Книга Илариона (Алфеева) «Жизнь и учение святого Григория Богослова» принадлежит к тому типу патрологических исследований, в которых историко-биографическая реконструкция служит не самостоятельной целью, а путем к раскрытию внутреннего единства личности, богословия и духовного опыта Отца Церкви. Автор пишет в ситуации, когда русскоязычный читатель располагал переводами сочинений Григория, обширной церковной традицией его почитания и отдельными научными исследованиями, но не имел современной монографии, способной представить святителя одновременно как человека позднеантичной культуры, участника догматических споров IV века, церковного деятеля, поэта, ритора и мистика. Поэтому главная проблема книги состоит не просто в объяснении отдельных положений триадологии или христологии Григория, а в преодолении разрыва между житийным образом безупречного святого, академическим образом автора догматических формул и живым человеком, чья мысль рождалась из дружбы и разочарований, молитвенных озарений и церковных конфликтов, стремления к безмолвию и вынужденного публичного служения. Уже митрополит Антоний Сурожский в предисловии точно указывает на эту особенность труда: перед читателем раскрывается не готовая система отвлеченных положений, а постепенное духовное возрастание человека, ищущего истину внутри конкретной исторической эпохи.
Метод Илариона можно определить как сочетание исторической патрологии, конфессионального богословского прочтения и литературно-психологической интерпретации. Основным источником становятся собственные произведения Григория: автобиографические поэмы, слова, письма, надгробные речи и догматические трактаты. Автор не ограничивается извлечением из них сведений, но рассматривает жанр, обстоятельства произнесения, адресатов и богословский контекст, сопоставляя тексты с церковной историей IV века и с последующим развитием православной традиции. В заключении он формулирует свою задачу предельно ясно: «Нам хотелось написать живую книгу о Григории: не его житие, не сухой научный анализ его богословских взглядов, но его биографию как человека и мыслителя на основе его собственных сочинений». Эта установка определяет и достоинства, и ограничения монографии. Иларион читает Григория с глубоким церковным доверием, однако не скрывает его обидчивости, нерешительности, болезненной чувствительности и тяжелых отношений с епископатом. В то же время автор стремится обнаружить за многообразием текстов единую богословскую интуицию, которой для него становится обожение человека во Христе. Именно эта тема связывает биографию, нравственное учение, триадологию, христологию, мистику и эсхатологию Григория в одно целое.
Первая глава посвящена жизненному пути святителя и выполняет гораздо более важную функцию, чем обычное биографическое введение. Детство Григория представлено как пространство, где уже складываются главные темы его будущего богословия. В семье Нонны и Григория Старшего соединяются церковное служение, аристократическая культура, благотворительность и напряженная молитвенная жизнь. Обет матери посвятить сына Богу, ранние видения Чистоты и Целомудрия, опыт созерцания троичного света и пережитая в море буря формируют сознание человека, воспринимающего собственную жизнь как исполнение божественного призвания. Автор особенно подчеркивает, что мистическая тема света не была поздней метафорой зрелого богослова: она коренилась в раннем религиозном опыте Григория и впоследствии стала одной из центральных категорий его мысли. Одновременно образование в Кесарии, Александрии и Афинах вводит его в мир античной риторики, поэзии и философии. Уже здесь возникает напряжение, которое пройдет через всю книгу: Григорий не отказывается от эллинской культуры, но стремится подчинить ее Божественному Логосу, превратить словесное искусство из средства славы в орудие богословия.
Раздел об Афинах и дружбе с Василием Великим раскрывает не только интеллектуальную биографию Григория, но и драму его призвания. Дружба двух будущих святителей показана как духовный союз, основанный на общей вере, любви к учености и стремлении к философской, то есть аскетически-созерцательной жизни. Вместе с тем Иларион не идеализирует отношения друзей. Василий оказывается человеком действия, церковной организации и стратегического решения, тогда как Григорий постоянно колеблется между послушанием близким и внутренним влечением к уединению. Возвращение на родину, управление имением, краткий опыт совместной аскетической жизни и последующее рукоположение во пресвитера обнаруживают его основную экзистенциальную коллизию: он хочет принадлежать Богу в безмолвии, но Церковь и семья требуют от него публичного служения. Это противоречие автор не разрешает искусственным образом. Напротив, оно становится ключом к пониманию и творческой силы Григория, и его постоянного ощущения насилия над собственной волей.
Рассказ о священстве и епископстве помещен в широкую картину богословских течений IV века. Иларион кратко и достаточно ясно объясняет последствия Никейского собора, разнообразие антиникейских партий, становление новоникейского богословия, споры о Святом Духе и начало аполлинарианского кризиса. Благодаря этому церковная карьера Григория перестает выглядеть чередой частных неудач: она разворачивается на фоне борьбы за само содержание христианского исповедания. Особенно выразительно описано рукоположение в епископа Сасимского. Для Василия это было частью церковной стратегии против Анфима Тианского; для Григория — предательством дружбы и разрушением мечты о созерцательной жизни. Автор справедливо видит здесь столкновение двух типов святости и двух темпераментов, не сводя конфликт к простому противопоставлению правого и виноватого. В то же время он показывает, что личная рана не уничтожила духовной связи между друзьями и что позднее надгробное слово Василию стало актом сложного примирения, в котором восхищение не отменяет памяти о причиненной боли.
Константинопольский период образует кульминацию биографической главы. Прибыв в город, где никейская община была малочисленной, Григорий превращает домашнюю церковь Анастасии в центр православного возрождения. Здесь произносятся знаменитые «Слова о богословии», формируется его репутация защитника Троицы, происходит конфликт с Максимом Киником, а затем торжественная интронизация при императоре Феодосии. Однако внешний триумф быстро сменяется поражением на II Вселенском соборе. Иларион подробно показывает сложность канонической ситуации, антиохийского раскола, противостояния церковных групп и обвинений в незаконном переходе с одной кафедры на другую. При этом повествование сознательно опирается на самооценку Григория, для которого причиной отставки были зависть епископов, политические интриги и его бескомпромиссное исповедание Божества Духа. Автор делает важную оговорку: историк собора мог бы восстановить другую перспективу. Тем самым книга сохраняет достоинство источниковедческой честности, хотя эмоциональная близость к герою все же заметно определяет тон изложения.
Последние годы Григория представлены как время внешнего отступления и внутренней зрелости. Он вновь помогает Назианзской церкви, добивается избрания законного епископа, затем удаляется в Арианз, где пишет значительную часть поэтического наследия. Его церковная карьера оказывается, по земным меркам, неудачной: несуществующая кафедра, служение в чужой епархии, краткое пребывание в столице, болезненная отставка. Однако именно это несоответствие между внешней биографией и посмертным значением позволяет Илариону показать христианский парадокс Григория. Историческое величие святителя определяется не административным успехом, а способностью сохранить в буре церковной жизни внутреннюю обращенность к Богу и преобразовать личную драму в богословское слово. Биография тем самым становится первой демонстрацией главного тезиса монографии: богословие Григория невозможно отделить от его духовного опыта, а догматическая точность — от аскетического очищения и пережитого страдания.
Во второй главе автор переходит от жизни Григория к его пониманию человека в Церкви и обществе. Раздел об учености и философии показывает, что отношение святителя к античному наследию не укладывается ни в схему безоговорочного эллинизма, ни в схему христианского отрицания культуры. Григорий защищает словесность от политики Юлиана Отступника, считает образование законным достоянием христиан и усваивает лучшие нравственные примеры античной философии, однако помещает их в иерархию, вершиной которой остается Христос. Иларион удачно раскрывает христианское «любомудрие» как образ жизни, соединяющий правую веру, аскетическую собранность, интеллектуальный труд и служение ближним. Философом является не тот, кто носит соответствующую одежду или владеет техникой спора, а тот, кто способен сохранять внутреннее безмолвие среди общественной деятельности. Этот раздел особенно важен для современного читателя, поскольку разрушает ложное представление о святоотеческом христианстве как обскурантистском бегстве от культуры.
Нравственные и социальные темы раскрываются через проповеди о стихийных бедствиях, любви к бедным и общественном неравенстве. Иларион показывает, что для Григория нравственное богословие не является приложением к догматике: истинность веры проверяется милосердием. Покаяние выражается не только в плаче, но в хлебе для голодного, одежде для нагого и гостеприимстве для странника. Особенно убедительно автор связывает евхаристический опыт с социальной ответственностью: причастившийся Христу должен узнать Его в больном и отверженном. Вместе с тем Григорий не предлагает программы политического переустройства империи. Он рассматривает социальное зло как следствие грехопадения и обращается прежде всего к совести личности, призывая богатого делиться, господина быть милостивым к рабу, а властителя помнить о высшем суде. Иларион подчеркивает внутреннее неприятие Григорием неравенства, включая неравенство мужчины и женщины, но одновременно фиксирует ограниченность его реформаторского горизонта рамками позднеантичного общества.
Разделы о браке, девстве и монашестве демонстрируют стремление автора избежать простого противопоставления «высшего» безбрачия и «низшего» супружества. Григорий сохраняет традиционное преимущество девства как всецелого посвящения Богу, однако видит присутствие Христа и в браке. Общим критерием становится целомудрие, понимаемое не узко телесно, а как целостность личности, верность Богу и способность к любви. Поэтому и супружество, и безбрачие могут стать путем к обожению, если в них преодолевается эгоизм. Монашество также описывается прежде всего как внутреннее состояние, а не как географическое удаление. Сам Григорий предстает редким типом монаха-аристократа, ритора и поэта, сохраняющего отрешенность от мира даже среди церковной борьбы. Такая интерпретация позволяет Илариону увидеть в его биографии не провал монашеского призвания, а его необычное воплощение в условиях епископского и литературного служения.
Учение о священстве занимает в книге особое место. Иларион рассматривает раннее слово Григория как первый развернутый восточнохристианский трактат о пастырском служении и источник для Иоанна Златоуста, Григория Двоеслова и Иоанна Лествичника. Священник здесь — врач души, учитель догмата и тайноводитель, цель которого заключается не в управлении религиозной организацией, а в приведении человека к Богу. Поэтому пастырь обязан прежде очистить себя, прежде чем очищать других, и сам приблизиться к совершенству, прежде чем вести к нему паству. Особенно актуальна резкая критика необразованных, честолюбивых и нравственно неподготовленных клириков. Высота сана не гарантирует духовной зрелости и богословской непогрешимости; напротив, она делает несоответствие жизни Евангелию еще более разрушительным. В этой части монография приобретает отчетливо пастырский характер и выходит за пределы исторического исследования.
Завершает вторую главу богословие праздника. Иларион последовательно анализирует рождественские, богоявленские, пасхальные и пятидесятнические слова Григория и показывает, что праздник для него есть не воспоминание о прошлом, а таинственное участие в событии спасения. Рождество становится воссозданием человека, Крещение Господне — откровением воды и Духа, Пасха — переходом от смерти к жизни, Пятидесятница — началом нескончаемого юбилея. Крещение соединяет литургическое время с личной судьбой христианина, а церковный год постепенно вводит человека из времени в вечность. Особенно тонко раскрыта связь красоты природы, поэтического чувства и эсхатологической надежды: весеннее обновление мира становится образом будущего Царства. Так в конце главы антропология, нравственность и литургика сходятся в одной мысли: христианская жизнь призвана стать праздником приобщения ко Христу, хотя полнота этого праздника откроется лишь за пределами истории.
Третья глава, посвященная догматическому богословию, является интеллектуальным центром книги. Она начинается не с определения Бога, а с вопроса о возможности богословской речи. Иларион убедительно показывает, что для Григория слово о Боге рождается из молчания, молитвы и очищения. Богословие не является свободной игрой понятий, профессиональной специальностью или публичным состязанием. Оно есть таинство восхождения ума к Богу и потому требует духовного соответствия предмету. Характерный афоризм святителя — «Великое дело — говорить о Боге, но еще больше — очищать себя для Бога» — выражает принцип, который управляет всей монографией. Не отвергая учености, Григорий ставит нравственное преображение выше интеллектуальной виртуозности. Его знаменитое требование «Вспоминать о Боге нужно чаще, чем дышать!» сочетается с предупреждением против несвоевременного и неумеренного богословствования. Автор справедливо видит здесь не антиинтеллектуализм, а сакраментальное понимание богословия, в котором истинное знание возможно только как плод богообщения.
Учение о непостижимости Бога раскрывается в полемике с Евномием, утверждавшим возможность адекватного знания божественной сущности. Иларион показывает, что апофатизм Григория не означает скептицизма. Бог действительно открывается в творении, Писании, именах и действиях, но Его сущность превосходит человеческое понятие. Человек восходит к Богу через утверждение и отрицание, свет и мрак, слово и молчание, однако никогда не превращает Бога в объект интеллектуального обладания. Раздел об именах Божиих развивает эту мысль: имена истинны как указания на божественные энергии и отношения к миру, но ни одно из них не исчерпывает Того, Кто одновременно безымянен и носит всякое имя. Иларион прослеживает влияние этой интуиции на Ареопагитский корпус и последующую византийскую традицию, тем самым помещая Григория в центр истории восточнохристианской апофатики.
Изложение троичного богословия соединяет исторический и систематический подходы. Сначала автор показывает постепенное раскрытие догмата в церковном сознании: от Никеи и Афанасия к каппадокийскому различению единой сущности и трех Ипостасей. Затем анализирует собственный язык Григория, стремящегося избежать и савеллианского слияния, и арианского разделения. Отец, Сын и Дух различаются личными свойствами, но обладают одной природой, славой, властью и действием. Особое внимание уделено пневматологии. Божество Святого Духа доказывается не только экзегетически, но и сотериологически: если Дух освящает, возрождает и обоживает человека, Он не может быть тварью. Тем самым спор о терминологии оказывается спором о возможности спасения. Иларион верно отмечает, что Троица у Григория — не арифметическая схема, а живое единство любви, в которое вводится человек. Триадология непосредственно переходит в мистику и нравственную жизнь.
В разделах о творении, человеке и грехопадении автор реконструирует космологию Григория как богословие дара. Мир возникает не по необходимости, а по свободной благости Бога. Духовная и материальная реальности образуют иерархическое, но доброе творение, а человек занимает в нем посредническое положение, соединяя видимое и невидимое. Образ Божий связывается прежде всего с умом, свободой и способностью к богообщению; подобие понимается динамически, как задача нравственного и мистического восхождения. Грехопадение есть отказ от этого пути, попытка достичь божественности вне послушания Богу. Иларион показывает, что зло у Григория не обладает самостоятельной природой: оно возникает как повреждение свободы и удаление от света. Поэтому спасение должно быть не внешним юридическим оправданием, а исцелением и воссозданием целостного человека.
Христологический раздел развивает эту сотериологическую логику. Полемизируя с арианами, Григорий различает евангельские высказывания, относящиеся к божественной природе Сына, и высказывания, относящиеся к Его человеческому домостроительству. Уничижение Христа свидетельствует не о меньшем Божестве, а о реальности кенозиса. Воплощенное Слово остается тем, чем было, и принимает то, чем не было; Божественная природа не изменяется, но человеческая природа входит в нераздельное единство с Богом. В полемике с Аполлинарием решающим становится принцип «невоспринятое не исцелено»: если Христос не воспринял человеческий ум и душу, они не спасены. Иларион особенно убедительно показывает, что догматическая точность Григория вырастает из заботы о полноте спасения, а не из любви к терминологическим границам как таковым.
Учение об искуплении автор также читает через призму обожения и рекапитуляции. Христос, новый Адам, проходит весь человеческий путь, исцеляя поврежденное естество изнутри. Крестная жертва не понимается как плата дьяволу и не сводится к удовлетворению оскорбленного правосудия; она есть победа над смертью, очищение мира и восстановление единства человечества в Главе-Христе. Формула Григория «чтобы я стал богом настолько же, насколько Он стал человеком» выражает смелую симметрию нисхождения и восхождения: кенозис Слова становится основанием обожения человека. Иларион справедливо делает эту формулу ключом ко всей догматической главе. Троица, творение, антропология и христология оказываются различными аспектами единого домостроительства, цель которого — причастие твари Божественной жизни.
Четвертая глава переводит догматические выводы в область мистического опыта. Раздел о Божественном свете начинается с библейской традиции и показывает, что для Григория свет является одновременно именем Бога, образом троичного единства и реальностью духовного созерцания. Иларион не сводит световую лексику к риторической метафоре: ранние видения Григория, его учение о Крещении как просвещении и описания озарения свидетельствуют об опытном измерении этой темы. Однако приобщение свету требует очищения всего человека, не только ума, но и тела, воли и поступков. Здесь автор удачно отличает христианскую мистику от неоплатонического бегства от материального: тело не отбрасывается, а освящается, потому что предназначено участвовать в воскресении и обожении.
Молитва понимается как взаимная жажда Бога и человека, а боговидение — как вершина очищенной жизни. Иларион сохраняет апофатическую сдержанность Григория: даже мистик не созерцает божественную сущность и не упраздняет различие между Творцом и тварью. Видение Бога есть реальное причастие и одновременно встреча с неисчерпаемой тайной. Эта двойственность особенно важна для православного понимания обожения. Оно не означает превращения человека в Бога по природе, но означает максимальное уподобление, усыновление, просвещение и соединение по благодати. Путь к нему проходит через Христа, таинства, исполнение заповедей, аскезу, молитву и любовь. Эсхатологически обожение начинается уже теперь, но завершается в будущем веке, когда праведники будут сиять как малые светы вокруг великого Света. В вопросе о всеобщем восстановлении Иларион подчеркивает осторожность Григория: надежда не превращается у него в догматическое утверждение, а эсхатология остается областью благоговейной тайны.
Пятая глава о литературных портретах на первый взгляд может показаться приложением, однако в композиции книги она выполняет роль практической проверки предшествующей системы. В образах Маккавеев, Киприана и Афанасия Григорий показывает, как догматическая верность воплощается в мученичестве, пастырстве и способности примирять церковные традиции. В портретах родителей, брата Кесария и сестры Горгонии богословие входит в пространство семейной памяти, скорби и надежды на воскресение. Особенно важен образ Афанасия, в котором созерцание соединяется с деятельностью, монашество — с епископским служением, а верность догмату — с умением различать реальное расхождение и словесное недоразумение. Через эти портреты Иларион показывает, что Григорий мыслит святость не как абстрактный набор добродетелей, а как уникальное преображение конкретной личности.
Иной тип портрета возникает в обличительных словах против Юлиана. Здесь риторическая мощь Григория служит созданию отрицательного образа правителя, пытавшегося реставрировать язычество и вытеснить христианство из образования и общественной жизни. Иларион внимательно анализирует памфлетную природу этих текстов, хотя временами принимает их исторические оценки слишком близко к авторской позиции. Юлиан становится символом «антиобожения»: желая стать богоподобным вне Христа, он превращает свободу в отступничество. Завершающий портрет Василия Великого, напротив, собирает все главные темы книги. Ученый и аскет, пастырь и богослов, защитник Никеи и служитель бедных предстает человеком, достигшим обожения. При этом сквозь похвальную форму продолжает проступать незажившая боль Григория. Именно эта двойственность делает анализ Илариона особенно сильным: идеализация святого не уничтожает психологической правды дружбы.
В заключении автор прослеживает посмертное влияние Григория на Вселенские соборы, Максима Исповедника, Иоанна Дамаскина, Симеона Нового Богослова, византийскую экзегезу, гимнографию и славянскую письменность. Тем самым частная биография включается в историю Предания. Григорий оказывается не просто одним из великих авторов IV века, а языком, посредством которого Восточная Церковь на протяжении столетий выражала учение о Троице, Христе, свете и обожении. Существенно и то, что Иларион завершает книгу размышлением о современном православии. Его слова «в православии никому не должно быть душно: в нем должно найтись место и для ученого, и для поэта, и для художника» раскрывают скрытую апологетическую цель монографии. Григорий нужен автору как свидетельство того, что верность догмату совместима с интеллектуальной свободой, художественным творчеством и открытостью культуре.
Немаловажным достоинством исследования является его справочный аппарат и постоянное движение между первичным текстом и историей его восприятия. Автор дает читателю возможность видеть, из какого именно слова, письма или стихотворения извлекается тот или иной тезис, сопоставляет русские переводы с греческой терминологией и регулярно показывает дальнейшую судьбу формул Григория у позднейших Отцов. Благодаря этому монография может читаться на двух уровнях: как последовательное повествование и как путеводитель для самостоятельного обращения к источникам. Вместе с тем подобная насыщенность иногда замедляет движение аргумента и создает повторения, особенно там, где одна и та же идея обожения вновь объясняется в антропологическом, христологическом и мистическом разделах. Но эти повторы имеют и методический смысл: они показывают, что для Григория догматика не состоит из изолированных трактатов. Одно и то же исповедание обнаруживает себя в проповеди на праздник, в письме против ереси, в надгробном слове другу и в автобиографической поэме. Именно межжанровое чтение позволяет Илариону восстановить не школьную сумму положений, а богословское мировидение, в котором биографическое событие, церковная память и догматическое суждение взаимно истолковывают друг друга.
Наибольшую пользу книга принесет нескольким группам читателей. Для студентов богословия и духовных школ она является широким введением сразу в патрологию, догматику, историю Вселенских соборов и православную духовность. Для священнослужителей особенно значимы разделы о пастырстве, духовной подготовке к богословской речи и опасности клерикального честолюбия. Для мирян, ищущих интеллектуально ответственного изложения веры, труд показывает внутреннюю связь догмата с молитвой, этикой и литургией. Исследователям поздней античности будут полезны реконструкция культурного мира Григория, анализ отношений христианства и эллинизма, а также работа с автобиографическими источниками. Наконец, читатель, переживающий конфликт между созерцанием и общественным долгом, может увидеть в Григории не недосягаемую фигуру, а духовно близкого человека, чье призвание осуществлялось через сопротивление, ошибки и страдание.
Сильнейшая сторона монографии — редкое единство масштаба и доступности. Иларион охватывает практически весь корпус основных тем Григория, не превращая изложение в энциклопедический каталог. Биография придает догматике человеческую глубину, а догматика не позволяет биографии раствориться в психологии. Убедительно показана сотериологическая мотивировка богословских споров: арианство и аполлинарианство опасны потому, что делают невозможным обожение человека. Большим достоинством является обилие первичных текстов, внимательное отношение к греческим терминам и способность объяснять сложные различия без упрощения. Особенно ценна честность в изображении церковной истории: святитель может быть обиженным и резким, собор — конфликтным, епископы — честолюбивыми, но человеческая немощь не отменяет действия Духа в Церкви. Литературные портреты, поэтические фрагменты и анализ риторики делают книгу не только научно информативной, но и художественно убедительной.
Конструктивная критика должна прежде всего коснуться систематизирующей стратегии автора. Представление об обожении как «абсолютно центральной» теме и как cantus firmus всего корпуса Григория обладает большой объяснительной силой, но временами превращает многообразное, жанрово и хронологически неоднородное наследие в слишком стройную систему. У Григория действительно почти все догматические темы имеют сотериологическое измерение, однако не всякий текст непосредственно организован вокруг обожения; литургическая доксология, церковная политика, риторическая ситуация и личная полемика иногда обладают собственной логикой. Аналогично формула о «догматической безупречности богословской системы», якобы подтвержденной Вселенскими соборами, конфессионально понятна, но исторически нуждается в уточнении: соборы признавали авторитет конкретных христологических и триадологических текстов, а не канонизировали реконструированную исследователем целостную систему.
Некоторые социально-богословские выводы также выглядят чрезмерно широкими. Утверждение, что христианство не создало социальной доктрины и всегда обращалось лишь к личности, недостаточно учитывает общинную практику ранней Церкви, каноническое регулирование собственности и труда, институциональную благотворительность Василия Великого и пророческую критику богатства у самих Каппадокийцев. Не вполне достаточно проблематизировано и толкование стихийных бедствий как наказания за грехи. Иларион точно передает риторику Григория, но современному богословскому читателю полезно было бы яснее различить пастырскую проповедь IV века, библейскую традицию коллективного покаяния и опасность прямого отождествления конкретного несчастья с конкретной виной. В биографических конфликтах, особенно при описании II Вселенского собора и Юлиана, автор оговаривает односторонность источников, однако не всегда в полной мере дистанцируется от самооправдательной или памфлетной риторики Григория.
Наконец, монография могла бы уделить больше внимания изменению взглядов Григория во времени, текстологическим проблемам и самостоятельной поэтике его произведений. Автор прекрасно чувствует литературную силу святителя, но чаще использует поэзию как источник биографических и богословских данных, чем исследует ее как особую форму мышления, способную не только иллюстрировать, но и усложнять догматическую схему. Ограничением для современного читателя остается и зависимость многих цитат от устаревшего русского перевода, необходимость нового издания которого признает сам Иларион. Тем не менее эти замечания не разрушают основного достижения труда. Перед нами фундаментальная, церковно укорененная и интеллектуально зрелая книга, возвращающая Григорию Богослову одновременно человеческое лицо и его центральное место в православном Предании. Ее главный результат состоит в убедительном показе того, что у Григория догмат неотделим от жизни: говорить о Троице значит очищаться для троичного света, исповедовать полноту Воплощения значит надеяться на исцеление всего человека, а заниматься богословием значит превращать слово в плод молитвы, любви и личной встречи с Богом.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!