Алферова - Римские древности - Краткий очерк

Книга «Римские древности: Краткий очерк», изданная в Смоленске в 2001 году под общей редакцией И. В. Алферовой, представляет собой не авторскую монографию в современном смысле, а переработанное переиздание дореволюционного учебного пособия, составленного Н. В. Санчурским при участии целого коллектива специалистов. Первоначально труд предназначался «для гимназий, прогимназий и самообучения», выдержал до революции более пяти изданий и был подготовлен в рамках просветительского проекта специальной комиссии Санкт-Петербургского учебного округа. Уже эта история текста определяет его своеобразие: перед нами памятник классической гимназической науки, стремившейся дать учащемуся не столько последовательный рассказ о войнах, правителях и политических кризисах Рима, сколько систематический свод сведений о пространстве, учреждениях, культе, армии, праве и повседневной жизни римского общества. Редакция 2001 года сохранила исходную структуру книги, ограничившись переводом некоторых латинских фрагментов, заменой части старых мер современными, внесением пояснений и устранением наиболее архаичных словесных оборотов. Поэтому труд следует оценивать одновременно в двух измерениях: как полезный справочник по римским реалиям и как характерный документ исторической науки рубежа XIX–XX веков, несущий на себе как достоинства, так и ограничения позитивистской и антикварной традиции. Следует также сразу оговорить, что книга не является богословским сочинением и не решает собственно догматической проблемы. Ее значение для богословского клуба определяется иначе: она реконструирует тот политический, религиозный и бытовой мир, в котором возникло новозаветное христианство, формировалась древняя Церковь и складывался язык западного богословия.

Исторический замысел книги отчетливо раскрывается в предисловии А. В. Чернышова, построенном вокруг понятия римской «вещественности». Слово res обозначает и вещь, и дело; история понимается как res gestae, совершенные деяния, а государство как res publica, общее дело или «вещь, принадлежащая всем». Такой взгляд объясняет, почему авторы последовательно обращаются к стенам, дорогам, водопроводам, храмам, должностным знакам, оружию, монетам и предметам домашнего обихода: материальная организация мира для римлян не была вторичной оболочкой идей, но являлась непосредственным способом существования права, власти, памяти и религии. Предисловие резюмирует эту установку выразительной формулой: «Римская история начинается с изучения римских древностей». Еще точнее метод обозначен во вводной части самого пособия: «Предмет Римских древностей — описание тех условий и форм, в которых совершалось это развитие». Хронологическое повествование сознательно отступает на второй план; вместо него читатель получает систематическое описание наиболее типичного состояния римской цивилизации, причем нормативной эпохой почти всегда оказывается Республика. Царский период привлекается для объяснения происхождения институтов, Империя — для показа их преобразования, централизации или упадка. Подобный метод обладает большой педагогической ясностью: он позволяет увидеть Рим как целостный организм. Одновременно он создает неизбежную опасность статичности, поскольку явления, существовавшие в разные века и неодинаково проявлявшиеся в Италии и провинциях, иногда располагаются рядом как части единого «римского порядка».

Первые разделы, посвященные Лацию и возникновению Рима, задают географическую и этнокультурную рамку последующего изложения. Лаций описывается как сравнительно небольшая, плодородная, удобная для земледелия, выпаса скота и укрепленных поселений область нижнего течения Тибра. Затем рассматриваются происхождение латинов, место латинского языка в индоевропейской семье, его диалектное разнообразие и превращение римского наречия в язык огромного политического пространства. Особенно удачно показано, что распространение латыни неотделимо от роста римского господства, а народные формы языка стали основанием будущих романских языков. Материальная культура древних латинов характеризуется через земледелие, скотоводство, обработку глины и металлов, ткачество, устройство поселений и погребальные обряды. Раздел «Рим» соединяет природные условия с историей политической организации: близость Тибра и моря, торговые связи с греческим Востоком, этрусское и эллинское влияние, удобство холмов и плодородие окрестностей объясняют возникновение союза общин, которому предстояло стать центром Средиземноморья. Здесь же дается традиционное разделение истории на царский, республиканский и императорский периоды, перечисляются вещественные и письменные источники, рассматриваются анналы, надписи, литературные произведения, семейные архивы и труды античных историков. Авторы достаточно трезво предупреждают, что сведения о древнейшем Риме поздни, фрагментарны и во многом являются ученой реконструкцией римских антикваров, а легенды о Ромуле, Нуме, Тулле Гостилии, Анке Марции и Тарквиниях распределяют между царями институты, происхождение которых достоверно установить невозможно.

После краткого обзора царской власти, Республики и Империи книга переходит от времени к пространству. Раздел «Топография Рима» показывает, как геологическая структура местности определяла социальную и политическую историю города. Туф, пеперин и травертин рассматриваются не как отвлеченные сведения по геологии, а как материалы римского строительства; Тибр — одновременно как торговый путь, естественная граница и источник хозяйственной жизни; долины и болота — как проблема, потребовавшая раннего дренажа и создания канализационной системы. Последовательно называются Палатин, Капитолий, Квиринал, Виминал, Эсквилин, Целий и Авентин, а затем позднее вошедшие в пространство города Пинций, Яникул и Ватикан. Эта топографическая точность особенно ценна для читателя Нового Завета и церковного историка: она учит воспринимать Рим не как отвлеченную столицу «языческого мира», а как конкретный ландшафт, где религиозные, юридические и военные полномочия могли зависеть от пересечения городской границы. Так, померий оказывается одновременно административным и сакральным рубежом, связанным с ауспициями, военной властью и очистительными обрядами. Авторы тем самым, хотя и не развивают теоретически эту мысль, показывают одну из важнейших особенностей римской культуры: священное, правовое и пространственное в ней не существуют раздельно.

Раздел «Развитие Рима» реконструирует расширение города как концентрический процесс. От первоначального Палатинского поселения, традиционно отождествляемого с Roma quadrata Ромула, изложение переходит к Семихолмию, «городу четырех частей», укрепленному Риму Сервия Туллия, республиканскому городу и, наконец, столице Империи. В каждом этапе соединяются оборона, культ и гражданская организация. Палатин хранит память о Ромуле, Луперкале и древних святынях; включение Капитолия означает приобретение общиной общего акрополя и государственного культового центра; осушение долины создает пространство Форума, где торговля постепенно уступает место политическому представительству; стены, ворота и дороги фиксируют расширение власти. Особое внимание уделяется Главной клоаке, Сервиевой стене, акведукам, мостам, пожарам, районам города и поздней стене Аврелиана. Рим предстает не однажды основанным и затем неизменным городом, а результатом многовекового наращивания слоев. Именно здесь достоинство «антикварного» метода обнаруживается наиболее убедительно: устройство канализации или направление дороги оказывается не периферийной подробностью, а свидетельством способности римской общины преобразовывать природу в политически организованное пространство. Вместе с тем реконструкции ранних этапов сегодня следовало бы сопровождать более последовательным различением археологических данных, позднейшей традиции и гипотез дореволюционной науки.

В «Важнейших памятниках Рима» топографическая схема наполняется архитектурным и историческим содержанием. Палатин описывается как древнейшее ядро города, позднее превращенное из аристократического квартала в комплекс императорских дворцов и храмов. Капитолий предстает одновременно крепостью, религиозным центром и местом государственной памяти, где храм Юпитера, Юноны и Минервы выражал сакральное единство римской державы. Наиболее развернуто рассматривается Форум: его возникновение в осушенной долине, превращение из рынка в центр народных собраний, судопроизводства, сенатской деятельности, культовых церемоний и публичной репрезентации. Комиций, курия, ростры, базилики, храмы Сатурна, Кастора и Поллукса, Весты, священная дорога и триумфальные арки раскрываются как элементы единого символического пространства. Императорские форумы Цезаря, Августа, Веспасиана, Нервы и Траяна показывают, как республиканская общая площадь постепенно дополняется монументальными ансамблями личной власти. Завершается эта часть описанием погребальных обычаев, гробниц, колумбариев, катакомб и дорог, вдоль которых располагались захоронения. Для богословского чтения здесь особенно важна пространственная близость памяти о смерти, государственного культа и императорской идеологии: римский монумент не просто украшает город, но объявляет определенную версию истории, доблести, победы и посмертной славы.

Самый значительный по институциональной плотности раздел посвящен государственному устройству. В начале рассматривается родовая община, соединенная происхождением, землевладением, судом и культом. Из союзов родов возникает курия, из курий — триба, а затем более сложная гражданская община. Царская власть описывается как соединение военного командования, суда, управления и жреческого представительства. Сенат понимается первоначально как совет старейшин, народ — как совокупность полноправных членов общины, а реформы, приписанные Сервию Туллию, связывают военную обязанность, имущественный ценз и политическое представительство. Уже здесь становится заметна важная для всей книги мысль: римское государство строится не на абстрактном равенстве, а на тщательно распределенных статусах, правах, обязанностях и знаках достоинства. Гражданство, участие в культе, служба в войске, право брака, собственности и голосования образуют единый комплекс. В теологическом отношении такая картина позволяет глубже понять силу новозаветной метафоры небесного гражданства: для античного читателя принадлежность к civitas означала не эмоциональную идентичность, а юридически определенное участие в общем порядке жизни.

Республиканский строй изложен через граждан, перегринов, народные собрания, Сенат и магистратуры. Авторы различают полноправных граждан, вольноотпущенников, латинов, союзников, жителей муниципиев и колоний, показывая, что «римский народ» никогда не был социально однородной массой. Особенно полезны страницы о гражданских правах, имущественных разрядах, трибах и способах голосования. Система власти выражена краткой и запоминающейся формулой: «власть верховная принадлежала народу, власть руководящая — Сенату, власть исполнительная — должностным лицам». Эта формула не исчерпывает сложной реальности Республики, но хорошо передает идеал смешанного устройства, в котором auctoritas Сената, воля собраний и imperium магистратов дополняли и ограничивали друг друга. Далее подробно разбираются полномочия Сената, порядок созыва и ведения заседаний, контроль над финансами, внешней политикой, провинциями и религиозными делами. Магистратуры классифицируются как постоянные и чрезвычайные, высшие и низшие, обладающие imperium и лишенные его. Консулы, преторы, цензоры, квесторы, эдилы и народные трибуны рассматриваются не только по функциям, но и через срок полномочий, коллегиальность, ответственность, внешние знаки и место в cursus honorum. Диктатура, интеррекс, магистр конницы и чрезвычайные комиссии показывают, каким образом республиканский строй пытался юридически оформлять исключительные обстоятельства.

Переход к Империи истолковывается как концентрация прежде разделенных полномочий. Авторы пишут, что «монархическая реформа Августа как бы замкнула собой круг развития государственного устройства Рима: монархия — республика — монархия». Принципат раскрывается как сохранение республиканской терминологии при фактическом сосредоточении военной власти, трибунских полномочий, верховного понтификата и контроля над провинциями в руках одного лица. Рассматриваются императорский совет, сенаторские и всаднические должности, префекты, прокураторы, канцелярия, управление Римом, Италией и провинциями. Этот материал особенно важен для чтения Деяний апостолов и раннехристианской истории, поскольку показывает, что «кесарева власть» действовала через целую систему наместников, муниципальных органов, военных командиров, судов и налоговых служб. Однако модель книги остается преимущественно юридической и столичной: взаимодействие императорской администрации с местными элитами, различия восточных и западных провинций, неформальные сети покровительства и повседневная практика власти представлены слабее. Тем не менее читатель получает ясное представление о том, как республиканские институты не были просто уничтожены, но встроились в новый монархический порядок и продолжили служить языком его легитимации.

Раздел о религии является для богословского клуба наиболее непосредственно значимой частью труда. Авторы начинают с общей характеристики ранней римской религии как практической, общинной и сравнительно бедной разработанной мифологией. Божество первоначально воспринимается через его функцию и действие: оно охраняет дверь, границу, посев, роды, договор, домашний очаг или военную победу. Затем прослеживаются этрусские и греческие влияния, антропоморфизация богов, отождествление Юпитера с Зевсом, Юноны с Герой, Минервы с Афиной, Марса с Аресом, а также проникновение восточных культов. Особое внимание уделяется религиозной политике Августа, восстановлению храмов, оживлению жреческих коллегий, культу Аполлона, Марса, Венеры и обожествленного императора. Однако историческая схема завершается весьма характерным для старой христианской историографии тезисом о «разложении» римской религии под воздействием философии, магии, астрологии и восточных мистерий, после чего «на ее развалинах в IV в. утверждается победоносное христианство». Эта формула ясна и эффектна, но чрезмерно телеологична: она превращает сложнейшую религиозную историю поздней Античности в движение от исчерпавшего себя язычества к неизбежной победе Церкви и недостаточно учитывает жизнеспособность традиционных культов, их преобразование и многообразие религиозных идентичностей.

После исторического введения следует подробная систематизация пантеона. Божества света и неба представлены Юпитером, Юноной, Минервой, Янусом, Солнцем, Луной и связанными с атмосферными явлениями силами. Юпитер рассматривается как бог клятвы, договора, гостеприимства и государственности, дарующий победу и охраняющий Рим; тем самым религия вновь обнаруживает неразрывность с правом и политикой. Божества земли и растительной жизни включают Сатурна, Опу, Цереру, Теллус, Флору, Либера, Вакха и многочисленные силы, сопровождающие земледельческий цикл. Отдельно описываются Марс, Венера, Диана, Веста, лары, пенаты, гении, божества домашнего пространства и переходных состояний человеческой жизни. Боги преисподней и смерти вводят читателя в представления о Манах, Плутоне, Прозерпине, погребальном культе и посмертном существовании. Иноземные божества — Аполлон, Кибела, Исида и другие — показывают способность римской религии присоединять чужие культы и включать их в государственный порядок. Систематизация местами перегружена именами и этимологиями, однако именно эта энциклопедичность позволяет увидеть, насколько далеким было римское сакральное сознание от позднейшей привычки сводить религию к набору мировоззренческих утверждений. Римский культ регулировал не только «духовную жизнь», но и посев, войну, семью, торговлю, календарь, юридический акт и само членство в общине.

Описание жречества развивает эту мысль институционально. Понтифики ведали календарем, обрядами, религиозным правом и сохранением традиции; авгуры истолковывали знамения; фециалы придавали сакрально-правовую форму международным отношениям и объявлению войны; фламины служили определенным богам; весталки поддерживали священный огонь; квиндецемвиры обращались к Сивиллиным книгам; гаруспики истолковывали внутренности жертвенных животных. Авторы не пытаются создать из этих коллегий аналог церковной иерархии, что методологически правильно: римский жрец является носителем общественной функции, а не проповедником откровения и не пастырем общины в христианском смысле. Особенно ценным является прямое предостережение от анахронизма: «Местом обязательных молитвенно-духовных собраний в христианском смысле [храмы] не были». Римский храм — жилище и собственность божества, место хранения его образа и сокровищ; основные жертвоприношения совершаются у алтаря перед зданием, а регулярное собрание верующих, образующих единую экклесиальную общность, отсутствует. Такое различение существенно для сравнительного богословия, поскольку не позволяет механически переносить понятия церкви, прихода, литургического собрания или духовенства на языческую религиозность.

В подразделе о священнодействиях культ раскрывается как точное исполнение установленной формы. «Служение богам… выражалось главным образом в обрядах, в молитвах, в обетах и в жертвоприношениях», — говорится в книге. Рассматриваются очищения водой и огнем, процессии, гимны, частные и общественные молитвы, обеты, бескровные и кровавые жертвы, гадания, праздники и игры. Необходимость безошибочного произнесения формулы и точного исполнения жеста показывает договорный характер отношений с божеством: благочестие понимается прежде всего как pietas, то есть верное соблюдение обязанностей перед богами, родителями, предками и государством. Для христианского читателя этот материал полезен как фон, на котором становятся понятнее и новизна евангельского обращения к Богу как Отцу, и полемика апостола Павла против идоложертвенной системы, и употребление в христианском богословии языка жертвы, очищения, святости и верности. Вместе с тем книга почти не исследует внутренний религиозный опыт, личное благочестие, философскую теологию или реальные различия между официальным культом и верованиями отдельных людей. Обрядовая сторона описана намного полнее, чем религиозная рефлексия, что отчасти является следствием избранного жанра «древностей», а отчасти — наследием прежнего представления о римлянах как народе преимущественно практическом.

Раздел «Военное дело» продолжает общий принцип движения от происхождения института к его зрелой форме и конкретным деталям. Сначала прослеживается превращение родового ополчения в цензовую армию, затем — манипулярного легиона в когортную организацию и, наконец, гражданского войска Республики в постоянную профессиональную армию Империи. Описываются легионы, вспомогательные части, конница, союзники, преторианцы, городские когорты и флот. Отдельные подразделы посвящены начальникам, центурионам, военным трибунам, интендантам, набору, присяге, сроку службы, отставке и жалованью. Затем следует предметная реконструкция одежды, обуви, шлемов, панцирей, щитов, мечей, пилумов, луков, пращей и знамен. Особенно обстоятельно показаны лагерь и лагерная служба: планировка укреплений, палатки, караулы, порядок выступления, обоз, марш, построение перед битвой, осада и оборона. Заключительный очерк дисциплины объясняет, каким образом армия становилась школой подчинения, коллективной идентичности и гражданской доблести. Эта часть оправдывает тезис предисловия о том, что понять Канны невозможно без знания устройства легиона. Для библеиста она не менее полезна при чтении рассказов о центурионах, претории, воинской страже, морских путешествиях Павла и метафорике «всеоружия», хотя авторы специально таких связей не проводят. Слабостью раздела является нормативность реконструкции: снаряжение и организация разных эпох порой образуют слишком цельный образ «римского солдата», тогда как армия значительно менялась во времени и приспосабливалась к местным условиям.

«Правосудие» представляет сжатое, но концептуально важное продолжение политической части. Авторы различают гражданское и уголовное судопроизводство, описывают древние формализованные иски, роль претора, судьи и сторон, переход к формулярному процессу, а затем изменения императорского времени. Уголовный процесс рассматривается сначала в народном собрании, позднее — в постоянных судебных комиссиях, специализировавшихся на отдельных категориях преступлений. Следует краткий обзор государственной измены, злоупотребления должностью, подкупа, насилия, убийства и наказаний, неодинаковых для граждан, рабов и представителей различных сословий. Внутренняя логика этой части состоит в демонстрации того, как римское право постепенно отделяется от сакрально-родовой формы, приобретает специализированные процедуры и профессиональный язык, но при этом сохраняет зависимость человека от статуса. Следующий небольшой раздел о финансах описывает государственную казну, налоги, доходы с земель, военную добычу, откупы, провинциальные повинности и расходы на армию, строительство, снабжение населения и императорский двор. Финансы тем самым связывают завоевание с внутренней жизнью государства: победа обеспечивает казну, провинции содержат столицу и войско, а административная система делает возможным долговременное существование имперского центра. Для богословской аудитории здесь возникает необходимый контекст евангельских споров о подати кесарю, деятельности мытарей и экономической власти империи, хотя нравственная оценка системы в самой книге почти отсутствует.

Заключительный большой раздел «Частная жизнь» переводит взгляд от государства, храма и армии к дому. Сначала реконструируется преимущественно богатый дом эпохи Империи: вестибул, вход, атрий с комплювием и имплювием, таблиний, перистиль, спальни, столовые, хозяйственные помещения, сады, водоснабжение, отопление и декоративное убранство. Само устройство жилища демонстрирует условность современного противопоставления частного и общественного: атрий служит местом приема клиентов, хранения родовых изображений и совершения домашнего культа; дом является одновременно семейным пространством, хозяйственной единицей и сценой социального представительства. Затем рассматриваются формы брака, обручение, свадебная церемония, положение мужа и жены, приданое, власть домовладыки и постепенное изменение семейного права. Авторы переходят к воспитанию, совершеннолетию, домашнему и школьному обучению, деятельности литератора, грамматика и ритора, роли греческого языка, телесным наказаниям и упражнениям в красноречии. Образование предстает подготовкой человека к принадлежности к гражданскому порядку: мальчик должен усвоить язык, память предков, право, дисциплину речи и социальную роль. Девочки, низшие сословия и провинциальные образовательные практики представлены намного слабее, что отражает как характер источников, так и элитарную перспективу составителей.

Далее следует раздел о рабах, где описываются их происхождение из военнопленных, торговли и рождения в доме, отсутствие полноценных семейных и имущественных прав, использование в сельском хозяйстве, ремесле, домашней службе и образовании, а также способы отпущения на волю. Книга не скрывает жестокости рабства, однако трактует улучшение положения рабов в Империи преимущественно как результат общего культурного подъема и отчасти христианского влияния. Такая оценка требует уточнения: правовые ограничения жестокости не означали отмены самой системы, христиане продолжали жить в рабовладельческом обществе, а церковное учение о духовном равенстве лишь постепенно раскрывало свои социальные следствия. Последующие главы о римских именах, мужской и женской одежде, обуви, украшениях, пище, пире, играх, банях, театре и цирке создают густую ткань повседневности. Затем рассматриваются письмо на восковых табличках, папирусные свитки, пергамент, изготовление и хранение книг, сельское хозяйство, ремесленные коллегии, путешествия, дороги, постоялые дворы, государственная почта и официальные объявления. Завершают книгу календарь, деление суток, солнечные и водяные часы, календы, ноны и иды, меры, ассы, сестерции и денарии. Финал закономерен: государственный порядок, религия и быт сходятся в счете времени и денег, то есть в тех повседневных системах, через которые Империя делала свое присутствие ощутимым для каждого человека.

Наибольшую непосредственную пользу книга принесет студентам истории, классической филологии, библеистики, патрологии и церковной истории, которым требуется единый справочник по латинской терминологии и устройству римского мира. Для начинающего исследователя она может стать картой предметной области: после чтения уже невозможно спутать Сенат с народным собранием, консула с претором, авгура с понтификом, форум с императорским дворцом, атрий с перистилем или легион с вспомогательной когортой. Преподавателю книга дает богатый материал для разъяснения конкретных реалий, а многочисленные планы, карты, схемы, изображения храмов, вооружения, монет, домов и предметов обихода облегчают визуализацию. Пастырям и проповедникам труд полезен при ответственном толковании новозаветных текстов: он предохраняет от перенесения современных представлений о государстве, религии, семье и собственности в I век. Мирянину, интересующемуся происхождением европейского права, городской инфраструктуры и политического языка, книга показывает долговечность римского наследия. Специалисту же она нужна прежде всего как историографический источник, позволяющий увидеть, как классическая гимназия систематизировала античность. Пользоваться ею как последним словом современной науки нельзя, но как хорошо организованным введением в номенклатуру римских институтов — вполне возможно.

Сильнейшая сторона труда заключается в его необычайной предметной насыщенности. Составители обладают редкой способностью отвечать на простые, но фундаментальные вопросы: где заседал Сенат, кто открывал народное собрание, как обозначалась военная власть, из каких помещений состоял дом, что носил легионер, как приносилась жертва, когда начинался римский месяц, чем писали на восковой дощечке и как происходило голосование. Подобные сведения превращают античность из собрания имен и дат в обитаемый мир. Не менее важно постоянное присутствие латинских терминов, которые не просто украшают русский текст, а показывают связь слова, института и вещи. Читатель видит, как templum, fanum и aedes обозначают не вполне совпадающие сакральные понятия, как imperium отличается от auctoritas, а civitas включает одновременно гражданскую общину и юридический статус. Достоинством является и последовательное соединение вещественных и письменных источников: архитектура сверяется с Ливием, культ — с ритуальными формулами, государственная должность — со знаками власти, повседневность — с литературными свидетельствами. Книга учит наблюдать детали и тем самым дисциплинирует историческое воображение.

Высокой оценки заслуживает также композиция. Движение от земли Лация к городу, от города к памятникам, от памятников к государству, религии, армии, суду и дому воспроизводит своеобразную логику расширяющихся и затем вновь сужающихся кругов. Сначала читатель видит природное место, затем архитектурно организованное пространство, после этого публичные институты и, наконец, частного человека внутри имперской повседневности. Религия не выделяется в изолированную «духовную» сферу, но оказывается вплетенной в городские границы, семейные обязанности, войну, календарь и государственную власть. Для богословского сознания это особенно плодотворно: становится ясно, что проповедь ранней Церкви входила не в религиозно нейтральный мир, где существовал лишь выбор между несколькими учениями, а в сакрально-политический космос, где жертва, император, гражданская лояльность и общественный порядок взаимно поддерживали друг друга. Именно поэтому христианское исповедание единого Господа не могло оставаться исключительно частным убеждением.

При всех достоинствах книга имеет существенные научные ограничения. Ее типологический метод недостаточно учитывает историческую изменчивость. Республика, ранний принципат и поздняя Империя нередко служат источниками деталей для единой картины, хотя между ними лежат столетия политических, экономических и религиозных преобразований. Традиционные даты и реконструкции царского времени сообщаются увереннее, чем позволили бы современные стандарты критики источников. Некоторые объяснения строятся на устаревших этимологиях, эволюционистских схемах и этнических обобщениях. Характерное утверждение о «прирожденной латинам склонности к организованности» заменяет анализ социальных и экономических условий психологической характеристикой целого народа. Устаревшей выглядит и идея последовательного движения от примитивной религии к развитой, а затем разложившейся. Новые археологические исследования Рима, достижения эпиграфики, антропологии религии, социальной истории, гендерных исследований и истории повседневности, естественно, не могли быть полноценно учтены в дореволюционной основе текста, однако редакция 2001 года почти не снабдила старое изложение систематическими современными оговорками.

Не вполне удовлетворяет и социальная перспектива. Под названием «римский дом» фактически описывается богатый городской дом императорского времени; под «римлянином» чаще всего подразумевается свободный мужчина-гражданин; образование представлено преимущественно через путь мальчика из обеспеченной семьи; политическая история рассматривается из центра и сверху. Женщины, рабы, беднота, провинциалы, сельские жители и мигранты присутствуют как отдельные категории, но редко становятся полноценными субъектами истории. Рабство детально описывается юридически и бытово, однако его моральная и экономическая центральность для римского порядка не получает достаточного аналитического осмысления. Империя предстает главным образом как совершенная административная машина, тогда как насилие завоеваний, эксплуатация провинций и неравенство прав остаются в тени технического восхищения дорогами, армией и учреждениями. Такое смещение особенно важно учитывать богословскому читателю, поскольку христианская этика требует видеть за великолепием государства конкретную цену, уплачиваемую побежденными, зависимыми и лишенными голоса.

Богословской корректировки требует прежде всего рассказ о встрече Рима и христианства. Формула о победоносной Церкви, утвердившейся на развалинах разложившейся религии, слишком упрощает историческую драму. Христианство не просто заняло освободившееся место: оно вступило в продолжительный спор с государственным культом, философией, бытовыми традициями, семейной религиозностью и императорской идеологией, одновременно усваивая язык римского права, формы управления, образовательные практики и политические понятия. Книга почти не касается иудейской диаспоры, без которой невозможно понять возникновение христианских общин в Риме, не анализирует гонения, мученичество, апологетику, развитие епископата и превращение самого христианства в признанную, а затем господствующую религию. Не раскрывается и сложный вопрос о том, как церковное употребление латинских слов persona, substantia, natura, testamentum, gratia и sacramentum преобразило их прежние значения. Поэтому пособие дает превосходный материал для богословского синтеза, но самого синтеза не осуществляет. Его необходимо читать вместе с современными трудами по религии Римской империи, раннему христианству, патристике и поздней Античности.

Итоговая оценка книги должна быть положительной, но дифференцированной. «Римские древности» нельзя признать достаточным современным руководством по истории Рима, поскольку значительная часть его научной рамки принадлежит иной эпохе. Однако трудно назвать другое русскоязычное популярное пособие, которое в столь компактной и последовательно организованной форме соединяло бы топографию, архитектуру, политические учреждения, культ, армию, право и повседневность. Оно ценно не оригинальностью концепции, а плотностью исторической материи, дисциплиной классификации и убеждением, что цивилизация познается через созданные ею формы жизни. Главный урок труда состоит в том, что Рим нельзя понять только по биографиям Цезаря, Августа или Константина: его сущность заключена также в границе померия, устройстве Форума, формуле магистратской власти, календаре понтификов, присяге легионера, положении раба, планировке атрия и весе денария. Для богословского клуба подобное чтение особенно полезно, потому что возвращает христианскую историю в ее реальный земной контекст. Евангелие вошло в мир не отвлеченных «язычников», а людей, живших среди храмов и базилик, зависевших от права и патроната, приносивших жертвы, служивших в легионах, торговавших на форумах, воспитывавших детей в риторических школах и измерявших время календами и идами. Книга помогает увидеть этот мир почти осязаемо, а критическое чтение позволяет одновременно распознать пределы той историографии, которая стремилась превратить сложную и противоречивую Античность в упорядоченный музей римских форм. Именно в сочетании конкретности и необходимой критической дистанции заключается ее сохраняющаяся образовательная ценность.