Алферова - История и легенды Древнего Рима

Книга Марианны Владимировны Алферовой «История и легенды Древнего Рима», вышедшая в 2006 году в издательствах «Феникс» и «Северо-Запад», представляет собой объемный научно-популярный рассказ о римской истории от легендарного основания города до падения Западной Римской империи. Уже издательская аннотация точно определяет важнейшую особенность замысла: при охвате почти двенадцати столетий особое внимание уделено эпохе Республики, политической жизни Италии и тем проблемам общественного устройства, которые автор считает сохраняющими актуальность далеко за пределами античности. Основной корпус объемом свыше шестисот страниц разделен на четыре большие части: «Правление царей», «Республика», «Революция» и «Принципат»; затем следуют источники, библиография и крупный справочный блок приложений. Поэтому перед нами не обычная последовательная хроника императоров и войн и тем более не академическая монография по одной проблеме. Алферова пытается показать Рим как своего рода историческую лабораторию политической жизни: город, в котором рождались, испытывались, разрушались и вновь создавались формы власти, гражданства, права, религии и общественной солидарности. Именно этим объясняется постоянно возникающий в книге переход от античного материала к современным политическим аналогиям. Для читателя богословского клуба такое построение особенно интересно, поскольку Рим здесь предстает не просто декорацией новозаветной эпохи, но цивилизационной системой, внутри которой сформировался тот политический, правовой и религиозный мир, в котором первоначальное христианство должно было определить собственное отношение к государству, сакральной власти, гражданству, императорскому культу и универсалистским притязаниям империи.

Название книги следует понимать буквально: Алферова сознательно располагает историю и легенду рядом, не пытаясь искусственно устранить легендарный слой из римской памяти. Ее программная фраза, появляющаяся уже в начале рассказа, звучит так: «Первые страницы римской истории, впрочем, как и последующие, похожи на миф». Это наблюдение определяет метод всей книги. Ромул, Рем, Нума, Горации, Муций Сцевола, Камилл и другие персонажи рассматриваются одновременно как возможные исторические фигуры и как герои коллективного самосознания. Автор постоянно сопоставляет античный рассказ с археологическими данными, замечает анахронизмы, предлагает рационализирующие объяснения легендарных мотивов, но не спешит объявлять предания бессмысленными выдумками. В этом отношении книга неплохо показывает то, что особенно важно и для историко-богословского мышления: легенда способна сообщать не только факты, но и представления общества о самом себе. Однако Алферову гораздо меньше интересует строгая история традиции, чем нравственный и политический смысл рассказа. Тит Ливий, Плутарх, Полибий, Тацит, Светоний, Цицерон, Цезарь и другие античные авторы становятся для нее одновременно источниками сведений и собеседниками о природе власти. Большая библиография показывает, что повествование опирается также на Моммзена, Гиббона, Ферреро, Гранта, Утченко, Сергеенко и многочисленные исследования по культуре и политической истории Рима. Вместе с тем литературный стиль книги ближе к историческому эссе: в текст входят Шекспир, Байрон, Мандельштам, Гумилев, Ремарк, современные политические ассоциации и авторская ирония. Именно благодаря этому шестисотстраничное произведение читается значительно легче академического курса, но именно здесь лежит и источник части его методологических проблем.

Первая часть, посвященная семи царям, начинает историю Рима с происхождения самого римского мифа. Первая глава связывает Энея, Альбу-Лонгу, Рею Сильвию, Марса, Ромула и Рема, а затем проводит читателя через братоубийство, священную границу города, похищение сабинянок, войну и примирение с сабинянами, формирование сената и постепенное превращение Ромула из военного предводителя в монархического правителя. В этой же главе возникает один из важнейших мотивов книги: власть создается не в отвлеченной политической теории, а через сакральные ритуалы, символы и коллективную память. Рассказ о гении человека и гении Рима, домашнем культе, духах-покровителях и первоначальной безобразности римских божеств показывает религию не как отделенную от политики «сферу верований», а как ткань общественного порядка. Вторая глава противопоставляет воинственному Ромулу Нуму Помпилия, царя-законодателя и организатора религиозного мира. Здесь подробно объясняются коллегии жрецов, культ Весты, фециалы, храм Януса, понтифики, фламины, представления о Верности, Благочестии, Согласии и Свободе как о божественных реальностях. Для христианского читателя это один из наиболее полезных разделов всей книги: становится понятнее, почему религиозность римлянина была прежде всего общественным действием и почему отказ участвовать в общественном культе неизбежно воспринимался не как частная эксцентричность, а как нарушение порядка общины.

Третья глава о Тулле Гостилии вновь переводит повествование от религиозного устроения к войне. Легенда о Горациях и Куриациях используется для разговора о гражданской доблести, жестокости и соотношении личных чувств с интересами государства; разрушение Альбы-Лонги показывает ранний механизм римской интеграции побежденных — город уничтожается, но его жители входят в римское гражданское тело. Четвертая глава об Анке Марции продолжает эту линию: сакральные процедуры объявления «справедливой» войны соседствуют с расширением территории, основанием Остии и созданием инфраструктуры государства. Пятая глава о Тарквинии Древнем вводит этрусское влияние, грандиозные общественные стройки, Большой цирк и Капитолийский храм. Шестая, посвященная Сервию Туллию, становится принципиально важной для дальнейшего политического повествования: ценз, разделение по имущественному признаку, центурии, трибы и курии превращают богатство не просто в экономическую характеристику, но в фактор военной обязанности и политического веса. Седьмая глава о Тарквинии Гордом завершает царскую эпоху рассказом о тирании, Лукреции и восстании Брута. Алферова подчеркивает, что республика рождается не из отвлеченной любви к конституционной теории, а из отвращения к безответственной личной власти. Вплетенный сюда рассказ о Сивиллиных книгах особенно ценен для истории религии: он показывает, как римское государство институционализировало обращение к пророчеству и могло посредством сакрального авторитета вводить новые культы.

Вторая часть, «Республика», является смысловым центром книги и занимает значительно больше места, чем царская эпоха. Ее первая глава названа рождением Республики и «самым удивительным мифом Рима». Именно здесь открыто формулируется политическая философия автора: римский строй понимается вслед за Полибием как соединение монархического, аристократического и демократического начал. Консулы воплощают элемент единоличной исполнительной власти, сенат — аристократический, народные собрания — демократический. Особенно важна фраза Алферовой: «Коллегиальность — основной принцип римского управления». Республика оказывается сильной не потому, что исключает власть, а потому, что распределяет ее, ограничивает срок полномочий, создает конкуренцию должностных лиц и оставляет возможность привлечь магистрата к ответственности после завершения службы. Одновременно автор показывает теневую сторону новой свободы: Брут, изгнав царя, изгоняет и собственного коллегу Коллатина, а затем казнит сыновей, обвиненных в монархическом заговоре. В результате свобода с самого начала предстает нравственно двусмысленной. Характерна формула автора: «Демократия — это власть народа. И значит она такова, каков народ, эту власть осуществляющий». В этой фразе концентрируется один из главных тезисов книги: никакая политическая конструкция сама по себе не производит добродетельных граждан.

Вторая глава Республики рассказывает о Публиколе, Горации Коклесе и Муции Сцеволе, соединяя раннее республиканское законодательство с героическими преданиями о сопротивлении Порсене. Здесь особенно ясно видно, как Алферова отделяет патриотический миф от предполагаемой исторической реальности: она допускает, что Рим в действительности потерпел поражение от этрусков, хотя позднейшая память превратила кризис в серию рассказов о героизме. Третья глава, посвященная уходу плебеев из города и появлению народных трибунов, переводит повествование к социальной истории. Долговое рабство, военная обязанность и политическое неравенство становятся источником институционального конфликта, в котором плебеи не уничтожают Республику, а вынуждают ее расширять пространство гражданских прав. Четвертая глава о Кориолане рассматривает столкновение патрицианской гордости и плебейской политической силы; пятая, о трехстах Фабиях, превращает легенду о гибели рода в размышление о семейной аристократии, военной славе и конкуренции элит. Шестая глава о Законах XII таблиц показывает следующий этап конфликта: право постепенно перестает быть тайным достоянием знатоков и становится публичной нормой, хотя составление законов сопровождается злоупотреблением властью децемвиров. Тем самым право в изображении Алферовой рождается не из спокойного развития юридической мысли, а из политической борьбы за доступ к норме.

Седьмая глава о Цинциннате раскрывает римский идеал временной чрезвычайной власти: диктатор ценен именно потому, что после спасения государства способен отказаться от диктатуры и вернуться к частной жизни. Восьмая глава, построенная вокруг спора о земле Ардеи, касается римских механизмов арбитража и их нравственной ненадежности. Девятая, посвященная Камиллу и знаменитому рассказу о гусях, вводит галльскую катастрофу и восстановление Рима; здесь опять история и национальная память сознательно разведены, а сам Камилл оказывается далеко не бесспорным героем. Десятая глава рассказывает о Марке Манлии Капитолийском, который, став защитником должников, превращается для аристократии из спасителя Капитолия в опасного претендента на царскую власть. Это один из наиболее выразительных политических эпизодов книги: обвинение в стремлении к тирании выступает инструментом устранения популярного реформатора, а народ оказывается способен осудить человека, которого недавно превозносил. Одиннадцатая глава о Тите Манлии Торквате и Квинте Фабии исследует суровую военную дисциплину, столкновение личного мужества с подчинением приказу и идею жертвенности ради общего блага. Двенадцатая, о Кавдинском ущелье, посвящена унизительному поражению в Самнитских войнах и римской способности переживать политические и военные катастрофы, не отказываясь от дальнейшей борьбы.

Тринадцатая глава соединяет фигуру Аппия Клавдия Слепого, строительство Аппиевой дороги, развитие римского государства и столкновение с Пирром. Алферову интересует не только знаменитая «Пиррова победа», но формирование инфраструктуры и гражданской воли, благодаря которым Рим способен проигрывать сражения, не проигрывая войны. Четырнадцатая глава о Первой Пунической войне и Регуле переносит читателя из италийской политики в борьбу за Средиземноморье. Пятнадцатая, одна из крупнейших и наиболее динамичных, посвящена Второй Пунической войне: Фабий Кунктатор, Ганнибал, Канны, Сципион Африканский становятся участниками конфликта, в котором проверяется не только военная техника, но устойчивость всей республиканской системы. Здесь книга особенно убедительно показывает, что величие Рима нельзя сводить к череде побед: после катастрофы при Каннах государство сохраняет способность мобилизоваться и продолжать сопротивление. Шестнадцатая глава о Третьей Пунической войне и Сципионе Эмилиане уже меняет тональность. Уничтожение Карфагена выглядит не героическим самоспасением, а действием силы, почти не встречающей равного сопротивления. Семнадцатая глава, посвященная «освобождению» Греции, доводит до логического конца эту метаморфозу: Рим, начинавший как община, защищающая собственную свободу, сам становится арбитром и хозяином свободы других. Именно поэтому завершающие главы республиканской части уже подготавливают «Революцию»: внешне государство достигает вершины могущества тогда, когда внутренние механизмы старого гражданского порядка начинают разрушаться.

Третья часть названа «Революция», и это название гораздо точнее передает авторскую концепцию, чем нейтральное «поздняя Республика». Первая глава о братьях Гракхах открывает столетие кризиса борьбой вокруг земли, бедности, общественного богатства и полномочий народного трибуна. Тиберий и Гай Гракхи для Алферовой не просто реформаторы, но симптомы общества, в котором обычная политическая процедура перестает справляться с накопившимися противоречиями. Насилие, однажды допущенное в качестве политического аргумента, начинает воспроизводить себя. Вторая глава о Марии прослеживает путь «нового человека», военную реформу, Югуртинскую войну, борьбу с германскими племенами и превращение армии в силу, все более связанную не с гражданской общиной, а с полководцем. Третья глава о Сулле делает следующий шаг: войско впервые систематически используется для захвата власти в самом Риме, а проскрипции превращают государственный террор в политический инструмент. Сулла у Алферовой парадоксален: диктатор, разрушивший прежние запреты, пытается восстановить традиционную аристократическую республику, но средствами, окончательно подрывающими ее моральные основания.

Четвертая глава сопоставляет Спартака и Марка Красса. Восстание рабов показано не как романтическая социальная революция, а как огромный кризис общества, основанного на массовом рабстве, тогда как Красс воплощает новую связь богатства, военного командования и политических амбиций. Пятая глава о Помпее Великом раскрывает рост чрезвычайных полномочий: республика, опасаясь сильных людей, снова и снова вынуждена поручать им задачи, которые ее обычные учреждения выполнить уже не способны. Шестая глава о Цезаре закономерно становится кульминацией: Галлия, Первый триумвират, Рубикон, война с Помпеем и диктатура рассматриваются как завершение процесса, начавшегося задолго до одного человека. Седьмая глава о Цицероне позволяет увидеть тот же кризис глазами республиканского интеллектуала — человека слова, закона и сенатской политики, который пытается удержать исчезающий мир процедурами и речами. Восьмая глава о Бруте задает трагический вопрос о политическом убийстве: можно ли спасти свободу убийством диктатора, если сами социальные основания прежней свободы уже разрушены? Ответ дальнейших событий отрицателен. Девятая глава о Марке Антонии и триумвирате завершает «Революцию» проскрипциями, гибелью Цицерона, борьбой наследников Цезаря и победой Октавиана. Республика погибает не в день перехода Цезаря через Рубикон и не в день мартовских ид; она умирает постепенно, потому что институты продолжают существовать после исчезновения культуры самоограничения, без которой эти институты не работают.

Четвертая часть, «Принципат», поэтому открывается не простой биографией Августа, а главой с выразительным названием «Сотворение кентавра». Август создает политическое существо двойственной природы: республиканское по языку и монархическое по существу. Алферова хорошо показывает принципиальное значение формы: старые должности, сенат и выборы еще существуют, но фактическое содержание власти переместилось к принцепсу. Вторая глава о Тиберии исследует нравственную психологию режима, в котором подозрение и донос постепенно становятся нормальными механизмами политики. Третья, о Калигуле, трактует тиранию почти как политический диагноз; четвертая, о Клавдии, демонстрирует, насколько обманчивы античные карикатуры на «глупого» правителя и как бюрократизация управления сочетается с личной зависимостью императора от дворцового окружения. Пятая глава о Нероне, несмотря на яркость анекдотического материала, не сводит его фигуру к популярному образу поджигателя. Автор разбирает пожар 64 года и замечает, что обвинение самого Нерона остается проблематичным, тогда как поиск виновных приводит к казни христиан: они описываются как обособленная группа, не признающая традиционных богов, а жестокость наказаний, по замечанию Алферовой, вызывает сочувствие к жертвам.

Шестая глава о династии Флавиев проходит через гражданскую войну 69 года к Веспасиану, Титу и Домициану и показывает, насколько окончательно центр власти переместился от республиканских учреждений к армии и императору. Седьмая глава о «золотом веке Антонинов» объединяет Нерву, Траяна, Адриана, Антонина Пия и Марка Аврелия. Для Алферовой это высшая точка имперской государственности: сильная административная система еще способна сочетаться с умеренностью власти, культурой и ответственностью правителя. Однако восьмая глава о Коммоде сразу разрушает надежду на устойчивость подобной модели. Наследник философа оказывается гладиатором на престоле, и принципат вновь обнаруживает свою фундаментальную слабость: судьба огромного государства слишком зависит от личности одного человека. Девятая глава, названная «Первым приступом безумия», ведет от Пертинакса и продажи императорского достоинства Дидию Юлиану к Септимию Северу, Каракалле, Элагабалу и Александру Северу. Здесь особенно ясно прослеживается милитаризация империи: армия перестает быть орудием государства и становится производителем императоров. Десятая глава, «Второй приступ безумия», охватывает кризис III века, солдатских императоров, «тридцать тиранов», Аврелиана и реформы Диоклетиана. Гражданская свобода уступает место принудительному государственному порядку; профессии, земля, военная служба и налоговые обязанности приобретают наследственный характер. Автор формулирует итог процесса предельно резко: «Теперь есть один человек с правами гражданина — это император», а остальные обладают все более ограниченной свободой.

Последняя, одиннадцатая глава с ироничным названием «Агония, или найдите 10 отличий» ведет от разделения империи и Адрианополя к Стилихону, Алариху, разграблению Рима, вандалам и окончательной ликвидации Западной империи в 476 году. Автор перечисляет целый комплекс причин распада: деградацию армии, демографическое сокращение, налоговое давление, инфляцию, коррупцию, разрушение городов, рост разбойничества, кризис образования и культуры, разрыв между интересами богатых и интересами государства, чрезмерную бюрократизацию. Христианство появляется здесь как важнейшая новая реальность позднеантичного мира, однако рассматривается преимущественно через призму политической истории. Константин разрешает христианское вероисповедание, переносит столицу в Константинополь; Юлиан пытается восстановить древнюю религию; христианами являются уже и некоторые варварские противники империи. Особенно показательна формулировка Алферовой, что надежды на единую монотеистическую религию не оправдались и «христианская религия не принесла Риму ни мира, ни единства, ни гражданского возрождения». Для богослова это утверждение требует очень существенной оговорки. Христианство исторически никогда не обещало стать технологией сохранения римской государственности, а потому оценивать его истинность по способности остановить инфляцию, военную деградацию или вторжение варваров — значит заранее задать неподходящий критерий.

После исторического повествования Алферова делает неожиданный теоретический поворот и предлагает собственное понимание имперского «арете» — способности народа и государства строить мировую державу. Именно здесь историческое эссе в наибольшей степени превращается в философию истории. Римский опыт сопоставляется с более поздними империями и даже с событиями XX–XXI веков, причем создание всемирной державы иногда изображается почти как объективная стадия исторического развития. Автор одновременно утверждает необходимость демократического основания такой империи и признает неразрешенное противоречие универсального господства и человеческой свободы. Одна из наиболее точных финальных формул книги гласит: «имперская политика и права человека постоянно входят в противоречие». Еще показательнее другое признание: «История Рима представляет собой сплошное искушение». В некотором смысле эта фраза характеризует и саму книгу. Рим настолько насыщен параллелями, типологиями и повторяющимися сюжетами власти, что историк легко начинает видеть в нем универсальный ключ к любой последующей эпохе. Алферова сознательно принимает это искушение и завершает труд не нейтральным описанием 476 года, а размышлением о природе мирового лидерства. Эпитафией Риму становится мысль о том, что исчезнувшая империя продолжала жить в европейской памяти как символ порядка, государственности и просвещения.

Справочный аппарат заметно увеличивает практическую ценность издания. После перечня античных источников и исследовательской литературы помещены большие приложения. Первое представляет собой подробные консульские фасты Республики с параллельными колонками консулов, диктаторов, войн и внутренних событий; второе дает императорскую хронологию и краткие характеристики правлений; третье реконструирует римский календарь с календами, нонами, идами, праздничными днями, играми и религиозными церемониями. Для преподавателя или читателя, постоянно теряющегося среди повторяющихся Клавдиев, Корнелиев, Фабиев и Юлиев, подобные таблицы могут оказаться не менее полезными, чем основной текст. Особенно интересен религиозный календарь: он позволяет увидеть не абстрактный «римский политеизм», а календарно организованный мир, в котором политический год, военная деятельность, земледелие, семейная жизнь и культ богов образуют единый ритм. Здесь книга становится хорошим вспомогательным материалом для изучения религиозной среды Нового Завета.

Наибольшую пользу труд Алферовой принесет нескольким категориям читателей, хотя не в одинаковой мере. Начинающему изучать античность он дает редкое ощущение связности: магистратуры, войны, семейные связи, культы и политические конфликты перестают существовать как разрозненные энциклопедические сведения. Студенту богословия книга поможет понять политическую лексику римского мира — сенат, империй, диктатура, трибунат, патронат, гражданство, провинция, принцепс — и почувствовать, почему понятие римского гражданства имело тот вес, который обнаруживается, например, в повествованиях о Павле. Пастору и преподавателю истории Церкви особенно полезны главы о религиозной структуре Республики, культе гения, государственных жреческих коллегиях, сакральной войне, Сивиллиных книгах и развитии императорской власти. Они дают фон, необходимый для понимания того, насколько радикальным могло выглядеть христианское исповедание единственного Господа в обществе, где религиозная лояльность была частью политической лояльности. Но специалист по раннему христианству должен пользоваться книгой именно как историко-культурным введением, а не как пособием по истории Церкви: христианская проблематика занимает здесь сравнительно небольшое место и подчинена другой авторской задаче.

Сильнейшая сторона книги состоит в способности автора оживлять институты через человеческие истории. Законы XII таблиц обсуждаются рядом с трагедией Вергинии, долговое право — рядом с судьбами ветеранов, диктатура — рядом с Цинциннатом, кризис Республики — через Гракхов, Мария, Суллу, Цицерона и Цезаря, деградация принципата — через дворцовые и военные перевороты. Благодаря этому читатель видит, что государственное устройство не существует вне нравственных привычек людей. Особенно ценно, что Алферова не превращает Республику в безусловный политический идеал. Она постоянно показывает исключение плебеев, долговое рабство, манипуляцию собраниями, политические убийства, захват общественных земель и жестокость победителей. Даже любимая автором коллегиальность остается жизнеспособной лишь пока гражданская культура признает самоограничение. В этом отношении книга способна инициировать серьезный богословский разговор о грехе и институтах: хорошие структуры действительно могут ограничивать зло, но ни одна структура не устраняет нравственную поврежденность человека. Политическая форма необходима, но она не спасает. Республиканский Рим, казалось бы, создал мощные механизмы ограничения личной власти, однако те же граждане постепенно научились обходить их, а затем приветствовали единоличное правление как избавление от бесконечной гражданской войны.

Не менее важно то, что автор убедительно показывает сакральность римской политики. Современный человек привычно разделяет религию и государство, поэтому склонен представлять римское язычество как совокупность мифов о Юпитере, Марсе и Венере. У Алферовой картина значительно глубже: религия закрепляет договор, объявляет войну справедливой, открывает и закрывает военный год, регулирует пространство города, сопровождает рождение и смерть, легитимирует власть и соединяет поколения общины. Культ императорского гения становится естественным продолжением гораздо более древней сакрализации общественной жизни. Именно поэтому книга полезна для богословского чтения раннехристианской истории: столкновение Церкви с Римом невозможно свести к конфликту «религии» с безрелигиозной государственной машиной. Христианство встретилось с глубоко религиозной цивилизацией, в которой политический порядок уже был богословски истолкован собственными культами. В этом смысле большое внимание Алферовой к Весте, Янусу, гениям, фециалам, понтификам и сакральным процедурам оказывается для христианского читателя даже ценнее многих страниц о знаменитых битвах.

И все же достоинства книги необходимо отделять от ее ограничений. Прежде всего, это научно-популярный труд 2006 года, а не современная академическая история Рима. Автор уверенно пересказывает античные источники, но иногда граница между тем, что сообщает древний автор, собственной реконструкцией Алферовой и риторической догадкой становится слишком тонкой. Ироничный стиль делает повествование живым, однако способен создавать иллюзию большей исторической определенности, чем позволяют источники. Еще заметнее анахронизирующая политическая оптика. Сопоставление консулов с президентом и премьер-министром, сената с современной верхней палатой, народного собрания с нижней палатой эффективно педагогически, но теоретически слишком прямолинейно. Еще более спорными становятся параллели с Российской империей, Германией, коммунизмом, фашизмом, Соединенными Штатами и событиями 11 сентября 2001 года. Такие аналогии говорят много об авторском понимании политики начала XXI века, но значительно меньше — о самом античном Риме. Финальная концепция «Мировой империи» и особого государственного «арете» является интересной историософской гипотезой, но текст не дает достаточных оснований считать ее результатом исторического исследования. В ряде мест причинно-следственная связь уступает место крупной схеме, которой античный материал начинает служить иллюстрацией.

Есть и более конкретные редакционные проблемы. В одном раннем фрагменте стена Аврелиана датируется 272 годом до н. э., хотя позднейшее повествование помещает Аврелиана в III век н. э.; в основном тексте правление Константина сопровождается датировкой «306–377», тогда как таблицы самого же издания дают иной год смерти. Подобные внутренние несогласованности легко распознаются подготовленным читателем, но в популярной книге особенно нежелательны, поскольку ее основная аудитория как раз склонна доверять хронологии автора. Встречаются и оценочные формулировки, которые сегодня воспринимаются как чрезмерно легковесные по отношению к насилию, полу, сексуальности или этническим характеристикам. Особенно очевидно это в отдельных пересказах легенд царского периода и в портретах некоторых императоров. Авторская насмешливость хорошо разрушает школьную бронзу «великих людей», но иногда сама становится новой схемой, в которой сложный персонаж получает слишком быстрый психологический диагноз.

Для богословского читателя главным недостатком оказывается изображение христианства. Алферова великолепно объясняет религиозную ткань языческого Рима, но почти не показывает христианство изнутри. Здесь отсутствует последовательная история римской христианской общины, нет полноценного разговора об апостольском присутствии Петра и Павла, о мученичестве как богословском свидетельстве, о формировании церковных структур, христианской апологетике, отношении Церкви к императорскому культу, богословии власти, Никейском соборе и масштабной интеллектуальной трансформации поздней античности. Христиане при Нероне появляются главным образом как удобные жертвы преследования; Константин — как правитель, разрешивший новую религию; позднейшее христианство — как сила, от которой ожидали гражданского единства, но которая якобы его не дала. Особенно поверхностно звучит объяснение позднего крещения Константина желанием покрыть прежние грехи невиновностью. Для истории религиозной практики здесь необходим был бы более аккуратный разговор о позднеантичном отношении к крещению и покаянию. Точно так же тезис о том, что христианство «не принесло Риму ни мира, ни единства, ни гражданского возрождения», может быть принят как констатация того, что христианизация не остановила политический распад Запада, но богословски он сформулирован некорректно, если превращается в оценку христианства по его способности спасти государственную машину. Церковь проповедовала не вечность Римской империи, а Царство Божие; именно различие этих двух горизонтов практически не становится темой книги.

Поэтому «Историю и легенды Древнего Рима» лучше всего читать не как окончательный учебник и не как богословскую интерпретацию Рима, а как масштабное, интеллектуально провоцирующее введение в римский политический и религиозный мир. Книга заставляет увидеть под знакомыми именами структурные вопросы: почему свободные граждане соглашаются на единоличную власть, почему чрезвычайные полномочия становятся постоянными, как военная сила превращается из защитницы государства в арбитра власти, каким образом общественная религия поддерживает гражданскую идентичность, почему право без нравственной культуры может стать инструментом сильного и почему цивилизация способна сохранять внешнее величие уже после утраты внутренних оснований своего существования. Для богословского клуба эти вопросы особенно плодотворны, поскольку позволяют сопоставить римскую идею универсальной империи с христианским исповеданием универсального Царства, сакральность кесаря — с господством Христа, римское гражданство — с гражданством небесным, а надежду на политическое устройство — с христианским реализмом относительно возможностей любой земной власти. Величайшее достоинство труда Алферовой заключается именно в том, что Рим у нее не превращается в музейную цивилизацию. Он остается спором о свободе, законе, страхе, гражданской ответственности, насилии и соблазне могущества. Но наиболее плодотворным чтение становится тогда, когда читатель сохраняет дистанцию от авторской историософии и различает три слоя книги: античные свидетельства, историческую реконструкцию и собственные политико-философские выводы автора. При таком критическом чтении труд Алферовой способен стать превосходным мостом к более специализированным исследованиям и одновременно хорошим поводом для богословского размышления о том, почему даже самый совершенный земной Рим не может стать градом Божиим.