Учебник митрополита Волоколамского Илариона «Новый Завет. Деяния святых апостолов», вышедший в 2021 году в серии учебных пособий для бакалавров теологии, представляет собой не просто постраничный комментарий к пятой книге новозаветного канона, но целостную православную интерпретацию рождения, становления и миссионерского расширения Церкви. Его появление следует рассматривать в контексте формирования систематического корпуса учебной литературы для духовных школ и теологических факультетов светских университетов. Книга продолжает ранее созданный автором трехтомный курс по Четвероевангелию и потому изначально мыслится как переход от истории земного служения Иисуса Христа к истории сообщества Его учеников, живущего после Вознесения силой данного ему Святого Духа. Сам автор формулирует эту преемственность предельно ясно: «Книга Деяний апостольских, которой посвящен настоящий учебник, является продолжением Евангелия». Тем самым задается главный богословский принцип всего труда: Деяния не являются второстепенным историческим приложением к Евангелиям, а свидетельствуют о продолжающемся действии воскресшего Христа в мире через Церковь. Институциональный статус издания также значим: учебник рекомендован Учебным комитетом и Издательским советом Русской Православной Церкви, прошел рецензирование специалистами по библеистике и предназначен прежде всего для систематического преподавания Нового Завета.
Историко-богословская проблема, которую решает митрополит Иларион, состоит в необходимости показать, каким образом небольшая община учеников, сосредоточенная первоначально в Иерусалиме и сохранявшая тесную связь с иудейской религиозной жизнью, превратилась во вселенскую Церковь, несущую Благую весть до столицы Римской империи. Этот переход нельзя объяснить только организационным развитием, социальными обстоятельствами или миссионерским талантом отдельных проповедников. В авторском прочтении подлинным субъектом истории Деяний выступает Святой Дух: Он созидает церковное единство, преображает боязливых учеников в бесстрашных свидетелей, определяет направления миссии, разрушает этнические и ритуальные границы, поставляет служителей и обращает сами гонения в средство распространения Евангелия. Не случайно предисловие открывается литургическими словами Пятидесятницы о Духе, Который «некнижныя мудрости научи, рыбари богословцы показа, весь собирает собор церковный». Уже здесь обнаруживается характерный для автора метод: современная библейская наука вводится не в нейтральное пространство религиоведческого исследования, а в живой контекст церковного Предания, богослужения и догматического сознания.
Методологическая программа учебника выражена в еще одной точной формуле: «В настоящем учебнике текст Книги Деяний сопровождается комментарием, позволяющим не только лучше понять содержание текста, но и воссоздать историческую обстановку, в которой протекала апостольская проповедь». Эта программа осуществляется посредством соединения нескольких типов источников. Автор внимательно читает греческий оригинал, сопоставляет текстовые варианты, привлекает Иосифа Флавия, Филона Александрийского, Тацита, Светония, Плиния, Страбона, Павсания и других античных писателей, обращается к святоотеческим толкованиям, прежде всего к беседам святителя Иоанна Златоуста, и постоянно вступает в диалог с современной научной литературой. Историческая реконструкция при этом не отделяется от богословского истолкования. География путешествий, устройство римского суда, организация синагоги, особенности мореплавания или социальный статус городских чиновников рассматриваются постольку, поскольку позволяют лучше понять церковный и сотериологический смысл повествования. Иллюстративный аппарат книги также работает на эту задачу: карты миссионерских путешествий Павла делают зримым движение Евангелия от Иерусалима к Риму, а памятники древнехристианского и византийского искусства помещают повествование Луки в пространство многовековой церковной рецепции.
Первая глава посвящена исагогическим вопросам и определяет научную позицию автора. Книга Деяний представлена как вторая часть единой дилогии Луки, начинающейся Евангелием и продолжающейся повествованием о Церкви. Хотя имя Луки непосредственно в тексте не названо, традиционная атрибуция обосновывается свидетельствами древней Церкви, литературным единством двух книг и так называемыми «мы-отрывками», в которых рассказчик говорит о себе как об участнике путешествий Павла. Автор склоняется к ранней датировке Деяний, считая наиболее естественным объяснением внезапного окончания книги то, что она была завершена до исхода судебного процесса над Павлом и до его мученической смерти. Отсутствие упоминаний о нероновских гонениях, гибели Иакова, разрушении Иерусалимского храма и Иудейской войне также истолковывается в пользу написания книги в начале 60-х годов. Обсуждая адресата, митрополит Иларион допускает высокий общественный статус Феофила, но подчеркивает, что фактическая аудитория произведения значительно шире и включает грекоязычных христиан, особенно обращенных из язычества. Цель Луки не сводится к примирению «петровской» и «павловской» партий, к апологии христианства перед Римом или к решению отдельного дисциплинарного вопроса. Как справедливо замечает автор, «попытки объяснить намерения Луки единственной причиной всегда будут обречены на неудачу», поскольку в книге переплетены христология, пневматология, сотериология, экклезиология, проблема Закона и вопрос о вселенском призвании Церкви. Завершается глава обзором канонического статуса, языка, стиля и трех основных текстуальных форм Деяний — александрийской, западной и византийской.
Во второй главе рассматривается период от Вознесения до Пятидесятницы. Вознесение трактуется не как удаление Христа из истории, а как условие новой формы Его присутствия. Обещание ученикам быть свидетелями «в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли» становится композиционной программой всей книги. Иерусалимская община показана собранной вокруг апостолов, Богородицы, женщин, сопровождавших Иисуса, и Его братьев. Избрание Матфия восстанавливает число Двенадцати и подчеркивает преемственность между Израилем и новозаветным народом Божиим. Главное внимание уделено Пятидесятнице. Языки понимаются автором как реальные языки народов, собравшихся в Иерусалиме, а не как тождественное коринфской глоссолалии экстатическое говорение. Событие интерпретируется как исцеление разделения, начавшегося у Вавилонской башни: различие языков не уничтожается, но перестает препятствовать единству в истине. Речь Петра анализируется как первая развернутая христианская проповедь, в которой пророчество Иоиля, псалмы Давида, смерть и воскресение Иисуса образуют единую аргументацию. Петр предстает уже не колеблющимся учеником евангельского повествования, а богословом и свидетелем, преображенным Духом. Покаяние, крещение, прощение грехов и дар Святого Духа образуют неразрывную последовательность вхождения в Церковь.
Третья глава сосредоточена на исцелении хромого у Красных, или Прекрасных, ворот храма. Автор предваряет разбор эпизода общей характеристикой чудес в Деяниях и показывает намеренную симметрию между служением Петра и Павла: оба исцеляют хромых и расслабленных, воскрешают умерших, освобождаются из заключения и становятся орудиями как милости, так и суда Божия. Первое чудо Петра и Иоанна не представлено как автономная демонстрация сверхъестественной силы. Его смысл раскрывается в последующей речи Петра, направляющей внимание от апостолов к Иисусу. «Вера исцеленного и целительная сила, исходящая от имени Иисуса, — вот те два фактора, которые стали причиной чуда», — пишет митрополит Иларион. Имя Иисуса здесь означает не магическую формулу, а действенное присутствие воскресшего Господа. Анализируя христологические наименования — Отрок, Святой, Праведник, Начальник жизни, Пророк, — автор полемизирует с представлением о последовательной эволюции от «низкой» к «высокой» христологии. Разнообразие титулов обусловлено контекстом, тогда как признание Иисуса Христом и воскресшим Господом присутствует в апостольской проповеди с самого начала.
Четвертая глава раскрывает начало организованного противодействия Церкви. Саддукейская храмовая верхушка особенно возмущена проповедью воскресения, поскольку она угрожает не только ее доктринальным убеждениям, но и устойчивости религиозно-политической системы. Петр перед синедрионом исповедует, что отвергнутый и распятый Иисус воскрешен Богом и сделался единственным источником спасения. Автор последовательно отстаивает эксклюзивный характер апостольской сотериологии: Христос не является лишь одним из религиозных учителей или одним из равноценных путей к Богу. Такая позиция сознательно противопоставляется современному религиозному плюрализму. После освобождения Петра и Иоанна община молится не об устранении опасности, а о даровании дерзновения. Гонение помещается в перспективу Божественного Промысла: человеческая вражда реальна и нравственно ответственна, но она не способна отменить спасительный замысел Бога. Именно здесь особенно отчетливо выявляется этика свидетельства, согласно которой послушание Богу имеет безусловный приоритет перед требованиями власти.
В пятой главе исследуется внутренний строй первохристианской общины. Ее жизнь основана на апостольском учении, общении, преломлении хлеба и молитвах. Общность имущества автор решительно отличает от принудительного коммунизма: продажа собственности была добровольной, касалась прежде всего излишков и отвечала конкретным нуждам Иерусалимской Церкви. В дальнейшем этот идеал получил наиболее последовательное продолжение в общежительном монашестве, но в Деяниях речь не идет об универсальной отмене частной собственности. Рассказ об Анании и Сапфире показывает, что их грех заключался не в сохранении части денег, а в сознательной попытке представить неполную жертву как полную и тем самым солгать Святому Духу. Суровость наказания объясняется особым моментом рождения Церкви, когда внутреннее разложение должно было быть пресечено в самом начале. Одновременно эпизод имеет важнейшее пневматологическое значение: ложь Духу Святому отождествляется с ложью Богу, что свидетельствует о Божественном достоинстве Духа.
Шестая глава возвращает читателя к чудесам и новому аресту апостолов. Митрополит Иларион подчеркивает контраст между смертью, последовавшей за лицемерием Анании и Сапфиры, и исцелениями, совершающимися там, где люди с верой обращаются к Богу. Даже упоминание тени Петра не должно интерпретироваться в магическом ключе: чудо остается действием Бога, а не автоматически функционирующей силой, принадлежащей святому человеку. Освобожденные ангелом апостолы немедленно возвращаются в храм и продолжают проповедь. Их принцип «должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» становится одним из оснований христианского понимания свободы совести. Речь Гамалиила вводит мотив невозможности бороться с делом, имеющим Божественное происхождение. После бичевания апостолы уходят, радуясь тому, что удостоились бесчестия за имя Иисуса. Отсюда автор выводит одну из центральных характеристик повествования: «Через Книгу Деяний христианство раскрывается как религия радости». Эта радость не является психологическим оптимизмом; она рождается из переживания присутствия воскресшего Христа и действия благодати среди страданий.
Седьмая глава охватывает избрание семи служителей, речь и мученичество Стефана, последующее гонение и проповедь Филиппа. Автор осторожно относится к традиционному именованию семи диаконами: их служение действительно содержит элементы позднейшего диаконата, но сам Лука не употребляет соответствующего титула. Тем не менее возложение рук свидетельствует о раннем возникновении церковного поставления и разграничении служений. Речь Стефана прочитывается как богословие истории Израиля: Бог никогда не был заключен в одном месте, а народ неоднократно отвергал посланных к нему пророков. Моисей оказывается прообразом Христа, а критика абсолютизации храма не равнозначна отрицанию священной истории. Мученичество Стефана сознательно изображено по образцу страстей Господа: он видит Сына Человеческого, предает дух Богу и молится о прощении убийц. Возникшее после его смерти гонение парадоксально расширяет миссию. Филипп проповедует в Самарии и крестит эфиопского евнуха, истолковывая пятьдесят третью главу Исаии христологически. Так повествование преодолевает новые этнические, культовые и телесные границы.
Восьмая глава посвящена миссионерскому служению Петра и окончательному раскрытию двери Церкви для язычников. Петр и Иоанн подтверждают подлинность самарянской миссии Филиппа; дар Святого Духа через возложение рук рассматривается в связи с церковной практикой, различающей крещение и последующее запечатление даром Духа. История Симона Волхва становится архетипом симонии: благодать не может быть куплена, поскольку она является свободным даром Бога, а церковное служение не есть средство обладания духовной властью. Затем Петр исцеляет Энея и воскрешает Тавифу, и эти чудеса подчеркивают продолжение дел Христовых. Кульминацией главы является обращение сотника Корнилия. Видение нечистых животных разрушает прежние ритуальные ограничения, а схождение Духа на язычников до водного крещения показывает, что Сам Бог опережает человеческие решения. Петр вынужден отчитываться перед Иерусалимской Церковью, что свидетельствует одновременно о его первенствующей роли и о соборной ответственности. Решается фундаментальный вопрос: останется ли христианство движением внутри этнического иудаизма или явит себя вселенской Церковью, в которой общая вера и евхаристическое общение превосходят границы происхождения.
Девятая глава анализирует обращение Савла, рассказанное в Деяниях трижды. Небольшие различия между версиями не воспринимаются как противоречия, поскольку Лука каждый раз отбирает детали в соответствии с повествовательной ситуацией. Автор не принимает психологизирующих интерпретаций, сводящих событие к внутреннему кризису, галлюцинации или постепенной смене ценностей. Суть происшедшего сформулирована им ярко: «гонитель неожиданно встречается лицом к лицу с Самим Гонимым». Трехдневная слепота и пост уподобляются смерти, после которой крещение становится воскресением к новой жизни. Призвание Павла поставлено в ряд ветхозаветных пророческих призваний, но имеет особенность: Сам явившийся Христос делает его свидетелем воскресения и апостолом язычников. Анания преодолевает страх и принимает бывшего гонителя как брата. Варнава впоследствии становится посредником между ним и недоверчивой Иерусалимской общиной. Отправление Павла в Тарс завершает этап его первоначального становления и готовит будущее служение, хотя Лука почти ничего не сообщает о последующих годах.
Десятая глава рассказывает о гонении Ирода Агриппы I. Мученичество Иакова Зеведеева становится первым случаем насильственной смерти одного из Двенадцати, тогда как Петр чудесно освобождается из темницы. Между арестом Петра и страстями Христа обнаруживается литературное и богословское сходство: пасхальное время, намерение предать узника народу, охрана, чудесный переход от кажущейся обреченности к освобождению. В сцене у дома Марии, матери Иоанна Марка, трагизм соединяется с почти бытовым юмором: служанка Рода от радости забывает открыть Петру дверь. Просьба сообщить об освобождении Иакову свидетельствует о возрастающей руководящей роли брата Господня. Смерть самого Ирода сопоставляется с повествованием Иосифа Флавия; различия деталей не отменяют существенного совпадения двух источников. Политическая власть, присваивающая себе божественную славу и преследующая Церковь, оказывается смертной, тогда как слово Божие продолжает распространяться.
В одиннадцатой главе автор прослеживает первое миссионерское путешествие Павла. Антиохия становится вторым после Иерусалима центром церковной жизни и первым местом, где ученики получают имя христиан. Варнава приводит туда Савла, а помощь голодающей Иудее демонстрирует материальное единство общин. После молитвы и поста Церковь, повинуясь Духу, отделяет Варнаву и Савла на миссию. На Кипре противостояние волхву Елиме сопровождает обращение проконсула Сергия Павла; с этого момента Лука преимущественно использует римское имя апостола. В Антиохии Писидийской Павел произносит программную речь, проводя линию от избрания Израиля и Давида к Иисусу, Его смерти, воскресению и даруемому через Него оправданию. Отвержение проповеди частью синагоги приводит к обращению к язычникам. В Листре исцеление хромого вызывает попытку обожествить Варнаву и Павла, но апостолы решительно направляют слушателей к Творцу, свидетельствующему о Себе благодеяниями природы. На обратном пути они укрепляют учеников, учат о вхождении в Царство через скорби и поставляют пресвитеров, а затем дают отчет пославшей их Антиохийской Церкви.
Двенадцатая глава посвящена Апостольскому Собору. Спор об обрезании касается не периферийного обряда, а самого основания спасения: достаточно ли благодати Христовой или обращенный язычник должен прежде стать иудеем. Петр ссылается на опыт Корнилия и утверждает, что Бог очистил сердца язычников верой; Павел и Варнава свидетельствуют о знамениях миссии; Иаков истолковывает происходящее через пророчество о восстановлении скинии Давидовой. Постановление Собора освобождает язычников от обрезания, но требует воздержания от идоложертвенного, крови, удавленины и блуда. Митрополит Иларион называет это решение компромиссным не в смысле уступки истине, а как пастырское сохранение общения между христианами различного происхождения. Формула «угодно Святому Духу и нам» выражает природу соборности: человеческое обсуждение становится церковным решением тогда, когда община распознает в нем действие Духа. Последующее развитие христианства показало историческую судьбоносность этого постановления, сделавшего возможной вселенскую миссию.
Тринадцатая глава описывает начало второго путешествия. Конфликт Павла и Варнавы из-за Иоанна Марка не идеализируется: святые апостолы способны к резкому расхождению, однако Промысл обращает его в расширение миссии, поскольку возникают две группы проповедников. Спутником Павла становится Сила, позднее к ним присоединяется Тимофей. Его обрезание не противоречит решениям Собора, так как совершается не ради спасения, а для устранения препятствия в общении с иудеями. Святой Дух запрещает проповедь в одних областях и через видение македонянина направляет Павла в Европу. Появление повествования от первого лица связывается с присоединением Луки. В Филиппах обращается Лидия, освобождается от духа прорицания служанка, Павел и Сила подвергаются бичеванию и заключению, но землетрясение приводит к крещению темничного стража и его дома. В Фессалонике проповедь вызывает обвинение в противодействии кесарю, а верийцы принимают слово с большей готовностью и проверяют его Писаниями. Сопоставление Деяний с Посланиями к Фессалоникийцам позволяет восстановить напряженную, но плодотворную историю этих общин.
Четырнадцатая глава переносит действие в Афины и Коринф. Подробное описание афинской религиозности, философских школ и ареопага подготавливает анализ одной из важнейших миссионерских речей Нового Завета. Павел начинает не с обличения, а с признания религиозной восприимчивости слушателей, использует алтарь неведомому Богу и цитирует греческих поэтов, однако не растворяет Евангелие в философии. Бог не нуждается в рукотворных храмах, все человечество происходит от Него, времена неведения заканчиваются призывом к покаянию, а всеобщий суд удостоверен воскресением Иисуса. Именно воскресение становится границей между возможным философским согласием и христианской верой. В Коринфе Павел встречает Акилу и Прискиллу, трудится собственными руками, проповедует в синагоге, а затем переносит служение в дом Тития Иуста. Обращение Криспа и многих коринфян сопровождается ночным ободрением от Господа. Суд перед Галлионом служит важной хронологической опорой и показывает нежелание римской власти вмешиваться во внутренний религиозный спор. Возвращение через Ефес завершает путешествие, но одновременно готовит новый этап миссии.
Пятнадцатая глава охватывает начало третьего, самого продолжительного путешествия и служение в Эфесе. Встреча с Аполлосом и группой учеников, знавших только крещение Иоанново, дает повод разграничить предуготовительное покаяние и полноту христианского посвящения через крещение во имя Господа Иисуса и дар Святого Духа. В Эфесе Павел сначала проповедует в синагоге, затем переносит занятия в училище Тиранна, откуда слово распространяется по всей Асии. Необычные чудеса и история сыновей Скевы позволяют автору противопоставить апостольскую власть магической технике: имя Иисуса не подчиняется манипуляции и действенно лишь в живом отношении веры. Сожжение магических книг означает радикальный разрыв обращенных с прежней религиозной практикой. Мятеж серебряника Димитрия показывает социально-экономические последствия христианской проповеди: Евангелие угрожает не только верованиям, но и системе доходов, связанной с культом Артемиды. При этом Лука подчеркивает юридическую невиновность христиан и наличие у Павла сторонников даже среди представителей местной элиты.
Шестнадцатая глава связывает миссионерскую географию с внутренней драмой Павла. Его план включает Македонию, Ахаию, Иерусалим и Рим, но краткий рассказ Луки дополняется сведениями из посланий, раскрывающими кризис в Коринфе, несколько посещений общины и не менее четырех адресованных ей писем. Значительное место занимает сбор пожертвований для Иерусалимской Церкви. Автор видит в нем не только благотворительность, но и зримое выражение единства: общины из язычников возвращают материальный долг тем, от кого получили духовные блага. В Троаде воскресение Евтиха продолжает линию чудес Петра и Павла. Прощальная речь милетским пресвитерам объединяет автобиографию, пастырское завещание и экклезиологию: служители должны внимать себе и стаду, помнить о грядущих лжеучителях, трудиться бескорыстно и поддерживать немощных. Путь через Тир и Кесарию наполнен предупреждениями о будущих узах; пророк Агав символически изображает арест. Однако Павел сознательно идет навстречу страданию. Автор тонко показывает параллель между путешествием Иисуса в Иерусалим в Евангелии от Луки и путем Павла в том же направлении: ученик следует за Учителем, хотя его собственная Голгофа начнется в Иерусалиме и завершится в Риме.
Семнадцатая глава подробно разбирает короткое, но решающее пребывание Павла в Иерусалиме. Пожертвование, вероятнее всего, было принято, о чем косвенно свидетельствует радушная встреча. Однако напряжение между миссией среди язычников и ревностью иудеохристиан к Закону сохраняется. Иаков и пресвитеры предлагают Павлу участвовать в обряде очищения и оплатить жертвы четырех давших обет людей, чтобы опровергнуть слухи о его полном отступлении от Моисея. Павел соглашается, демонстрируя пастырскую гибкость и собственную принадлежность к Израилю. Тем не менее иудеи из Асии обвиняют его в осквернении храма, толпа пытается убить его, а римский тысяченачальник Клавдий Лисий спасает и одновременно арестовывает апостола. Речь со ступеней крепости вновь излагает историю обращения, но упоминание о посланничестве к язычникам вызывает ярость слушателей. Римское гражданство избавляет Павла от бичевания. В синедрионе он использует разногласие между фарисеями и саддукеями относительно воскресения, после чего Христос является ему и обещает свидетельство в Риме. Заговор сорока человек раскрывает юный племянник Павла, а письмо Лисия прокуратору Феликсу становится ценным образцом официальной римской корреспонденции.
Восемнадцатая глава посвящена двухлетнему заключению в Кесарии и нескольким судебным слушаниям. Автор подробно реконструирует эпоху прокураторов Феликса и Феста, сопоставляя Луку с Иосифом Флавием и римскими историками. Профессиональный ритор Тертулл обвиняет Павла в подстрекательстве к мятежу, принадлежности к «Назорейской ереси» и осквернении храма. Его речь анализируется по правилам античной риторики, тогда как защита Павла показывает отсутствие доказательств и одновременно превращает суд в исповедание надежды на воскресение. Феликс, знакомый с христианским «путем», откладывает решение, надеясь на взятку и желая угодить иудеям. Фест наследует неразрешенное дело, а угроза нового суда в Иерусалиме побуждает Павла воспользоваться правом римского гражданина и потребовать суда кесаря. Перед Агриппой II апостол еще раз рассказывает о небесном явлении и определяет свое служение как исполнение пророков. Уважительный, хотя и иронический диалог с царем завершается признанием невиновности Павла. Его отправление в Рим объясняется не судебной необходимостью только, но и Христовым повелением: узник оказывается миссионером, которого сама имперская правовая система доставляет к новому месту свидетельства.
Девятнадцатая глава представляет путешествие в Рим как рассказ очевидца. Митрополит Иларион отвергает предположение, будто Лука создал литературную имитацию античных повествований о кораблекрушениях, хотя признает возможные библейские параллели с Книгой Ионы. Подробности маршрута, устройство зернового корабля, ветры, навигационные сроки и действия команды свидетельствуют, по его мнению, о личном участии рассказчика. Павел постепенно становится фактическим нравственным руководителем всех находящихся на судне: он предупреждает об опасности, ободряет потерявших надежду людей, сообщает откровение об их спасении и побуждает их принять пищу. Преломление хлеба допускает евхаристические ассоциации, хотя автор не считает возможным уверенно признать его литургическим совершением среди смешанной группы пассажиров. После кораблекрушения на Мальте невредимость Павла от укуса змеи и исцеление отца Публия завершают цикл его чудес. Путь через Сиракузы, Ригию и Путеолы приводит к Аппиевой дороге, где римские христиане встречают апостола задолго до городских ворот. Узник вступает в столицу не как побежденный преступник, а как ожидаемый Церковью вестник.
Двадцатая глава раскрывает богословие незавершенности. В Риме Павел находится под сравнительно мягким домашним арестом, принимает посетителей и прежде всего обращается к руководителям местной иудейской общины. Он подчеркивает, что не выступает против своего народа или отеческих обычаев и носит узы «за надежду Израилеву». Во время второй встречи от утра до вечера он доказывает из Закона и пророков мессианское достоинство Иисуса. Одни слушатели убеждаются, другие отвергают проповедь, после чего цитата из Исаии предваряет окончательное обращение к язычникам. Последняя фраза книги изображает Павла проповедующим Царство Божие и учащим о Христе «со всяким дерзновением невозбранно». Автор рассматривает различные объяснения внезапного финала, но предпочитает историческое: Лука закончил труд тогда, когда Павел еще был жив, а судебное решение не было вынесено. Впоследствии апостол, вероятно, был освобожден, продолжил проповедь, затем оказался под новым арестом и принял мученическую смерть, однако это уже находится за пределами собственно повествования Деяний. Незавершенность становится и символической: путь слова Божия не заканчивается последней страницей книги.
Последовательный разбор всех глав обнаруживает внутреннее единство учебника. Его центральная тема — не биография Петра или Павла сама по себе, а присутствие воскресшего Христа в истории Церкви. Христология Деяний не отделяется от пневматологии: Христос вознесен и прославлен, но посылает Духа; Дух, в свою очередь, не заменяет Христа, а делает учеников Его свидетелями. Экклезиология имеет одновременно харизматическое и институциональное измерение. Церковь рождается в нисхождении Духа, но с самого начала обладает видимым устройством, апостольским руководством, поставлением служителей, общим вероучением, дисциплиной, таинственным посвящением и соборным способом разрешения конфликтов. Миссия также не является внешним дополнением к церковной жизни: община существует, чтобы свидетельствовать. Ее географическое расширение от Иерусалима до Рима выражает не смену одного центра другим, а движение спасительной вести к полноте народов.
Наибольшую пользу книга способна принести студентам духовных академий, семинарий и теологических факультетов, поскольку дает им одновременно связное введение в Деяния, исторический комментарий, обзор научных дискуссий и православное богословское прочтение. Для преподавателя особенно ценны ясная структура, вопросы после каждой главы, карты, сопоставления с Павловыми посланиями и многочисленные обращения к древним источникам. Пастырь и катехизатор найдут здесь материал для объяснения Пятидесятницы, крещения, дара Духа, апостольского служения, соборности, мученичества и христианской миссии. Подготовленный мирянин получит возможность читать Деяния не как череду назидательных эпизодов, а как цельное повествование о Церкви. Историк раннего христианства оценит систематическое привлечение античных свидетельств, хотя для специального исследования ему потребуется более техническая литература. Особую пользу труд может принести читателю, который интеллектуально принимает Евангелия, но не вполне понимает, каким образом вера в воскресшего Христа обрела устойчивую общинную форму и перешла из палестинской среды в пространство греко-римского мира.
Сильнейшей стороной учебника является редкое соединение доступности и научной насыщенности. Автор не перегружает изложение специальной терминологией, однако не упрощает проблематику. Он обсуждает варианты датировки, текстологические разночтения, значение греческих слов, географические трудности, соотношение Деяний и посланий, устройство римской администрации и особенности античной риторики. При этом историческая информация почти всегда функциональна: она помогает увидеть, почему проповедь принимала определенную форму именно в Афинах, чем опасно было обвинение в мятеже, почему морское путешествие оказалось рискованным или какое значение имело римское гражданство Павла. Особенно удачны те места, где детали повествования оказываются богословски выразительными: языки Пятидесятницы связываются с исцелением Вавилонского разделения, путь Павла в Иерусалим — с путем Христа, а домашний арест в Риме — с неостановимостью слова Божия.
Не менее важна церковная цельность книги. Автор не рассматривает Предание как позднюю надстройку над самодостаточным библейским текстом. Святоотеческая экзегеза, литургические песнопения и последующее устройство Церкви выступают свидетелями непрерывной рецепции Деяний. Это позволяет избежать сведения раннего христианства к одной из разновидностей религиозного движения позднего иудаизма или к продукту социальных конфликтов Римской империи. Особенно убедительно показано, что апостольская миссия не была человеческим проектом экспансии: ее маршруты неоднократно изменяются, личные планы терпят крушение, гонения рассеивают проповедников, судебные процессы открывают новые аудитории, а слабость становится формой силы. Автору удается передать не только идеи Луки, но и духовную атмосферу книги — соединение молитвы, дерзновения, страдания и радости.
Вместе с тем конфессиональная определенность труда иногда приводит к тому, что дискуссионные исторические выводы формулируются более категорично, чем допускает сохранившийся материал. Традиционное авторство Луки и ранняя датировка имеют серьезные основания, однако открытый финал, отсутствие упоминания о смерти Павла и характер «мы-отрывков» сами по себе не создают неопровержимого доказательства. Аргументы сторонников более поздней датировки порой оцениваются преимущественно через их философские предпосылки, особенно через отрицание возможности пророчества, хотя часть исследователей исходит также из литературных, экклезиологических и историографических наблюдений. Более последовательное различение между церковным убеждением, вероятной исторической реконструкцией и строго доказуемым выводом сделало бы научную аргументацию еще убедительнее, не ослабляя православной позиции.
Сходное замечание относится к историчности речей. Автор справедливо сопротивляется представлению, будто Лука произвольно вложил собственное богословие в уста апостолов, и показывает ранний характер многих формул. Однако вопрос о том, как античный историк перерабатывал устные воспоминания, сокращал продолжительные выступления и создавал литературно цельные речи, мог бы быть раскрыт подробнее. Между двумя крайностями — буквальной стенограммой и свободным художественным вымыслом — существует широкий спектр историографических приемов. Более глубокий анализ этого спектра помог бы точнее объяснить одновременно историческую основу речей и их заметную литературную согласованность. Иногда гармонизация Деяний с Павловыми посланиями также выглядит слишком уверенной. Соотношение Апостольского Собора с событиями второй главы Послания к Галатам, последовательность посещений Коринфа, характер конфликта в Антиохии и судьба иерусалимского пожертвования заслуживали бы более продолжительного рассмотрения именно в тех точках, где источники сохраняют напряжение.
Некоторые экклезиологические выводы переходят от описания апостольской эпохи к развитым формам православного устройства быстрее, чем позволяет историческая дистанция. Возложение рук, поставление пресвитеров, служение семи и речь к эфесским пастырям несомненно содержат основания последующей церковной иерархии, однако путь от новозаветной терминологической подвижности к устойчивому различению епископа, пресвитера и диакона мог бы быть показан обстоятельнее. То же относится к связи самарянского эпизода с позднейшим чинопоследованием миропомазания или иерусалимской общности имущества с общежительным монашеством. Эти параллели богословски плодотворны, но требуют промежуточного исторического звена, иначе у начинающего читателя может возникнуть впечатление, будто позднейшие формы уже присутствуют в Деяниях в полностью разработанном виде.
Отдельного обсуждения заслуживает отношение к иудаизму. Автор показывает неразрывную связь христианства с историей Израиля, сохраняет уважение к Закону и подчеркивает иудейскую идентичность апостолов. Однако лукианская схема повторяющегося отвержения проповеди частью иудеев и обращения миссионеров к язычникам иногда передается без достаточных оговорок относительно внутреннего многообразия еврейского народа. В книге действуют не только противники апостолов, но и тысячи иудеохристиан, благочестивые слушатели, фарисеи, защищающие Павла, Варнава, Сила, Тимофей, Акила, Прискилла и сам Павел, не перестающий считать Израиль своим народом. Более систематическое предупреждение против идеи коллективной вины позволило бы исключить антииудейское прочтение отдельных формулировок. Точно так же четкое изложение исключительности спасения во Христе могло бы сопровождаться более широким обсуждением того, как это исповедание соотносится с судьбой людей, не услышавших Евангелия, с различением полноты истины и частичных религиозных прозрений и с православным пониманием неисследимости суда Божия.
В рамках учебника сравнительно мало внимания уделено социально-критическим направлениям современной экзегезы. Женщины играют в Деяниях заметную роль: Богородица пребывает с апостолами, Тавифа служит бедным, Мария предоставляет дом общине, Рода первой свидетельствует об освобождении Петра, Лидия становится опорой церкви в Филиппах, Прискилла наставляет Аполлоса, а дочери Филиппа пророчествуют. Эти фигуры рассматриваются в своих эпизодах, но не объединяются в целостную картину женского служения в ранней Церкви. Аналогично можно было бы глубже исследовать отношение Луки к рабству, богатству, имперской власти и городской экономике. Вопрос о том, является ли движение Евангелия к Риму только географическим триумфом или также скрытым судом над имперской претензией на универсальность, почти не ставится. Однако эти ограничения во многом объясняются жанром: перед нами православный учебник по последовательному чтению текста, а не энциклопедия всех современных экзегетических методов.
Итоговая оценка труда должна быть высокой. Митрополит Иларион создал содержательный, широко документированный и богословски последовательный комментарий, способный вернуть Книге Деяний то место, которое она должна занимать в церковном образовании. Учебник показывает, что история апостолов не остается героическим прошлым Церкви: в ней раскрываются постоянные признаки ее жизни — зависимость от Святого Духа, верность воскресшему Христу, соборное распознавание истины, евхаристическое и материальное единство, готовность к свидетельству, преодоление культурных границ и радость, не уничтожаемая страданием. Его недостатки связаны главным образом не с отсутствием богословской глубины, а с тем, что избранная конфессионально-педагогическая перспектива иногда нуждается в более явном разграничении догматического исповедания и исторической вероятности. Но именно целостность замысла делает книгу особенно значимой: от горницы в Иерусалиме до дома узника в Риме читатель наблюдает, как слово о распятом и воскресшем Христе становится жизнью Церкви. Последнее слово Деяний — «невозбранно» — оказывается лучшим определением не только павловской проповеди, но и всей изображенной Лукой истории: человеческие границы, сопротивление, тюрьмы и суды остаются реальными, однако ни одно из них не способно остановить действие Духа и движение Евангелия.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!