Алфионов - Император Юлиан и его отношение к христианству

Книга Якова Ивановича Алфионова «Император Юлиан и его отношение к христианству» представляет собой не просто историческое исследование о последнем языческом императоре Рима, но развернутую богословско-историческую попытку понять, почему в середине IV века, уже после Константинова перелома, в самом сердце христианизированной императорской власти возникла столь энергичная и интеллектуально вооруженная реакция против Церкви. Современное издание воспроизводит труд, впервые напечатанный в 1877 году и затем переизданный в 1880 году; уже издательская аннотация справедливо подчеркивает, что книга посвящена не только личности и политической деятельности Юлиана II, но и предпосылкам его языческих реформ, его попытке преобразовать язычество на основе неоплатонизма и его литературной полемике с христианством. Главный вопрос Алфионова формулируется не как простое биографическое недоумение: почему воспитанный в христианстве царевич стал язычником? Для автора важнее другой, более глубокий вопрос: могло ли язычество, уже утратившее внутреннюю историческую силу, быть искусственно возрождено государственным гением, философской системой и административной энергией? Именно поэтому Юлиан интересует Алфионова одновременно как политик, религиозный реформатор, философствующий писатель и богословский симптом эпохи. Уже во введении исследователь задает драматический тон, говоря о «столь различныя и противоположныя отзывы» о Юлиане: для одних он император-философ и герой эллинской культуры, для других — отступник и враг Церкви. Однако сам Алфионов старается не ограничиться простой церковной инвективой. Он признает природные дарования Юлиана, его талант полководца, государственного деятеля и писателя, но утверждает, что все эти качества оказались подчинены ложной религиозно-исторической цели, вследствие чего император и сошел со сцены «позорнымъ именемъ отступника».

Метод книги можно назвать историко-критическим в рамках отчетливо христианской историософии. Алфионов начинает не с эффектного рассказа о детстве Юлиана и не с описания его антихристианских мер, а с пространного обзора источников и новейшей для его времени литературы. Это принципиально: автор понимает, что образ Юлиана почти всегда является результатом конфессиональной и культурной оптики. Христианские авторы, прежде всего святитель Григорий Богослов, святитель Кирилл Александрийский, Сократ, Созомен, Феодорит, Руфин и другие, видят в Юлиане опасного врага Церкви; языческие авторы, особенно Ливаний, Аммиан Марцеллин и Зосим, склонны изображать его как последнего великого представителя эллинства. Поэтому Алфионов выстраивает свое исследование как сравнительное чтение противостоящих свидетельств. Он не скрывает, что его собственный суд христианский, но стремится обосновать его через документы, через сопоставление источников и через внутреннюю логику событий. Введение книги поэтому имеет самостоятельную ценность: оно показывает, что спор о Юлиане — это спор не только о личности императора, но и о смысле IV века, о судьбе античной религии, о праве государства вмешиваться в церковную жизнь, о том, может ли религия быть восстановлена сверху при помощи указов, школ, храмовых ассигнований и литературной пропаганды. Уже здесь проявляется сильная сторона Алфионова: он не превращает историю в набор назидательных эпизодов, а старается показать взаимную связь религиозной идеи, политического расчета, личной психологии и культурного кризиса.

Первая основная часть книги посвящена внешнему и внутреннему состоянию христианской Церкви и язычества перед вступлением Юлиана в открытую борьбу против христианства. В этом разделе Алфионов показывает, что Юлиан вышел на историческую сцену в момент, когда христианство уже победило политически, но еще не достигло внутреннего мира. Арианские споры, вмешательство Констанция во внутреннюю жизнь Церкви, гонения православных со стороны арианствующих кругов, смуты и взаимные подозрения внутри христианского общества создавали впечатление слабости церковного организма. Для Юлиана это имело огромное значение: он видел перед собой не идеальную Церковь мучеников первых веков, а общество, раздираемое догматическими конфликтами и придворными влияниями. Алфионов не отрицает этих слабостей, напротив, он подчеркивает их, потому что именно они объясняют психологическую возможность юлиановой надежды на реванш язычества. Но далее автор показывает и другую сторону: язычество находилось в состоянии гораздо более глубокого кризиса. Его поддерживали не столько живая вера и нравственная сила, сколько привычка, государственная традиция, народные суеверия, зрелища, театры, социальные интересы и философская защита неоплатоников. Неоплатонизм в изображении Алфионова оказывается последней высокой интеллектуальной формой языческой религиозности, но не силой, способной оживить народную религию. Он слишком сложен, умозрителен и элитарен, тогда как народный политеизм живет мифом, обрядом, страхом и обычаем. В результате первая часть книги создает напряженную картину: христианство ранено внутренними раздорами, но обладает будущим; язычество еще имеет внешние опоры, но внутренне стареет и распадается. Именно на этом фоне замысел Юлиана предстает как попытка исторического поворота назад, как «возстановленіе отжившаго язычества», а не как подлинно творческая религиозная реформа.

Вторая часть переносит внимание на самого Юлиана и его политическую деятельность до окончательного разрыва с языческим и христианским обществом в Антиохии. Здесь Алфионов дает биографию, но биографию подчиненную главному богословско-историческому вопросу: как формируется отступник? Он начинает с родственных связей Юлиана с домом Константина, с кровавого истребления его родственников после смерти Константина Великого, с атмосферы подозрения и страха, в которой рос будущий император. Для Алфионова это не оправдание, но важное объяснение: христианство в сознании Юлиана оказалось связано не только с евангельской истиной, но и с придворным насилием, политическим лицемерием, арианскими интригами, принудительной религиозностью. Далее автор подробно описывает воспитание Юлиана, влияние Мардония, Евсевия Никомидийского, Никокла, софиста Экеболия, пребывание в Макелле, Константинополе, Никомидии и Афинах, знакомство с Ливанием и представителями языческой партии, а особенно влияние философа Максима. Важнейшая мысль Алфионова состоит в том, что переход Юлиана к язычеству не был внезапным капризом: он был подготовлен интеллектуально, эстетически, психологически и политически. Юлиан полюбил не простонародное язычество, а идеализированный эллинизм, освященный философией, риторикой, мистериями и образом древнего мира. В то же время Алфионов постоянно подчеркивает в нем склонность к скрытности, актерству и религиозному притворству: до поры он скрывает свои убеждения, внешне остается в церковной среде, но внутренне уже принадлежит иной вере.

Дальнейший рассказ о Юлиане как цезаре в Галлии позволяет Алфионову проявить относительную историческую справедливость. Он не отрицает военных и административных заслуг Юлиана: успешные действия против франков и алеманнов, восстановление городов, облегчение налогов, защита населения от злоупотреблений чиновников, уважение к закону и известная финансовая бережливость занимают в книге значительное место. Автору важно признать реальную силу личности Юлиана, потому что только так становится понятной опасность его антихристианского предприятия. Слабый и ничтожный император не был бы серьезным вызовом для Церкви; Юлиан же опасен именно потому, что соединяет талант, образование, энергию и религиозную страсть. Однако при характеристике его восшествия к верховной власти Алфионов вновь возвращается к нравственной проблеме. Провозглашение Юлиана августом в Лютеции, разрыв с Констанцием, открытое исповедание язычества, тавроболий, а затем вступление на престол после смерти Констанция представлены как последовательное обнаружение того внутреннего выбора, который прежде скрывался. Итоговая характеристика Юлиана во второй части резко полемична: Алфионов видит в нем гордость, тщеславие, лицемерие, отсутствие справедливости, циническое отрицание обычных форм человеческого достоинства и недостаток практической мудрости. Можно не во всем соглашаться с жесткостью этой характеристики, но она логически связана с центральной мыслью автора: величие дарований не спасает человека, если его воля направлена против истины и против живого хода истории.

Третья часть является, пожалуй, богословским центром книги, потому что в ней Алфионов анализирует отношение Юлиана к язычеству и его попытку внутреннего преобразования политеизма на началах неоплатонизма и при посредстве идей и учреждений христианской Церкви. Здесь автор показывает Юлиана не просто как реставратора храмов и покровителя жрецов, но как реформатора, который понял: старое язычество в прежнем виде уже не способно победить христианство. Поэтому он стремится вернуть храмам имущество и значение, восстановить оракулы, поддержать культы, вновь связать политеизм с государственными и общественными учреждениями, щедро финансировать древний культ и придать языческой религии вид организованной духовной силы. Но еще важнее философский слой этой программы. Юлиан пытается создать универсальную религиозную систему, в которой неоплатоническая Первосубстанция, национальные боги, Гелиос, Кибела, демоны, герои, теургия, аскетизм, аллегорическое толкование мифов и оправдание жертвоприношений соединяются в цельную сакральную картину мира. Алфионов внимательно показывает, что Юлиан хочет не просто поклоняться богам, а доказать внутреннюю разумность язычества. Он стремится истолковать мифы символически, оправдать идолов как знаки высшей реальности, представить жертвоприношения и храмы как установления, имеющие божественное происхождение, а превосходство языческих народов в политике, философии, законодательстве и искусстве использовать как доказательство превосходства их религиозного основания.

Именно здесь Алфионов наносит, с его точки зрения, решающий удар по проекту Юлиана. Он утверждает, что философское одухотворение мифа не могло спасти народную религию, потому что между неоплатонической аллегорией и живым языческим культом существовал разрыв. Народ не нуждался в сложных метафизических толкованиях; для него миф был историей богов, обряд был привычным действием, жертва была практикой, а не символической философией. Если же сами защитники язычества вынуждены переосмыслять мифы аллегорически, то тем самым они невольно признают их буквальную несостоятельность. Алфионов особенно силен в анализе практической реформы политеизма: Юлиан хочет создать подобие языческой церкви, упорядочить жречество, ввести нравственную дисциплину, требовать от жрецов чистоты, благотворительности, пастырской заботы, устроить языческие школы религиозно-нравственного воспитания, придать богослужению благолепие, даже перенести на почву язычества некоторые формы церковной жизни. Для Алфионова это не знак силы язычества, а знак его поражения: чтобы бороться с Церковью, оно вынуждено заимствовать у Церкви ее нравственные и организационные формы. Поэтому практическая реформа Юлиана оценивается как внутренне противоречивая. Язычество, обновляемое христианскими средствами, перестает быть самим собой, но не становится христианством; оно получает дисциплину без благодати, иерархию без Тела Христова, благотворительность без евангельского основания, аскезу без догмата о спасении. Это один из наиболее глубоких богословских выводов книги.

Четвертая часть посвящена отношению Юлиана к христианству через правительственные меры, направленные к его ослаблению. Алфионов показывает, что Юлиан начал не с прямого гонения, а с провозглашения религиозной свободы и веротерпимости. Но эта терпимость в интерпретации автора была не нейтральной политикой, а расчетливым средством разложения церковного единства. Возвращение из ссылок епископов разных партий, благосклонность к еретическим группам, поддержка иудеев, попытка восстановления Иерусалимского храма, преследование святителя Афанасия Александрийского и других православных епископов — все это рассматривается как политика, направленная не на свободу совести, а на ослабление православной Церкви через умножение внутренних конфликтов и внешних альтернатив. Далее Алфионов подробно описывает юридическое унижение христианства: отнятие у Церкви имуществ, пожертвованных Константином и его сыновьями, лишение клира прежних прав и привилегий, уравнение христиан с теми слоями общества, которые ранее не пользовались преимуществами государственной религии, унизительную риторику в отношении верующих. Особенно важен анализ школьных эдиктов, запрещавших христианским наставникам преподавать классическую литературу. В глазах Алфионова это была одна из наиболее коварных мер Юлиана: император понимал, что интеллектуальная борьба идет за образование, за язык культуры, за право христиан владеть эллинским наследием и использовать его против язычества. Формально не проливая крови, Юлиан стремился лишить Церковь будущего культурного поколения. Потому автор и говорит о его осторожности: Юлиан избегал обвинения в «открытомъ кровавомъ гоненіи», но сама система его мер была направлена к тому, чтобы морально, юридически и интеллектуально вытеснить христианство из общественной жизни.

Пятая часть рассматривает литературную полемику Юлиана против христианства и сохранившиеся сочинения императора. Эта часть особенно ценна, потому что Алфионов не ограничивается политической историей, а разбирает Юлиана как автора. Он говорит о его природных дарованиях, классическом образовании, знании философии, древней литературы и Священного Писания, о его способности писать быстро, много и разнообразно. Затем последовательно рассматриваются панегирики Констанцию и Евсевии, мистико-теологические сочинения в честь Гелиоса и Матери богов, философские речи против киников и к Гераклию, утешительные и программные письма, апология к афинскому сенату и народу, сатиры «Цезари» и «Мисопогон», трактат «Против христиан», письма и поэтические фрагменты. В трактате против христианства Юлиан, по реконструкции Алфионова через Кирилла Александрийского, старается представить христианство как религию необразованных людей, как смешение иудейских и языческих элементов, как учение, лишенное божественного происхождения. Для Алфионова это важно не только как исторический материал, но и как свидетельство духовной ограниченности Юлиана: он знает тексты, но не понимает внутренней жизни Церкви; он владеет риторикой, но не постигает догматической глубины христианства; он способен высмеивать, но не способен богословски опровергнуть. В результате литературная борьба Юлиана оказывается продолжением его политической борьбы: он хочет лишить христиан не только прав, но и культурного достоинства, представить их веру интеллектуально низшей, а их Писание — лишенным подлинной универсальности. Однако, по мысли Алфионова, и здесь Юлиан терпит неудачу, потому что его аргументация исходит из внешнего сравнения религиозных систем, а не из понимания христианского откровения.

Заключительная шестая часть, посвященная политической деятельности Юлиана после окончательного разрыва с языческим и христианским обществом в Антиохии, завершает книгу персидским походом и смертью императора. Алфионов показывает, что к этому моменту Юлиан уже оказался в трагическом одиночестве. Христиане видели в нем опасного врага Церкви; значительная часть языческого общества не разделяла его чрезмерной религиозной ревности; антиохийцы насмехались над его аскетической театральностью и религиозной страстностью; сами планы преобразования политеизма не дали ожидаемого результата. Персидский поход поэтому приобретает у Алфионова религиозный смысл: Юлиан надеялся через военную победу восстановить свой авторитет, укрепить политическую опору и после возвращения перейти к более решительным мерам против Церкви. Смерть императора разрушает эти планы и становится для автора историческим знаком окончательного поражения языческой реставрации. В заключении Алфионов формулирует свой главный итог: все усилия Юлиана по восстановлению язычества и ослаблению христианства остались бесплодными; его проект был «пустою, неосуществимою мечтою». Эта оценка, конечно, имеет отчетливый христианско-историософский характер: смерть Юлиана мыслится не просто как случайный военный исход, а как завершение последней серьезной попытки греко-римского политеизма вернуть себе господство над историей.

Наибольшая польза этой книги для современного читателя состоит в том, что она позволяет увидеть IV век не как простую смену религиозной вывески в империи, а как драму цивилизационного перехода. Пастырям труд Алфионова полезен тем, что показывает, насколько опасной может быть не только открытая вражда против Церкви, но и более тонкая политика культурного вытеснения, образовательного ограничения, юридического унижения и нравственной дискредитации верующих. Студенты богословия найдут в книге важный пример того, как догматическая история соединяется с политической историей: арианские споры, проблема церковного единства, вопрос о христианском образовании, полемика вокруг Ветхого Завета и универсальности откровения раскрываются здесь не отвлеченно, а в живой борьбе эпохи. Миряне, ищущие интеллектуальных ответов, могут увидеть, что христианство победило не потому, что получило административную поддержку Константина, а потому, что обладало внутренней духовной и нравственной силой, которую даже противник вынужден был признавать и отчасти имитировать. Историки Церкви и религиоведы получат от книги богатый материал по источникам, по историографии XIX века, по христианской и языческой рецепции Юлиана. Специалистам по поздней античности особенно важно читать Алфионова критически: его труд помогает понять не только Юлиана, но и русскую церковно-историческую науку конца XIX века, ее язык, ее апологетические задачи, ее представление о соотношении Церкви, государства и культуры.

Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего, это масштабность источниковой базы и стремление автора не говорить о Юлиане понаслышке. Алфионов подробно вводит читателя в мир свидетельств, различает христианские и языческие перспективы, обращается к церковным историкам, к произведениям самого Юлиана, к Ливанию, Аммиану Марцеллину, Зосиму, к законодательным материалам и к новейшим исследованиям своего времени. Второе достоинство — умение соединить политическую, религиозную и литературную историю. Юлиан у Алфионова не распадается на несколько не связанных между собой фигур: военачальник, философ, сатирик, жрец-реформатор и гонитель Церкви оказываются разными проявлениями единой духовной установки. Третье достоинство — тонкий анализ внутренней противоречивости юлиановой реформы. Автор убедительно показывает, что попытка оживить язычество через неоплатоническую аллегорию и церковно-подобную дисциплину свидетельствовала не столько о жизнеспособности политеизма, сколько о его зависимости от того самого христианства, которое он хотел победить. Четвертая сильная сторона — внимание к образованию и культуре как полю религиозной борьбы. Школьный вопрос у Алфионова приобретает почти пророческое значение: он показывает, что борьба за души редко ограничивается храмами и указами, она неизбежно переходит в область языка, литературы, воспитания и права на интерпретацию культурного наследия.

Но конструктивная критика также необходима, особенно если книга предназначается для богословского клуба, где важно не только восхищаться классическим трудом, но и понимать его границы. Прежде всего, Алфионов пишет в конфессионально-полемической манере, свойственной церковной историографии XIX века. Он способен признавать таланты Юлиана, но его итоговый нравственный суд заранее достаточно ясен, и потому некоторые психологические характеристики императора выглядят чрезмерно жесткими. Гордость, тщеславие, лицемерие, притворство и отсутствие справедливости у Алфионова иногда объясняют слишком многое, тогда как современный исторический анализ потребовал бы более осторожного различения личной мотивации, политического расчета, травматического опыта династического насилия и философско-религиозного поиска. Далее, авторская характеристика язычества как окончательно «отжившего» в целом богословски понятна, но временами она сглаживает сложность позднеантичной религиозности. Неоплатонизм у Алфионова справедливо представлен как элитарная и умозрительная система, однако его собственная духовная серьезность, его влияние на язык христианского богословия, его метафизическая глубина и его роль в позднеантичной культуре могли бы быть раскрыты менее полемически и более философски. Кроме того, вопрос об иудействе в политике Юлиана освещается преимущественно через призму антихристианского расчета императора, тогда как здесь возможен более широкий анализ: Юлиан видел в иудействе древнюю жертвенную религию, способную служить аргументом против христианского понимания Ветхого Завета, и эта тема заслуживает более тонкого богословского рассмотрения.

Еще одно слабое место связано с тем, что Алфионов иногда слишком уверенно читает исторический исход как прямое подтверждение внутренней несостоятельности проекта. В богословской перспективе такой вывод понятен: Церковь пережила Юлиана, языческая реставрация рухнула, христианство продолжило определять историю империи. Но исторически следует помнить, что краткость правления Юлиана сама по себе затрудняет окончательную оценку эффективности его реформ. Многие его замыслы просто не получили времени для институционального развития. Это не значит, что они были жизнеспособны, но требует осторожности в формулировках. Наконец, книга почти неизбежно несет на себе печать своей эпохи: ее язык, апологетический пафос, уверенность в линейном торжестве христианской истины над языческой ложью, резкие моральные антитезы и обширные историографические экскурсы могут быть трудны для современного читателя. Однако эти особенности не уничтожают достоинств труда. Напротив, при внимательном чтении они помогают увидеть, как церковный историк XIX века пытался осмыслить позднюю античность не только как прошлое, но и как зеркало вечного конфликта между откровением и религиозной самоконструкцией человека, между Церковью и государственным соблазном управлять верой, между живой традицией и эстетизированной реставрацией ушедшего мира.

В целом книга Алфионова остается значительным богословско-историческим исследованием, ценность которого не исчерпывается фактической полнотой. Ее главный вклад состоит в том, что Юлиан представлен не карикатурным злодеем и не романтическим героем, а трагической фигурой религиозно ошибочного величия. Он одарен, образован, деятелен, мужествен, литературно талантлив, но именно поэтому его поражение приобретает особую выразительность. Алфионов показывает, что в истории Церкви наиболее опасными бывают не только внешние гонители, но и те, кто понимает силу христианства настолько хорошо, что пытается создать его языческий аналог без Христа. В этом смысле Юлиан оказывается не просто персонажем IV века, а постоянным типом культурной реакции: он хочет сохранить нравственные плоды христианства, не принимая его догматического корня; хочет церковной дисциплины без Церкви, благотворительности без Евангелия, аскезы без Креста, символической глубины без откровения, религиозного единства без истины. Именно это делает труд Алфионова актуальным для богословского чтения сегодня. Его книга напоминает, что христианство невозможно победить простой административной силой, но его также невозможно заменить искусственно сконструированной религиозной системой, собранной из эстетики древности, философских абстракций и заимствованных церковных форм. Юлиан проигрывает не потому, что был слаб, а потому, что его сила была обращена к прошлому, которое уже не могло стать будущим.