованию Нагорной проповеди отведена почти половина первого тома, и именно здесь наиболее полно проявляется способность автора соединять экзегезу, нравственное богословие и церковное Предание. Предварительно рассматриваются соотношение Нагорной проповеди у Матфея и Проповеди на равнине у Луки, вопрос ее композиционной цельности, образ Иисуса как нового Моисея и основные варианты интерпретации. Митрополит Иларион дистанцируется от подходов, превращающих проповедь либо в невыполнимую эсхатологическую утопию, либо в закон, предназначенный исключительно для совершенных, либо только в средство обличения человеческой неспособности к праведности. Он подчеркивает, что древние толкователи исходили из того, что «проповедь является руководством к действию, а не просто описанием некоего заведомо недостижимого идеала». Реалистичность требований обосновывается не их легкостью, а тем, что Сам Христос воплотил их в Своей человеческой жизни и дарует человеку возможность следовать за Ним.
Пятая глава открывается заповедями блаженства, которые автор читает не как перечень социальных групп, автоматически получающих награду, а как духовный портрет ученика Христова. Нищета духа, кротость, милосердие, чистота сердца, миротворчество и готовность к гонению образуют единую лестницу преображения личности. Образы соли земли и света мира указывают на ответственность общины учеников перед окружающим миром. В словах об исполнении закона автор видит не отмену ветхозаветного откровения, а раскрытие его полноты. Антитезы «вы слышали, что сказано… а Я говорю вам» демонстрируют власть Иисуса, превосходящую власть обычного толкователя: заповедь переносится из внешнего поступка в глубину намерения, гнева, вожделения и лжи. Размышления о разводе, клятве, непротивлении злу и любви к врагам сохраняют практическую остроту евангельского требования. Совершенство, к которому призывает Христос, определяется не безошибочностью, а уподоблением Отцу, посылающему солнце и дождь праведным и неправедным.
Шестая глава переносит внимание от явных преступлений к скрытым мотивам религиозной жизни. Милостыня, молитва и пост могут быть обращены к Богу, но могут стать театром человеческого тщеславия. Особенно подробно разбирается молитва «Отче наш»: каждое прошение рассматривается в библейском, богословском и литургическом контексте, а обращение «Отче» связывается с сыновством, дарованным через Христа. Прощение должников становится не второстепенной нравственной добродетелью, а условием способности принимать Божие прощение. Учение о сокровище на небесах, невозможности служить Богу и маммоне и бесплодности тревоги о завтрашнем дне направлено против раздвоенности сердца. Седьмая глава завершает проповедь предупреждением о суде, лицемерии, лжепророках и самообмане. Золотое правило, узкие врата, доброе дерево и дом на камне показывают, что слышание должно завершиться исполнением. Заключительное замечание о власти Иисуса становится итогом всего блока: перед слушателями не только мудрец, объясняющий традицию, но Законодатель, Который требует решения и послушания.
Перед комментариями к восьмой и девятой главам помещено обширное исследование феномена чуда. Автор обсуждает отношение к чудесам в древности и современности, различие между евангельским чудом и магией, рационалистические попытки естественного объяснения и литературные параллели. В конечном счете он открыто формулирует исходные посылки: рассказы о чудесах исторически достоверны, имеют духовно-нравственное содержание, а «в каждом рассматриваемом случае Иисус действует как Бог и Человек одновременно». В восьмой главе исцеление прокаженного показывает, как Христос нарушает социальную изоляцию страдающего, касаясь того, кого закон объявлял нечистым; исцеление слуги сотника соединяет веру язычника с темой всемирности спасения; исцеление тещи Петра раскрывает личную, домашнюю сторону служения. Слова о мертвых, погребающих своих мертвецов, подчеркивают абсолютный характер ученичества. Усмирение бури являет власть над природой, а изгнание бесов — власть над духовными силами, причем ученики постепенно переходят от удивления к вопросу о подлинной личности Иисуса.
В девятой главе исцеление расслабленного соединено с прощением грехов и потому становится прямым откровением власти Сына Человеческого. Призвание Матфея и трапеза с мытарями раскрывают миссию Христа как Врача, пришедшего не к мнимо здоровым, а к осознающим свою болезнь. Спор о посте помещается в контекст образа Жениха и новизны евангельской реальности. Воскрешение дочери начальника синагоги и исцеление кровоточивой женщины показывают личную веру в ее различных формах: публичной просьбе и тайном прикосновении. Исцеление слепых и немого бесноватого усиливает мессианскую тему, но одновременно углубляет конфликт с фарисеями, которые приписывают действие Божие демонической силе. Таким образом, чудеса не только помогают страдающим, но и совершают суд над человеческим сердцем: одно и то же событие вызывает веру, благодарность, страх или ожесточение.
Десятая глава переводит служение Иисуса в апостольское измерение. Двенадцать получают власть исцелять и изгонять бесов, но их миссия не обещает земного успеха. Наставление включает бедность, зависимость от гостеприимства, мудрость, простоту, готовность к отвержению и мученичеству. Ученик продолжает дело Учителя и потому разделяет Его судьбу. В одиннадцатой главе вопрос Иоанна Крестителя — «Ты ли Тот, Который должен прийти?» — не разрешается абстрактной формулой: ответом становятся дела, исполняющие пророческие ожидания. Затем Иисус свидетельствует о величии Иоанна, обличает города, не покаявшиеся после чудес, и открывает уникальную взаимность знания между Отцом и Сыном. Призыв прийти к Нему всем труждающимся завершает главу образом кроткого Мессии, Чье иго не уничтожает человеческую свободу, а освобождает ее. Двенадцатая глава концентрирует конфликт вокруг субботы, исцелений и обвинения в союзе с веельзевулом. Христос объявляет Себя Господином субботы и ставит милосердие выше ритуалистического применения закона. Предупреждение о хуле на Духа относится к сознательному объявлению Божия действия демоническим. Знамение Ионы предвосхищает смерть и Воскресение, а слова о Матери и братьях создают образ новой семьи, основанной на исполнении воли Отца.
Второй том открывается методологическим очерком о притчах. Автор исследует ветхозаветный «машал», метафорическую природу жанра, его повествовательную структуру, типы персонажей и историю толкования. Притча для него не является шифром, где каждая деталь обязательно обозначает отдельную реальность, но не является и произвольным рассказом, допускающим любое прочтение. Она требует участия слушателя, заставляет его соотнести услышанное с собственной жизнью и принять решение. Особая сила жанра выражена в краткой формуле: «притчи никогда не устаревают». Их первоначальный исторический контекст необходим для понимания, но смысл не исчерпывается этим контекстом. Притча способна «сбываться» в разных эпохах, когда человек узнает себя в ее героях. При этом автор подчеркивает: «ключом к пониманию притчи является вера», поскольку без внутренней открытости даже точный филологический анализ не превращается в слышание Благой Вести.
Тринадцатая глава образует программное собрание притч о Царстве. Притча о сеятеле показывает одновременно щедрость Бога, не ограничивающего посев только хорошей почвой, и ответственность человека за состояние сердца. Объяснение причины приточной речи связывается с духовной способностью слышать. Плевелы учат терпению перед смешением добра и зла до окончательного суда; горчичное зерно и закваска раскрывают неприметное, но неодолимое действие Царства; сокровище и жемчужина требуют полной переоценки всех ценностей; невод напоминает о будущем разделении. Неверие Назарета показывает, что близость к Иисусу по плоти не гарантирует веры. В четырнадцатой главе смерть Иоанна Крестителя становится предвестием Страстей и обличением власти, подчиненной страсти и тщеславию. Насыщение пяти тысяч читается как историческое чудо, как проявление мессианского сострадания и как прообраз евхаристической трапезы. Хождение по водам раскрывает божественную власть Иисуса, а эпизод с Петром становится образом веры, способной идти навстречу Христу, но ослабевающей, когда внимание переносится на угрожающую стихию.
Пятнадцатая глава противопоставляет внешнюю ритуальную чистоту чистоте сердца. Иисус не отрицает нравственный смысл заповеди, но обличает предание, способное отменять Божию волю под видом религиозной ревности. Встреча с хананеянкой выводит повествование за пределы Израиля: настойчивость и смирение язычницы оказываются сильнее этнической дистанции, а исцеление дочери предвосхищает всемирную миссию. Насыщение четырех тысяч закрепляет тему хлеба, сострадания и расширяющегося круга получателей благодати. В шестнадцатой главе отказ дать фарисеям знамение обличает религиозную неспособность распознавать уже совершившееся. Предупреждение о закваске относится к лицемерию и духовной слепоте. Исповедание Петра «Ты — Христос, Сын Бога живаго» становится вершиной первой половины Евангелия. При истолковании камня, ключей и власти связывать и разрешать автор признает особое положение Петра, но избегает сведения текста к идее индивидуальной неограниченной юрисдикции: Христос остается краеугольным камнем, а власть, персонифицированная в Петре, принадлежит апостольской Церкви. Сразу после исповедания следует предсказание Страстей, непонимание Петра и призыв к самоотречению, показывающие, что истинное исповедание Мессии невозможно без принятия Креста.
Семнадцатая глава раскрывает Преображение как реальное явление славы, обычно сокрытой человеческой плотью Христа. Моисей и Илия свидетельствуют о единстве закона и пророков в Нем, а голос Отца вновь, как при Крещении, подтверждает Его сыновство. Автор обращается к святоотеческому пониманию света Преображения и одновременно рассматривает географические и хронологические вопросы. Исцеление бесноватого отрока обнаруживает бессилие учеников без веры, молитвы и духовной собранности. Рассказ о статире во рту рыбы показывает свободу Иисуса как Сына и Его добровольную готовность исполнить требование, чтобы не соблазнять других. В восемнадцатой главе возникает образ внутренней жизни общины: величие измеряется детским смирением; заблудшая овца свидетельствует о ценности каждого; братское обличение должно быть последовательным, ответственным и направленным к примирению; власть связывать и разрешать получает соборное измерение; присутствие Христа обещано собранным во имя Его; требование прощать до семидесяти раз по семь получает драматическое пояснение в притче о немилосердном должнике. Церковная дисциплина здесь неотделима от милосердия.
Девятнадцатая глава посвящена браку, разводу, безбрачию, детям, богатству и награде ученичества. В вопросе о разводе Иисус возвращает слушателей к замыслу Творца, предшествующему уступке Моисеева законодательства человеческому жестокосердию. Безбрачие представлено как особое призвание, а не всеобщая норма. Благословение детей разрушает представление об их незначительности. Разговор с богатым юношей раскрывает разницу между формальным соблюдением заповедей и свободой от власти собственности; требование раздать имение обращено к конкретному человеку, но вопрос о привязанности к богатству имеет универсальный характер. Двадцатая глава продолжает тему награды притчей о работниках в винограднике: равный динарий показывает не арифметику заслуг, а суверенную щедрость благодати. Просьба матери сыновей Зеведеевых позволяет противопоставить борьбе за места образ Сына Человеческого, пришедшего служить и отдать жизнь как выкуп за многих. Исцеление слепых в Иерихоне завершает путь к Иерусалиму: прозрение физических слепцов контрастирует с духовной слепотой тех, кто не понимает предстоящих Страстей.
В двадцать первой главе въезд в Иерусалим соединяет царскую символику с кротостью. Очищение храма является не эмоциональным срывом, а пророческим действием и судом над религиозной системой, превратившей молитвенное пространство в место выгоды. Проклятие бесплодной смоковницы истолковывается в связи с темой отсутствия духовного плода. Спор о власти Иисуса, притча о двух сыновьях и притча о злых виноградарях усиливают обличение руководителей народа и предвещают отвержение Сына. Здесь же проявляется одна из наиболее конфессионально определенных сторон комментария: автор защищает традиционное учение о Церкви как новом Израиле, которому передается ответственность приносить плоды Царства. В двадцать второй главе притча о брачном пире продолжает тему призвания и ответственности: приглашение расширяется, но вошедший должен иметь брачную одежду. Ответ о кесаре не устанавливает простого разделения двух автономных сфер, а напоминает, что сам человек, носящий образ Божий, принадлежит Богу. В споре с саддукеями утверждается реальность воскресения и преображенный характер будущей жизни. Заповеди любви к Богу и ближнему названы сердцем закона, а вопрос о Сыне Давидовом показывает, что мессианское достоинство Иисуса превосходит обычное династическое происхождение.
Двадцать третья глава содержит суровые обличения книжников и фарисеев. Автор подчеркивает различие между признанием их учительного положения и осуждением разрыва между словом и жизнью. Многократное «горе вам» направлено против лицемерия, духовной эксплуатации, подмены главного второстепенным и религиозной самоуверенности. Одновременно комментарий вступает в трудную область христианско-иудейских отношений. Митрополит Иларион проводит различие между расовой ненавистью, которую безусловно осуждает, и богословской полемикой с иудаизмом, которую считает неустранимой из Нового Завета и церковной традиции. Плач над Иерусалимом не позволяет свести речь Иисуса к ненависти: суд произносится Тем, Кто желал собрать детей города, как птица собирает птенцов. Двадцать четвертая глава соединяет предсказание разрушения храма с речью о Втором пришествии. Автор различает ближайший исторический горизонт катастрофы 70 года и окончательный эсхатологический горизонт, не разрывая их символической связи. Центральным становится не вычисление сроков, а бодрствование, верность и готовность дать отчет.
Двадцать пятая глава развивает этическое содержание эсхатологии. Притча о десяти девах связывает ожидание Жениха с личной ответственностью, которую невозможно передать другому в последний момент. Притча о талантах требует деятельного употребления полученных даров и обличает страх, маскирующий бездействие. Картина Страшного суда раскрывает таинственное присутствие Христа в голодном, жаждущем, страннике, нагом, больном и заключенном. Суд совершается не по декларациям, а по конкретному милосердию, причем и праведники, и осужденные удивляются тому, что их отношение к незаметному ближнему было отношением к Самому Христу. Так завершается большой приточный и учительный блок: Царство ожидается не в пассивном созерцании, а в верности, ответственности и любви.
Двадцать шестая глава вводит читателя в повествование о Страстях. Заговор первосвященников, помазание в Вифании, предательство Иуды и приготовления к Пасхе рассматриваются в историческом контексте, но вся последовательность событий одновременно раскрывается как добровольное движение Иисуса к смерти. Тайная вечеря занимает центральное место: хлеб и вино связываются с телом и кровью Нового Завета, а установительные слова рассматриваются в синоптическом, литургическом и евхаристическом измерениях. Предсказание отречения Петра показывает хрупкость самоуверенности. Гефсимания раскрывает полноту человеческой воли и страдания Христа: ужас перед чашей не отменяет послушания Отцу, а делает его реальным. При аресте Иисус отказывается от насильственной защиты; суд синедриона сосредоточен на вопросе Его мессианского и божественного достоинства; отречение Петра становится трагическим контрапунктом к исповеданию в Кесарии Филипповой.
Двадцать седьмая глава подробно разбирает конец Иуды, процесс у Пилата, освобождение Вараввы, бичевание, надругательство, распятие, смерть и погребение. Автор сопоставляет евангельские версии, данные римской судебной практики, устройство казни и возможные медицинские аспекты страданий, но не позволяет исторической реконструкции заслонить богословский смысл. Насмешливые титулы невольно становятся исповеданием: осужденный как «Царь Иудейский» действительно царствует, но Его престолом оказывается Крест. Тьма, разрыв завесы и исповедание сотника указывают на космическое и всемирное значение смерти. Присутствие женщин и деятельность Иосифа Аримафейского обеспечивают связь между распятием, погребением и последующим свидетельством о пустой гробнице. Рассказ о страже у гроба рассматривается как ответ на раннее обвинение в похищении тела.
Двадцать восьмая глава завершает не только второй том, но и всю богословскую дугу комментария. Пустой гроб сам по себе еще не равнозначен вере в Воскресение, однако является необходимым историческим элементом свидетельства. Женщины первыми слышат пасхальную весть и встречают Воскресшего, что придает их свидетельству особое значение. Версия стражей о похищении тела показывает, что спор о Воскресении начался одновременно с апостольской проповедью. Явление одиннадцати на горе соединяет поклонение и сомнение: вера учеников не изображается как мгновенная психологическая автоматичность, а созревает перед лицом реального, превосходящего опыт события. Веление научить все народы завершает движение от Израиля ко всему человечеству; крещение во имя Отца, Сына и Святого Духа раскрывает тринитарную основу церковной миссии; обещание пребывать с учениками до скончания века перекликается с именем Эммануил в первой главе. Тот, Кто в начале назван «Богом с нами», в конце обещает оставаться со Своей Церковью всегда.
Особенно выразительно заключение второго тома, где академический комментарий переходит в личное пастырское свидетельство. Автор говорит о преображении людей, которое наблюдал за десятилетия священнического служения, и связывает его с действием распятого и воскресшего Христа. Итог всего труда сформулирован предельно ясно: «Суть христианства заключается в победе над главным врагом человека — смертью». Воскресение оказывается не приложением к нравственному учению Иисуса и не поздним мифологическим обрамлением Его биографии, а событием, без которого распадаются и апостольская проповедь, и христианское понимание страдания, и надежда на вечную жизнь. Человеческая история Спасителя, заявленная центральной темой исследования, завершается не могилой, а преображением человеческой природы и открытием пути, по которому вслед за Ним призваны пройти другие.
Наибольшую пользу труд способен принести пастырям и проповедникам. Он предоставляет обширный материал для толкования воскресных и праздничных чтений, соединяя историческую справку, богословскую идею, святоотеческое свидетельство и нравственное применение. Студенты духовных школ получают систематическое введение в проблематику синоптических Евангелий, жанр притчи, феномен чуда, исторический контекст Страстей и различные модели интерпретации. Для образованных мирян книга может стать мостом между церковным чтением Писания и современной наукой: автор не требует игнорировать трудные вопросы, различия между евангелистами или критические гипотезы, но показывает, как обсуждать их внутри целостного христианского мировоззрения. Специалистам по Новому Завету двухтомник будет полезен прежде всего как репрезентативный образец современной православной конфессиональной экзегезы и как богатый свод патристических и современных мнений, хотя он не заменяет узкоспециальных филологических комментариев. Ищущему интеллектуальных оснований веры читателю труд предлагает не формальное доказательство каждой христианской истины, а целостную картину, в которой историческая достоверность, личность Иисуса, церковное Предание и духовный опыт взаимно поддерживают друг друга.
Сильнейшей стороной книги является редкая широта синтеза. Автор способен в пределах одного раздела перейти от греческой семантики к социальной истории, от параллелей у Марка и Луки к Златоусту и Августину, от археологических данных к литургическому восприятию текста. При этом комментарий остается достаточно ясным для неспециалиста. Не менее значимо его внимание к композиции Матфея: чередование речей и повествовательных блоков, мотив исполнения пророчеств, образы нового Моисея, Сына Давидова, Царства Небесного, Церкви и всемирной миссии прослеживаются от начала до конца. Достоинством является и нравственная серьезность чтения. Нагорная проповедь не обезвреживается ссылкой на недостижимость идеала, притчи не превращаются в литературные головоломки, чудеса не используются как предмет религиозной сенсации, а Страшный суд не отделяется от заботы о страдающем человеке. Христология книги преимущественно повествовательна: автор реже формулирует догматические определения, но постоянно показывает, как богочеловеческая личность Иисуса раскрывается в словах, поступках, молитве, сострадании, власти прощать грехи, принятии смерти и победе над ней.
В то же время именно конфессиональная цельность комментария определяет его главные ограничения. Историческая достоверность всех евангельских чудес объявляется исходной посылкой еще до анализа отдельных повествований. Для церковного читателя такая позиция естественна, однако в строго академическом исследовании ожидалось бы более последовательное различение богословской предпосылки, исторического аргумента и результата экзегезы. Полемика с источником Q, приоритетом Марка и некоторыми направлениями исследования исторического Иисуса временами становится чрезмерно категоричной. Справедливо указывая на гипотетичность многих реконструкций, автор порой представляет их главным образом как следствие идеологического стремления превратить Иисуса в обычного учителя нравственности. Между тем сторонники источниковедческих и редакционно-критических методов исходят из значительно более разнообразных предпосылок, а признание литературной зависимости между синоптиками само по себе не требует отрицания богодухновенности, историчности или высокой христологии.
Стремление гармонизировать четыре Евангелия также имеет двойственный результат. Оно убедительно показывает, что различия не обязательно являются противоречиями, и защищает каноническое единство. Однако иногда собственный литературный и богословский замысел Матфея оказывается растворен в реконструкции общей биографии Иисуса. Там, где редакционно-критический подход спросил бы, почему именно Матфей изменяет последовательность, формулировку или акцент параллельного материала, автор чаще сосредоточивается на согласовании версий и восстановлении единого события. Это особенно заметно потому, что комментарий переработан из серии, изначально посвященной жизни и учению Иисуса по всем четырем Евангелиям. В результате отдельные экскурсы отличаются почти монографической подробностью, тогда как некоторые собственно матфеевские литературные особенности получают менее систематическое освещение.
Наиболее спорной богословской областью является интерпретация антииудейской полемики и Церкви как нового Израиля. Автор недвусмысленно осуждает антисемитизм и справедливо напоминает, что обличение религиозных убеждений нельзя автоматически отождествлять с этнической ненавистью. Тем не менее утверждение, что традиционное учение о замещении Израиля Церковью должно быть сохранено почти без пересмотра, нуждалось бы в более глубоком диалоге с трагическим опытом христианско-иудейских отношений, с экзегезой Послания к Римлянам 9–11 и с вопросом о непреложности Божиих обетований Израилю. Различение антисемитизма и богословского антииудаизма необходимо, но само по себе оно еще не разрешает проблему того, каким образом определенные способы чтения могли исторически содействовать отчуждению и насилию. Именно здесь конфессиональная уверенность автора могла бы быть дополнена более выраженной герменевтикой ответственности.
Некоторое жанровое напряжение возникает и в заключении. Личное свидетельство о выздоровлениях, избавлении от зависимостей, восстановлении семей и других преображениях придает книге пастырскую силу, но одновременно переводит аргументацию из области исторической экзегезы в область опыта, который не может быть одинаково проверен всеми читателями. Для богословского клуба это скорее достоинство, поскольку напоминает, что Евангелие изучается не как мертвый памятник. Для академической аудитории важно, однако, различать историческое доказательство Воскресения, церковное исповедание и свидетельство о воздействии веры на человеческую жизнь. Сам комментарий не всегда проводит между этими уровнями достаточно строгую границу.
Несмотря на указанные ограничения, двухтомник митрополита Илариона следует признать одним из наиболее значительных русскоязычных православных комментариев на Евангелие от Матфея, появившихся в новейшее время. Его ценность определяется не оригинальностью каждой отдельной гипотезы, а полнотой картины. Перед читателем последовательно проходит весь путь Матфеева Евангелия: от родословия и имени Эммануил через проповедь Царства, Нагорную проповедь, чудеса, притчи, создание общины учеников и восхождение в Иерусалим к Кресту, пустому гробу и всемирной миссии. Исторические сведения не отделяются от вопроса о вере, нравственные требования — от личности Того, Кто их произносит, а смерть — от Воскресения. Поэтому книга лучше всего читается не как нейтральный справочник и не как замена самому Евангелию, а как пространное церковное свидетельство о том, что текст Матфея способен быть одновременно документом истории, богословским исповеданием и призывом к ученичеству. Ее основная мысль заключается в том, что подлинное понимание Евангелия возникает лишь тогда, когда читатель не ограничивается наблюдением за Иисусом как фигурой прошлого, но позволяет Его слову судить, исцелять и преобразовывать собственную жизнь.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!