Трехтомное собрание «Проповедей» митрополита Илариона (Алфеева), включающее том «Праздники», том «Воскресные дни» и том «Великий пост и Страстная седмица», следует рассматривать не как три самостоятельные книги, механически объединенные именем автора, а как единый гомилетический корпус, выстроенный вокруг целостного переживания церковного года. Каждый том освещает особое измерение литургического времени. Первый показывает, каким образом история спасения раскрывается в великих праздниках, памятях святых и богородичных торжествах; второй следует за воскресным евангельским кругом и превращает последовательность недель в школу христианской жизни; третий вводит читателя в аскетическую и мистагогическую драматургию Великого поста, Страстной седмицы и перехода от покаяния к пасхальной победе. Вместе эти книги образуют своего рода практическую сумму православного богословия, изложенную не в форме трактата, а в форме слов, произнесенных внутри богослужения и обращенных к конкретным церковным общинам. Проповеди относятся к разным годам, начиная с конца 1990-х и продолжаясь в последующие десятилетия, произнесены в Москве, Вене, Будапеште, Иерусалиме, на Афоне, в монастырях, приходских храмах и академических церквах. Поэтому перед читателем одновременно предстает и последовательное богословское мировоззрение автора, и документ определенного периода жизни Русской Православной Церкви, когда восстановление богослужебной традиции сопровождалось необходимостью вновь объяснять обществу основы христианской веры, отвечать на последствия многолетней секуляризации и свидетельствовать о Евангелии в условиях идеологического, нравственного и культурного плюрализма.
Главный богословский вызов, на который отвечает автор во всех трех томах, заключается в преодолении разрыва между вероучением и жизнью, между богослужением и повседневностью, между священной историей и индивидуальной биографией современного человека. Для митрополита Илариона догмат не является отвлеченным определением, принадлежащим исключительно учебнику или эпохе Вселенских соборов. Догмат представляет собой описание той реальности, в которой человек призван жить. Воплощение Сына Божия должно изменить понимание человеческого достоинства; учение о Троице должно раскрыться как образ единства и любви; вера в воскресение должна освободить от страха смерти; евхаристическая экклезиология должна преобразовать отношение к приходу, семье и ближним; учение об обожении должно стать программой духовного роста. Именно поэтому автор постоянно переводит богословскую формулу на язык личного решения. Он начинает с евангельского чтения, церковного песнопения, иконы, события праздника или жития святого, затем раскрывает историческое и догматическое содержание темы, после чего обращает ее к совести слушателя. Такой метод можно назвать литургической герменевтикой: Писание истолковывается внутри Предания, Предание раскрывается через богослужение, а богослужение становится способом прочтения человеческой жизни.
Композиция трехтомника соответствует этому методу. Здесь нет единой линейной аргументации, свойственной академической монографии, где каждая последующая глава доказывает тезис предыдущей. Логика собрания циклична, поскольку циклично церковное время. Одни и те же евангельские события ежегодно возвращаются, однако возвращаются к человеку, уже измененному прожитым годом. Поэтому несколько проповедей на один праздник не являются простым дублированием. Автор рассматривает один и тот же предмет с разных сторон: исторической, догматической, нравственной, аскетической, общественной и евхаристической. Повторяемость календаря превращается в углубление, а не в хождение по замкнутому кругу. Внутреннее единство корпуса обеспечивается несколькими постоянными темами: встречей человека с Богом, присутствием Христа в Церкви, Евхаристией как центром христианского существования, призванием человека к святости, необходимостью покаяния, победой любви над злом и конечным преодолением смерти.
Первый том открывается Рождеством Пресвятой Богородицы, то есть тем праздником, с которого начинается круг великих событий церковного года. Автор видит в рождении Марии начало непосредственного приготовления к Боговоплощению. История Иоакима и Анны становится размышлением о вере, родительской ответственности и передаче духовного опыта следующим поколениям. Богородица предстает не только как избранное орудие Промысла, но и как образ всецелой человеческой отдачи Богу. Ее ответ «Се, раба Господня» понимается как формула христианского существования, в котором работа, семья, воспитание детей и общественная деятельность должны быть не изолированы от веры, а освящены ею. Уже в первых проповедях обнаруживается характерный прием автора: событие священной истории выводится из области почтительного воспоминания и ставится перед слушателем как нравственный вопрос. Не достаточно чтить Богородицу; необходимо спросить, в какой мере собственная жизнь действительно отдана Богу и передана ли вера детям не как культурный обычай, а как основание их существования.
Следующий крупный тематический узел первого тома связан с Воздвижением Креста. В нескольких проповедях Крест раскрывается как знамение победы над смертью, как путь мученичества, как мера ученичества и как критерий подлинности церковного служения. Крестное богословие автора не сводится к прославлению страдания как такового. Страдание получает смысл только в соединении со Христом и в свободном принятии ответственности за другого. Отсюда естественно совершается переход к памяти преподобного Сергия Радонежского, где темы несения тягот, единства и самоотдачи рассматриваются применительно к монашеской общине, Церкви и народу. Затем Покров Богородицы позволяет говорить о милосердии и небесном предстательстве, а проповеди, связанные с Литургией апостола Иакова, святителем Филофеем Коккином и преподобным Симеоном Новым Богословом, вводят экклезиологические и мистические мотивы: единство Церкви, связь богословия с опытом, реальность обожения и возможность непосредственного богообщения.
Осенняя часть календаря развертывается через памяти святых, каждая из которых становится конкретизацией определенной добродетели. Святитель Иоанн Златоуст предстает как образ бескомпромиссного следования правде и благодарения среди гонений; апостол Филипп — как пример миссионерского послушания; святитель Григорий Неокесарийский — как свидетель действенности апостольской проповеди; Введение Богородицы во храм — как школа молитвенной сосредоточенности и памяти смертной; Александр Невский — как воплощение первенства правды над силой; великомученица Екатерина — как образ посвящения Небесному Жениху; священномученики и новомученики — как свидетельство веры, не разрушенной насилием. Особенно выразителен цикл, посвященный святителю Николаю. Автор показывает не статический житийный портрет, а несколько взаимосвязанных образов святителя: хранителя догматической истины, кроткого пастыря, тайного благотворителя и человека, способного разделить чужую радость и скорбь. Через подобное чтение жития святость перестает восприниматься как недостижимая исключительность и оказывается многообразным исполнением одной евангельской любви.
Рождественский цикл занимает в первом томе центральное место. Его предваряют проповеди о родословии Христа, человеческой свободе, Промысле, Страшном суде и крушении земных империй. Рождество осмысляется не как идиллический семейный праздник, а как событие, радикально изменяющее отношения между Богом и человеком. Невместимый Бог принимает беспомощность Младенца; Творец входит в сотворенную историю; вечность становится доступной во времени. Автор постоянно подчеркивает, что воплощение не является лишь способом сообщения человеку новых заповедей. Сын Божий становится человеком, чтобы человеческая природа могла соединиться с Божественной. Поэтому рождественское богословие непосредственно переходит в евхаристическое: Бог принимает человеческую плоть, а человек в причащении принимает воплотившегося Бога. Праздник становится действительным не тогда, когда верующий эмоционально вспоминает Вифлеем, а когда входит в таинственное общение с Христом. Именно здесь находится одна из важнейших формул всего собрания: «Божественная литургия — самое главное сокровище, которое имеет Церковь». Евхаристия для автора не приложение к догмату и не один из религиозных обрядов, а место, где догмат становится жизнью и где история спасения становится личной историей причастника.
После Рождества логика тома ведет через Собор Богородицы, память Василия Великого и Серафима Саровского к Крещению Господню. Богоявление раскрывается как откровение Трех Лиц единого Бога и как начало таинственной жизни крещеного человека. Автор соединяет тринитарное богословие с учением о спасении: Отец свидетельствует о Сыне, Сын освящает воды, Дух нисходит и вводит человеческую природу в новую реальность. В проповедях о Предтече, священномученике Филиппе, новомучениках и трех святителях тема откровения переходит в тему свидетельства. Познание Бога требует не только интеллектуального согласия, но и готовности жить по истине, иногда вступая в конфликт с властью, общественным мнением или церковной средой. Сретение завершает этот этап образом встречи. Старец Симеон становится символом человеческой жизни, достигшей цели, поскольку встреча со Христом превращает смерть из катастрофы в переход. Монашеская и общехристианская жизнь истолковываются как постоянное сохранение этой встречи посредством литургии, молитвы и верности призванию.
Весенние и летние праздники продолжают христологическую линию. Благовещение рассматривается как начало спасения, как согласие человеческой свободы с волей Бога и как тайна внутренней красоты Богородицы. Когда Благовещение совпадает с Лазаревой субботой, Крестопоклонной неделей или Входом Господним в Иерусалим, автор обращает внимание на богословское единство событий: Тот, Кто воспринимает плоть от Марии, есть воскресение и жизнь; Царь, входящий в Иерусалим, идет не к земному триумфу, а к Кресту. Вознесение понимается как возведение человеческой природы к Отцу, а Пятидесятница — как рождение миссионерской Церкви, в которой действие Святого Духа не ограничено апостольским веком. Пневматология автора имеет отчетливо сакраментальный характер: Святой Дух действует в проповеди, таинствах, освящении Даров и преображении человека. Последующие памяти апостолов, Иоанна Кронштадтского, Илариона Нового, царственных страстотерпцев, Андрея Рублева, Сергия Радонежского, Елисаветы Феодоровны и Серафима Саровского показывают различные формы жизни в Духе — миссию, Евхаристию, исповедничество, иконописание, монашество и мученичество.
Завершается первый том праздниками Преображения, Успения Богородицы и Усекновения главы Иоанна Предтечи. Преображение позволяет автору говорить о нетварном свете и о призвании каждого человека к преображению, причем фаворский опыт не отделяется от повседневной борьбы со страстями. Успение раскрывает христианское понимание смерти как завершения жизни в Боге и перехода к полноте общения с Ним. Вместе с тем именно в богородичных проповедях особенно заметен переход автора от догматического созерцания к конкретным суждениям о семье, материнстве, демографии, абортах и эвтаназии. Усекновение главы Предтечи подводит итог теме свидетельства: Иоанн принимает умаление перед Христом, но не отказывается от истины перед лицом власти. Таким образом, первый том проходит путь от рождения Богородицы, открывающего церковный год, к смерти Предтечи, замыкающей его. Внутренняя логика этого пути состоит в том, что Бог входит в историю, человек отвечает верой, святые воплощают этот ответ, Церковь сохраняет его в Евхаристии, а смерть верного становится не окончанием, а вхождением в вечность.
Второй том устроен иначе. Его основой является не круг великих праздников, а последовательность воскресных евангельских чтений. Воскресенье понимается как малая Пасха, поэтому вся книга начинается с явлений воскресшего Христа. Проповеди о Фоме ставят проблему соотношения веры, опыта и рационального доказательства. Автор формулирует свою позицию предельно ясно: «вера христианская — за пределами разумного постижения, она сверхрациональна». Под сверхрациональностью он понимает не абсурдность и не отказ от разума, а невозможность свести встречу с Богом к логическому силлогизму. Фома приходит к исповеданию не через отвлеченное доказательство, а через личное присутствие Воскресшего. Этот мотив определяет дальнейшую логику тома: христианство познается изнутри жизни Церкви, в чтении Писания, преломлении хлеба, молитве и внутреннем горении сердца.
Неделя жен-мироносиц раскрывает деятельную верность, сохраняющую Церковь в моменты внешнего поражения. Автор подчеркивает роль женщин в евангельской истории и церковной жизни: там, где ученики разбегаются, мироносицы остаются у Креста и первыми приходят ко гробу. Неделя о расслабленном переводит тему воскресения в область одиночества и человеческой солидарности. Слова больного «не имею человека» становятся диагнозом обществу, в котором техническая связанность не устраняет внутренней изоляции. Отсюда рождается одна из наиболее сильных фраз сборника: «Современное человечество не только обезбожено: оно обесчеловечено». Христос предстает одновременно совершенным Богом и совершенным Человеком, возвращающим человеку способность быть человеком для другого. Исцеление трактуется не только как восстановление здоровья, но и как преодоление духовной парализации, эгоизма и неспособности к состраданию.
В проповедях о самарянке, слепорожденном и отцах Первого Вселенского собора развивается тема просвещения. Самарянка проходит путь от житейского вопроса о воде к исповеданию Мессии; слепой получает не только телесное зрение, но и способность видеть действие Бога; отцы Собора защищают истину о Божестве Сына, без которой христианская жизнь утрачивает основание. В этом блоке особенно очевидно соединение библейской экзегезы с догматикой. Рассказ о чуде становится поводом рассуждать о сотворенном и нетварном свете, а исцеление зрения — образом духовного познания. При этом догматическая точность служит пастырской цели: исповедовать единосущие Сына Отцу необходимо потому, что только Сам Бог может действительно соединить человека с Богом и даровать ему вечную жизнь.
После Пятидесятницы том следует за многонедельным кругом евангельских чтений, превращая его в последовательный курс нравственного богословия. Память всех святых говорит о первенстве Царства Божия; призвание апостолов — о посвящении жизни; исцеление слуги сотника — о вере и послушании; изгнание бесов — о реальности духовной борьбы; исцеление расслабленного и слепых — о связи греха, болезни и доверия Богу; насыщение народа — о Христе как хлебе жизни; хождение по водам — о страхе и Промысле; притча о немилосердном должнике — о превосходстве милости над формальной справедливостью; беседа с богатым юношей — о ложной самодостаточности; притчи о виноградарях, брачном пире и талантах — об ответственности за полученные дары. Автор не позволяет слушателю оставаться внешним наблюдателем евангельских сцен: всякая притча является судом над тем, как человек распоряжается временем, богатством, способностями и отношениями.
Центральная часть второго тома сосредоточена на заповедях любви. Проповеди о любви к Богу, ближнему и врагам показывают, что христианская нравственность превышает естественную взаимность. Любить того, кто отвечает добром, способны и неверующие; Евангелие требует разрушения круга возмездия. Воскрешение сына вдовы, притча о милосердном самарянине, исцеление кровоточивой женщины и дочери Иаира раскрывают милосердие не как эмоцию, а как способность войти в чужую боль. Притчи о сеятеле, богаче и Лазаре, безумном богаче заставляют рассматривать земную жизнь в эсхатологической перспективе. Богатство осуждается не само по себе, а тогда, когда оно становится стеной между человеком и нуждающимся. Спасение описывается как восстановление отношений: с Богом, ближними и собственной подлинной природой.
Показательно, что евхаристическая тема возникает и в этом преимущественно нравственном томе постоянно. Христос есть хлеб жизни; врата Царства открываются в Евхаристии; брачный пир притчи соотносится со Святой Чашей; сердцевина христианской жизни определяется как таинство соединения с Богом. Нравственный призыв, таким образом, не превращается в морализм. Человек призван любить и прощать не только усилием собственной воли, а вследствие приобщения к жизни Христа. Отсюда же возникает учение об обожении. Автор пишет, что «обожение — это не только состояние праведников в будущем веке; это состояние достижимо для человека в земной жизни». Речь идет не об уничтожении различия между Творцом и творением, а о таком проникновении человеческого существования благодатью, при котором мысли, поступки и отношения становятся проводниками Божественного присутствия.
Последняя часть второго тома постепенно вводит читателя в предпостный период. Закхей показывает решимость изменить жизнь; мытарь и фарисей противопоставляют покаяние религиозному самодовольству; блудный сын раскрывает любовь Отца, не уничтожающую свободу, но ожидающую возвращения; Страшный суд обнаруживает присутствие Христа в голодных, жаждущих, больных и заключенных. Особенно остро автор обличает фарисейство внутри церковной среды, когда внешние правила соблюдаются без милости и смирения. Это важная черта всего корпуса: критика секулярного мира не освобождает церковного человека от суда над собой. Напротив, чем полнее человек знает истину, тем опаснее его самопревозношение. Второй том завершается не отвлеченным описанием последних судеб мира, а конкретным вопросом о том, увидел ли верующий Христа в ближнем.
Третий том является наиболее композиционно цельным, поскольку разбит на шесть больших частей и следует за драматургией Триоди. Первая часть посвящена Прощеному воскресенью. Псалом «На реках Вавилонских» истолковывается как песнь человечества, изгнанного из рая и тоскующего по небесному отечеству. Воспоминание Адамова изгнания раскрывает грех не только как нарушение правила, но как утрату дома и общения с Богом. Евангельские слова о прощении, неосуждении, посте и небесном сокровище формируют духовные условия вступления в Четыредесятницу. Автор настойчиво отличает покаяние от эмоционального самообвинения: «Покаяние — это решимость исправиться, решимость отказаться от злых дел и совершать дела добрые». Поэтому чин прощения не должен оставаться обрядом взаимных поклонов; он требует реального прекращения вражды и отказа от внутреннего суда над человеком.
Вторая часть представляет собой развернутый комментарий к молитве Ефрема Сирина. Праздность осмысляется как отказ от творческого призвания; уныние — как духовная капитуляция; любоначалие — как стремление подчинить себе другого; празднословие — как разрушительная безответственность слова. Затем автор последовательно раскрывает положительные прошения молитвы: целомудрие понимается как внутренняя цельность, смиренномудрие — как трезвое знание о себе, терпение — как способность оставаться верным в испытании, любовь — как вершина добродетелей. Завершающие темы зрения собственных грехов и неосуждения брата показывают, что аскетика направлена не на создание самодовольного «праведника», а на исцеление взгляда. Чем глубже человек видит собственную поврежденность, тем менее способен презирать другого.
Третья часть посвящена первой седмице поста и Великому покаянному канону. Здесь возникает обширная библейская панорама. Давид, Авраам, ветхозаветные праведники, искушения Христа, история падений и возвращений становятся зеркалом человеческой души. Автор призывает к систематическому чтению Библии, объясняет значение ветхозаветных книг, говорит о страстях и помыслах, о краткости времени и необходимости постоянного духовного внимания. Литургия Преждеосвященных Даров рассматривается как соединение постного ожидания с евхаристическим утешением. Отказ от полной праздничной литургии в будние дни истолковывается как переживание изгнания, тогда как причащение преждеосвященными Дарами становится поддержкой страннику. Пост здесь предстает не совокупностью пищевых запретов, а новым строем времени, сознания, молитвы и чтения.
Четвертая часть охватывает вторую — шестую седмицы. Память Григория Паламы вводит тему цели христианской жизни и фаворского света; мученики Севастийские показывают верность на пределе человеческих возможностей; Крестопоклонная неделя учит самоотречению и следованию за Христом; чтения об Аврааме раскрывают веру как послушание неизвестному пути. Иоанн Лествичник становится проводником по ступеням духовного восхождения, однако автор подчеркивает, что никакое церковное служение невозможно без любви. Мария Египетская свидетельствует о возможности перехода от бездны греха к великой святости. История Иосифа читается типологически как прообраз страданий Христа, а Лазарева суббота завершает путь Четыредесятницы исповеданием всеобщего воскресения. Таким образом, пост движется от анализа страстей к созерцанию света, от покаяния к надежде.
Пятая часть содержит проповеди на пассиях. Автор рассматривает действующих лиц евангельской истории Страстей, молчание Христа перед судьями, Иисусову молитву, благоразумного разбойника и любовь, приведшую Спасителя на Крест. Особое внимание уделено добровольности жертвы. Христос умирает не потому, что человеческая злоба оказалась сильнее Бога, а потому, что Божественная любовь свободно принимает последствия человеческого греха. Молчание Христа оказывается красноречивее любого нравственного учения: Бог не побеждает насилие превосходящим насилием, но входит в самую глубину страдания и разрушает его изнутри. Сотериология этих проповедей имеет одновременно жертвенный, исцеляющий и победный характер. Крест есть жертва за человека, откровение любви и начало поражения смерти.
Шестая часть, посвященная Страстной седмице, является богословской кульминацией всей трилогии. Великий понедельник соединяет притчи и эсхатологические предупреждения с темами охлаждения любви, ложного пророчества и богоотступничества. Великий вторник обращен к ожиданию пришествия Господа. Великая среда противопоставляет предательство Иуды покаянию разбойника, говорит о жертвенности, церковном благоукрашении и незаметном служении женщин. Великий четверг сосредоточен на Евхаристии, милосердии и гостеприимстве Христа, отдающего Себя ученикам, среди которых уже присутствует предатель. В богословии автора милосердие не отменяет правды, но превосходит человеческие расчеты о воздаянии.
Проповеди Великой пятницы созерцают Крест как путеводную звезду, отвечают на вопрос о происхождении зла, говорят о полноте страданий и одиночестве Спасителя. В слове «Человеческий лик Бога» воплощение и страсти соединяются особенно выразительно: Бог, невидимый в Ветхом Завете, открывает Свое лицо в Иисусе, причем наиболее полно Божественная любовь является в обезображенном лице Распятого. Чин погребения становится размышлением о семи крестных словах, прощении врагов, Матери у Креста, богооставленности и завершенности искупительного подвига. Великая суббота раскрывается как таинственная граница смерти и жизни. Христос сходит во ад, чтобы разрушить его власть, и литургическая формула «Царствует ад, но не вечнует над родом человеческим» выражает эсхатологическую надежду автора. Ад еще существует как следствие свободного отвержения Бога, но он уже не обладает окончательной властью над человеческой природой, поскольку Христос прошел через смерть и открыл путь воскресения.
Третий том завершается не мраком гроба, а предвкушением Пасхи, крещальными чтениями и утверждением, что человек создан для вечной жизни. В результате весь трехтомник приобретает пасхальную структуру. Даже когда автор говорит о гонениях, нравственном распаде, болезни, одиночестве или смерти, последнее слово принадлежит не трагедии. Рождество направлено к Евхаристии, воскресные чтения — к обожению, пост — к Пасхе, Крест — к победе над адом. Это не означает оптимистического отрицания зла. Напротив, автор говорит о нем прямо, иногда с почти пророческой резкостью. Однако зло никогда не получает онтологической самостоятельности: оно является повреждением добра, болезнью свободы и пространством, в которое входит исцеляющая любовь Христа.
Наибольшую пользу собрание принесет священнослужителям и будущим пастырям. Оно предлагает множество образцов того, как построить проповедь от библейского текста к догмату и от догмата к личной жизни, как использовать песнопения, иконы, жития и святоотеческие мысли, не превращая слово в академическую лекцию. При этом книги полезны не столько для буквального заимствования готовых формулировок, сколько для изучения самого метода. Студенты богословия найдут в трех томах целостную карту православных тем: Троицу, Боговоплощение, искупление, пневматологию, экклезиологию, сакраментологию, аскетику, обожение и эсхатологию. Мирянам собрание помогает понять содержание церковного календаря и увидеть внутреннюю связь между праздниками, воскресными чтениями и великопостными службами. Для монашествующих особенно значим третий том и проповеди о молитве, послушании, отсечении воли и хранении ума. Исследователям современной церковной истории книги интересны как источник по русской православной гомилетике начала XXI века, хотя они не заменяют специального исторического исследования. Людям, ищущим интеллектуального ответа на вопросы о вере, страдании и смерти, собрание даст ясное изложение церковной позиции, но его следует читать именно как свидетельство изнутри православного опыта, а не как нейтральный религиоведческий трактат.
Сильнейшая сторона труда заключается в органическом единстве Библии, догмата и литургии. Автор не цитирует Писание для украшения уже готовой мысли: евангельский текст действительно определяет развитие проповеди. Песнопения и иконы выступают не иллюстрациями, а носителями богословия. Вторым достоинством является христоцентризм. Богородица, святые, аскетические правила и нравственные вопросы рассматриваются в отношении ко Христу, а не как автономные области благочестия. Третье достоинство — евхаристический реализм, предохраняющий книгу от сведения христианства к этике. Четвертое — пастырская конкретность: автор говорит о семейных конфликтах, зависимости, одиночестве, богатстве, церковном высокомерии, страхе болезни и смерти. Пятое — ясность языка. Сложные темы, включая единосущие Лиц Троицы, нетварный свет, обожение и сошествие во ад, излагаются доступно, но без сознательного упрощения до банальности.
Вместе с тем жанровые ограничения корпуса необходимо учитывать. Это собрание отдельных богослужебных слов, а не систематический богословский труд, поэтому глубина разработки тем неравномерна, а повторения неизбежны. Исторические и патристические сведения обычно даются без подробного научного аппарата; специалисту потребуется самостоятельно проверять источники, контекст цитат и альтернативные интерпретации. Экзегеза преимущественно литургическая и типологическая, тогда как вопросы текстологии, исторической среды библейских книг и современной библеистики почти не обсуждаются. Для церковной проповеди это естественно, но для академического использования требует дополнения комментариями и исследованиями.
Некоторые формулировки автора могут показаться чрезмерно категоричными. Утверждение, что в христианстве «ничего нельзя логически доказать», удачно обличает рационалистическую иллюзию, будто тайну Бога можно исчерпать силлогизмом, однако без уточнения оно способно создать ложное впечатление, будто христианская традиция не признает разумной аргументации, исторического свидетельства и апологетики. Сходным образом сильные утверждения о Божественном плане для каждого человека нуждаются в более развернутом согласовании с непредсказуемостью истории и человеческой свободой, хотя в других проповедях автор удачно говорит о Боге и человеке как о соавторах жизненной книги. Социальные суждения о современности порой строятся широкими обобщениями и не сопровождаются анализом сложных культурных причин.
Наиболее дискуссионными окажутся отдельные высказывания о женском призвании, материнстве, бездетности, аборте и эвтаназии. За ними стоит последовательная христианская защита жизни, семьи и телесного достоинства, и эту принципиальность нельзя игнорировать. Однако формула о материнстве как главном призвании всякой женщины могла бы быть дополнена более внимательным разговором о безбрачии, монашестве, бесплодии, усыновлении и разнообразии церковных служений женщин. Рассуждение об эвтаназии также выиграло бы от различения намеренного причинения смерти, отказа от бесполезной терапии, обезболивания и пастырского сопровождения тяжелобольных. Подобные лакуны объясняются краткостью проповеди, но именно здесь особенно заметно, что гомилетическая убежденность не всегда заменяет полный нравственно-богословский анализ.
Несмотря на эти замечания, трехтомник представляет собой значительное явление современной православной проповеди. Его главная ценность не в оригинальности каждой отдельной мысли, а в способности вновь соединить то, что современное сознание склонно разделять: догмат и молитву, историю и вечность, личное спасение и ответственность за ближнего, аскезу и радость, Крест и воскресение. Автор показывает церковный год как нечто большее, чем календарь памятных дат. Это путь, на котором человек ежегодно проходит через ожидание Боговоплощения, встречу со Христом, слышание Евангелия, суд над собственной совестью, покаяние, Страсти и Пасху. В результате три тома образуют не просто собрание проповедей, а развернутую мистагогию христианской жизни. Читатель, прошедший этот путь внимательно, получает не только сведения о праздниках и евангельских чтениях, но и приглашение увидеть собственное существование как пространство встречи с Богом, очищения, евхаристического единения и постепенного восхождения от образа Божия к подобию.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!