Беґґ - Хоробрі вірою

Небольшая книга Алистера Бегга «Хоробрі вірою. Як мати Божу відвагу у постхристиянському світі», вышедшая на украинском языке в 2023 году в издании миссии Truth for Life в переводе Ю. Дмитренко, принадлежит к тому жанру, который в англоязычном евангельском мире давно стал почти самостоятельной традицией: это пастырская экспозиция библейской книги, адресованная не специалистам, а церкви, и написанная человеком, для которого кафедра остается главным местом богословствования. Автор, шотландец по рождению, многолетний пастор церкви Parkside под Кливлендом и голос радиослужения Truth for Life, сам напоминает читателю на первых страницах, что прожил тридцать один год в Шотландии и тридцать восемь лет в Соединенных Штатах. Эта деталь служит ключом к замыслу книги: Бегг видел, как христианство в Британии утратило культурное первенство раньше, чем в Америке, и теперь наблюдает тот же процесс по другую сторону Атлантики. Английский оригинал, «Brave by Faith», появился в 2021 году в издательстве The Good Book Company, то есть в момент, когда пандемия, обострение культурных войн в США и все более ощутимое давление секулярной этики на публичную жизнь сделали тему христианского «изгнания» одной из центральных в евангельской публицистике. Сам Бегг открывает книгу образом переменившегося ветра: попутные ветры больше не наполняют паруса христиан, исповедующих Библию, и время морального большинства, как и представление о Британии или Америке как о христианских странах, ушло в прошлое.

Именно в этом контексте становится понятна главная проблема, которую ставит автор. Речь идет не об апологетике в узком смысле и не о стратегии возвращения утраченного общественного влияния, а о вопросе, сформулированном во введении с почти катехизической простотой: как быть христианином в обществе, которому не нравится то, во что христиане верят, что исповедуют и как живут. Бегг сознательно отказывается от двух соблазнительных ответов, которые в начале 2020-х годов звучали в англо-американском евангелизме особенно громко. Первый из них предполагает борьбу за восстановление статуса, политическую мобилизацию и ностальгию по утраченной респектабельности; второй предлагает уход, замыкание общины в оборонительный круг и культурную изоляцию. Против обоих автор выдвигает тезис, который можно назвать богословским центром книги: христианам нужен не новый образец для подражания и не новая тактика, а восстановленное доверие к Богу, открывающему Себя в Писании. Отсюда и выбор материала. Первые семь глав Книги пророка Даниила, рассказывающие о юношах-изгнанниках в Вавилоне и о престарелом пророке при персидском дворе, становятся для Бегга зеркалом, в котором современная западная церковь может увидеть свое положение и, что важнее, Бога, Который не изменился за двадцать пять столетий.

Метод аргументации автора определяется его принципиальным отказом от моралистического прочтения ветхозаветных повествований. Бегг прямо предупреждает, что не намерен превращать Даниила в героя, которому следует подражать, хотя и не отрицает ценности примера праведников. Во введении эта мысль звучит как программное заявление: «Але ця книга не ставить за мету навчити вас бути таким, як Даниїл. Натомість вона закликатиме вас вірити в Бога Даниїла». Автор даже предлагает своеобразную формулу пропорции, по которой построена книга: на каждую часть, посвященную Даниилу или другим персонажам, приходится шесть частей, посвященных Богу. Каждая глава при этом откровенно мыслится как вариация одной темы, и Бегг не стесняется этой монотематичности, справедливо замечая, что если изгнанникам VI века до Рождества Христова потребовалась целая книга, чтобы утвердиться в истине о Божьем владычестве, то и современным христианам необходимо такое же многократное повторение. Каждая глава строится по устойчивой схеме: пересказ библейского эпизода с элементами исторического комментария, богословское ядро текста, христологическое продолжение и пространное применение к жизни западного христианина, нередко с историями из пасторского опыта автора. Это метод проповедника, а не экзегета-академиста, и именно так его следует оценивать.

Первая глава, «Знайте свої межі», посвящена первой главе Книги Даниила и вводит читателя в ситуацию кризиса, который Бегг называет величайшим в истории Божьего народа со времени изгнания из Эдема. Навуходоносор осаждает Иерусалим, царь Иоаким и храмовые сосуды переходят в руки вавилонян, а сосуды помещаются в сокровищницу языческого бога в земле Сеннаар. Автор обращает внимание на то, что Сеннаар был местом Вавилонской башни, символом коллективного человеческого бунта против Божьего замысла, и потому изгнание юношей именно туда приобретает почти парадигматическое значение. Подробно разбирая вавилонскую программу перевоспитания, Бегг различает в ней ступени: переселение, вырывающее молодых людей из привычной среды, обучение халдейской литературе и языку, формирующее мировоззрение, и перемену имен, навязывающую чужую идентичность. Со всем этим юноши вынуждены смириться, но на вопросе о царской пище они говорят «нет», потому что именно пищевые постановления оставались последней нитью, связывающей их с верой отцов. Здесь автор формулирует мысль, к которой затем возвращается в шестой главе и которая становится одним из сквозных мотивов книги: «Криза просто виявляє, що є в людини всередині; вона не стільки створює, скільки розкриває нашу сутність». Решимость Даниила не родилась в момент испытания; она была подготовлена всей предшествующей жизнью, воспитанием в вере и ежедневным исповеданием Шма Израиль. Существенно, что Бегг толкует благополучный исход десятидневного испытания не как довод в пользу вегетарианской диеты, а как чудо, явленное Богом, и находит ключ к главе в трехкратном повторении формулы о том, что Бог дал: Бог предал Иоакима в руки Навуходоносора, Бог даровал Даниилу милость у начальника евнухов, Бог дал юношам знание и разумение. Божье владычество распространяется, таким образом, на геополитику, на человеческие отношения и на дарования. Христологическую параллель автор находит в искушении Иисуса в пустыне, где Сын Божий, оказавшись в чужом и враждебном мире, также отказывается переступить границу послушания. Практическая часть главы содержит, пожалуй, один из самых зрелых пастырских фрагментов книги: на примере трансгендерной политики в государственных школах Бегг показывает, что разные христиане могут проводить границу в разных местах, один учитель уволится, другой останется и будет свидетельствовать, одни родители выберут домашнее обучение, другие нет, но сама граница должна быть проведена заранее, вдумчиво и с молитвой, и не должна переступаться.

Вторая глава, «Зберігайте впевненість», обращается к сну Навуходоносора о великом истукане. Бегг с явным психологическим интересом описывает царя, самого могущественного человека своего времени, которого мучает ночной кошмар, и, опираясь на Рейнгольда Нибура, высказывает мысль о том, что тирания часто рождается из глубокой внутренней незащищенности: жестокость власть имущих выдает их бессилие что-либо по-настоящему контролировать. Эта мысль тут же обращается к читателю: и в малых «империях» наших семей вспышки гнева выдают, что мы не Бог и не хотим с этим мириться. Толкование самого сна у Бегга сдержанно и традиционно: четыре царства он отождествляет с Вавилоном, Мидо-Персией, Грецией и Римом, сознательно отказываясь от спекуляций о значении пальцев ног истукана, которыми, по его ироническому замечанию, наполнено бесчисленное количество книг и проповедей. Вместо этого он предлагает отойти от картины на расстояние и увидеть замысел Художника: Бог поставляет и низлагает царства, а в конце воздвигает Царство, которое не разрушится вовеки. Камень, отторгнутый без рук, есть Иисус Христос, и Бегг проводит линию от благовещения Марии через распятие, когда, по его выражению, истукан как будто разбил камень, к воскресению, миссии Церкви среди народов и второму пришествию, когда Царь будет видимо править над Своим вселенским Царством. Особое внимание уделено реакции Даниила на смертный приговор, вынесенный всем мудрецам: он не паникует, не бежит, а собирает друзей для молитвы и затем прославляет единого Бога, в противоположность политеистическому мировоззрению халдеев. Здесь автор привлекает рассуждение Джона Стотта о трех видах терпимости, юридической, социальной и интеллектуальной, показывая, что христианин может и должен поддерживать первые две, но не может принять третью, смешивающую истину с заблуждением. Завершается глава образом из сто тридцать шестого псалма в нумерации Огиенко: изгнанники повесили арфы на вербах, но Даниил и его друзья, по мнению Бегга, арф не вешали, потому что народу Божьему всегда есть о чем петь. Автор с горечью констатирует, что слишком многим евангельским христианам свойственны гневные высказывания и панические настроения вместо смиренного и спокойного упования на Бога, и противопоставляет этому знаменитую фразу лорда Рейта, первого генерального директора Би-би-си, о том, что Церковь будет стоять на могиле Би-би-си. Поместная церковь предстает у Бегга посольством непоколебимого Царства в конкретном районе, и служение ей никогда не бывает напрасным.

Третья глава, «Слухайтеся Бога попри наслідки», построена на истории золотого истукана на поле Дура. Бегг напоминает, что признание Навуходоносором Бога Даниила в конце второй главы было впечатляющим, но поверхностным, и приводит замечание Мэтью Генри о том, что сильным убеждениям часто недостает подлинного обращения. Царь, видевший себя золотой головой, воздвигает статую в той же долине, где когда-то строилась башня, и тем самым воспроизводит главную библейскую оппозицию Вавилона и Иерусалима, человеческой гордыни и Божьего откровения. Центральная богословская мысль главы раскрывается через первую главу Послания к Римлянам: идолопоклонство коренится в человеческом сердце и предшествует безнравственности, а потому для понимания морального распада общества нужно смотреть прежде всего на то, чему оно поклоняется. Наиболее острые страницы книги посвящены идолам, которым поклоняются сами западные христиане: детям, ради спортивных секций и репетиторов которых жертвуются молодежное служение и семейное чтение Библии; политике, когда победа своего кандидата отождествляется с победой Царства Божьего, а Вавилон, будь он правого или левого толка, перестает восприниматься как Вавилон; экономическим системам и медийным «храмам», от Fox News до CNN. Бегг предлагает простой тест: способен ли человек всерьез рассматривать взгляды, не совпадающие с его собственными. Ответ трех друзей Даниила царю становится для автора поводом к определению веры, которое он заимствует у одного из своих друзей: «Віра — це не те, коли ми віримо всупереч доказам; радше, це послух попри наслідки». Отсюда следует жесткий вывод о том, что прагматизм есть враг послушания, а христианская жизнь призывает не к расчетливости, а к верности. Относительно четвертого мужа в печи Бегг скромно замечает, что склонен видеть в нем ангела, хотя многие толкователи усматривают здесь явление предвечного Христа, однако главное для него в другом: Бог есть Избавитель, Который вывел Израиль из Египта, освободил от филистимлян, вернет из плена через Кира и, наконец, избавил Свой народ от греха, смерти и суда через крест. Христос вошел в огонь Божьего суда вместо нас, и потому верующие избавлены от последней печи; в огненных же испытаниях этой жизни избавление приходит не мимо печи, а сквозь нее. Глава отличается личной интонацией: Бегг рассказывает о внезапной смерти матери в годы своей учебы в семинарии и признается, что наибольшие продвижения в христианской жизни пришли к нему через разочарования и слезы.

Четвертая глава, «Говоріть сміливо, бо Бог великий», переходит от темы стойкости к теме благовестия и открывается тезисом о том, что искренность веры в Бога Даниила проявляется в смелости свидетельства в языческой культуре. Бегг замечает, что молчание христиан превращается в самосбывающееся пророчество: не слыша Евангелия, никто не приходит к вере, и это убеждает нас, что никто и не придет. Навуходоносор, названный автором, вероятно, наименее вероятным новообращенным за всю историю, становится примером того, как в обращении сочетаются смиряющее действие Бога и смелые слова благочестивого человека. Божья часть описана через сон о великом дереве, двенадцать месяцев милостивой отсрочки, о которых Бегг говорит в свете учения апостола Павла о долготерпении, ведущем к покаянию, и через унижение царя, которого Бог низвергает, чтобы затем подлинно возвысить. Ссылаясь на Кальвина, автор замечает, что Богу приходится многократно наносить человеку удары, чтобы привести его к покаянию. Человеческая часть показана в поведении Даниила, который, узнав о грядущем суде над своим похитителем и гонителем, не злорадствует, а желает, чтобы этот сон относился к врагам царя, и вместе с тем не молчит, призывая монарха к покаянию. Опираясь на книгу Рико Тайса «Честное благовестие» и толкование Стоттом обращения Лидии, Бегг формулирует освобождающее разграничение ответственности: наше дело — верно возвещать Евангелие, дело Бога — открывать сердца. Эта мысль подтверждена одной из самых трогательных историй книги, рассказом о физике Эндрю из Шотландии, презрительно относившемся к христианству, который пришел к вере после смерти новорожденного сына, на погребении которого Бегг сам нес крошечный гроб. Глава завершается напоминанием о классической книге Дж. Б. Филлипса «Ваш Бог слишком мал» и решительным предостережением против смягченного Евангелия, предлагающего людям лишь небольшие улучшения их врожденного великолепия. Итоговая формула главы звучит как сжатый принцип евангелизационного богословия: «Ваше та моє завдання полягає не в тому, щоб навертати людей до віри, а в тому, щоб проповідувати Євангеліє».

Пятая глава, «Побачити крізь блиск», рассматривает пир Валтасара. Бегг уделяет некоторое внимание историческому фону, поясняя, что Валтасар был сыном Набонида и соправителем отца, а называние Навуходоносора его «отцом» указывает на великого предшественника, и привлекает свидетельство Ксенофонта о том, как мидо-персидское войско вошло в город по отведенному руслу Евфрата. Однако главное для него — богословское значение сцены, в которой царь, упивающийся из храмовых сосудов и славящий богов из золота и серебра, внезапно видит руку, пишущую на стене. Пир Валтасара становится у Бегга зеркалом западного общества, которое использует Божьи дары, чтобы праздновать свою независимость от Творца. Через первую главу Послания к Римлянам автор утверждает, что атеизм есть не следствие неведения, а выбор и бунт, и делает тонкое наблюдение: Валтасар не потому исказил взгляд на реальность, что напился, а напротив, устроил пир и пил вино потому, что уже имел искаженный взгляд на реальность. Воскресение Христа, согласно проповеди Павла в Афинах, есть удостоверение грядущего суда, а надпись на стене оказывается, по выражению автора, скорее надписью на могиле. Особенно важна вторая половина главы, где Даниил, к тому времени глубокий старик, отстраненный от дел и забытый новой властью, призывается к царю как последнее средство. Мать Валтасара помнит Даниила, но смотрит на него сквозь призму языческого мировоззрения и забывает его Бога; сам царь обращается с ним, как замечает Кальвин, словно с узником. Даниил отвергает дары царя, потому что видит сквозь блеск. Бегг связывает гордость, лежащую в основании отвержения Бога, с падением сатаны и грехопадением в Эдеме и признается, что каждый известный ему случай падения пастора за десятилетия служения в конечном счете сводится к гордости. Применение главы обращено к церкви, оттесненной на второй план, и автор, приводя пример Кэрри Прежан, лишенной титула «Мисс США» за высказывание о браке, предупреждает, что не меньшая опасность, чем пренебрежение, ждет христиан тогда, когда мир внезапно сменит гнев на милость и предложит им повышение, место в совещательном совете или доступ к власти. Ответ Даниила Валтасару превращается здесь в принцип отношения Церкви к миру: «найбільше, чого потребує цей світ від Церкви, — це не наше схвалення, а наше Євангеліє».

Шестая глава, «Служіть вірно, стійте твердо», возвращает читателя к самой известной истории книги, о Данииле во рву львином, и Бегг сразу оговаривает, что это не детская сказка с благополучным концом и не моралистический рассказ, а история невинного человека за восемьдесят лет, приговоренного к страшной казни за верность Богу. Глава построена на двух полюсах, вынесенных в ее заглавие. Первый — верное служение: Даниил интегрирован в общество, говорит на местном языке без акцента, занимает ответственные посты в сменяющих друг друга правительствах и исполняет повеление Иеремии заботиться о благополучии города, в который Бог переселил Свой народ. Он не поклоняется государству, но и не изолирует себя от него. Ссылаясь на Джойс Болдуин, Бегг подчеркивает, что Даниил был человеком, известным своей неподкупностью, и делает отсюда весьма практические выводы: свидетельство христианина на работе состоит не в большой учебной Библии на столе и не в наклейках на бампере, а в пунктуальности, честности в отчетах о расходах и готовности помочь коллегам. Особую ценность имеет размышление о юности и старости, построенное на определении ученичества Юджином Петерсоном как долгого послушания в одном направлении: решение, принятое Даниилом в первой главе, прямо ведет к решению шестой главы, и потому молодым людям следует решать сейчас, какими они хотят быть в восемьдесят лет, а пожилым не следует думать, что зрелый возраст избавляет от искушений. Второй полюс — твердое стояние. Заговор сатрапов, объединившихся, как Ирод с Пилатом, против Божьего человека, ставит Даниила перед выбором между царем и Богом, и он продолжает молиться трижды в день, как делал это и прежде. Бегг усматривает в этой молитве не только верность личному благочестию, но и протест против государства, отказывающегося признать над собой высший закон, и кратко упоминает идею естественного закона. Острым и, вероятно, неприятным для части американских читателей оказывается замечание о том, что борьба за возвращение молитвы в государственные школы может служить дымовой завесой, скрывающей отсутствие молитвы в поместных церквах. Завершается глава типологическим сопоставлением двух запечатанных камнем гробниц, рва Даниила и гроба Христа, и размышлением о львах как ветхозаветном образе хаоса, которому противопоставлено пророчество Исаии о мирном Царстве. Наказание обвинителей вместе с их семьями Бегг честно называет печальным моментом истории, оговаривая, что оно было исполнено по персидскому, а не по Божьему закону, хотя и служит прообразом окончательного суда.

Седьмая глава, «Будьте відважними — Бог переміг», единственная в книге обращается к апокалиптической части Даниила. Бегг начинает с наблюдения о том, что седьмая глава Даниила возвышает читателя над противопоставлением оптимизма и пессимизма, и формулирует это так: «все значно гірше, ніж ми думали, але набагато краще, ніж ми могли сподіватися». Апокалиптику он определяет как литературную шоковую терапию, к которой Бог прибегает, когда обычный язык неспособен передать реальность, и предостерегает против превращения читателей в богословских Шерлоков Холмсов, разгадывающих зашифрованные тайны. Четыре зверя, выходящие из бурного моря, символизирующего хаос, отождествлены с теми же четырьмя империями, что и во второй главе, причем автор настойчиво подчеркивает, что власть третьему зверю была дана: империи Александра, как и позднейшие Британская, Советская или американская, не случайны и не выпадают из Божьего замысла. Малый рог истолкован как образ того «беззаконника», о котором пишет апостол Павел во Втором послании к Фессалоникийцам, то есть как воплощение гордого, богохульного человечества в его бунте против Бога, и здесь Бегг вслед за Мартином Ллойд-Джонсом настаивает на реальности дьявола, о котором, по его убеждению, забыла современная Церковь. Далее следует видение Ветхого днями и Сына Человеческого, и это, пожалуй, наиболее содержательный в экзегетическом отношении фрагмент книги. Бегг обращает внимание на направление движения: Сын Человеческий не нисходит от Ветхого днями, а приходит к Нему, и потому сцена описывает не второе пришествие, а возвращение Христа на небо после воскресения и вознесения, то есть Его коронацию. Из этого автор выводит обоснование Великого поручения и отвечает на модное обвинение миссии в нетерпимости: если Иисус есть Сын Человеческий из видения Даниила, то молчание о Нем несовместимо с любовью к ближнему. Глава завершается богословием «уже и еще не»: Бог победил, но война не окончена, малый рог ведет брань со святыми, и до окончательной победы Церковь живет в состоянии, которое Вестминстерское исповедание называет непрерывной и непримиримой борьбой.

Эпилог, «Ісус зацарює», собирает основные линии книги в образе изгнанников, которые еще не дома. Бегг рассказывает о миссионере, которого никто не встретил в нью-йоркском порту, и о шотландском олимпийском чемпионе Эрике Лидделле, отказавшемся бежать в воскресенье и оставившем славу ради служения в Китае, а затем признается, что после решения Верховного суда США о переопределении брака записал в дневнике, что это самый печальный день его жизни в Америке, но тут же добавил, что Бог по-прежнему все контролирует. Финальный призыв книги — жить сегодня на славу Божью на своем месте, будь то банк, школа, лаборатория или магазин, не оглядываясь на славное прошлое.

Прежде чем перейти к вопросу об адресатах книги, необходимо сказать несколько слов об украинском издании как таковом. Перевод выполнен живым, ясным языком, хорошо передающим разговорную интонацию Бегга, его характерный шотландский юмор и проповедническую ритмику; переводчик и редакторы бережно сохранили и самоиронию автора, и многочисленные риторические вопросы, обращенные к читателю. Особого одобрения заслуживает последовательная адаптация библейских ссылок к нумерации перевода Огиенко, которым пользуется издание: псалмы и стихи Книги Даниила приведены в соответствии с украинской Библией, так что читатель, открывающий свое Писание, находит именно цитируемое место. Отдельные шероховатости, вроде случайных опечаток и неудачных согласований, немногочисленны и не мешают чтению. Для украиноязычных церквей, где переводная литература евангельского направления долгое время приходила преимущественно через русский язык, появление такой книги на родном языке имеет самостоятельную ценность, а некоторые страницы, например рассуждение о медведе как символе России или о том, что и Советской империи была дана власть, приобретают в восприятии украинского читателя 2023 года особое, вероятно, не предусмотренное автором звучание.

Если говорить об аудитории, то наибольшую пользу книга, по всей видимости, принесет пасторам и проповедникам, ищущим образец того, как строить серию проповедей на повествовательной части Даниила, не скатываясь ни в морализм, ни в спекулятивную футурологию. Бегг демонстрирует, как можно держать в одном фокусе текст, христологию и практическое применение, и его главы легко могут служить отправной точкой для собственной экспозиции. Не менее ценной книга окажется для руководителей домашних групп и молодежных служений: краткость глав, ясность центральной мысли каждой из них и обилие вопросов, обращенных к совести читателя, делают ее удобной для совместного чтения и обсуждения. Христианам, работающим в светской среде, особенно учителям и государственным служащим, размышления о проведении границ, о честном служении «городу» и об опасности внезапной благосклонности власть имущих могут стать практическим руководством. Молодым людям, особенно студентам, оказавшимся вдали от родной церкви, будет полезна первая глава с ее анализом механизмов культурной ассимиляции, а читателям старшего возраста — шестая глава с ее призывом бежать до финишной черты. Студентам богословия книга не заменит комментария, но будет полезна как пример гомилетического прочтения и как введение в литературу, на которую опирается автор, от Болдуин и Фергюсона до Стотта. Специалистам в ветхозаветной науке она ничего нового не скажет, да и не претендует на это.

Среди сильных сторон книги прежде всего следует назвать ее последовательный теоцентризм. В эпоху, когда евангельская литература о христианской жизни нередко превращается в собрание приемов личной эффективности или руководств по культурной стратегии, Бегг с завидной дисциплиной удерживает внимание читателя на Боге как подлинном герое повествования. Это не декларация, а действительно работающий герменевтический принцип: и чудо с пищей в первой главе, и спасение в печи, и обращение Навуходоносора, и избавление из рва неизменно истолковываются как откровение Божьего характера, а не как вознаграждение человеческой добродетели. Второе достоинство — зрелая христологическая интеграция. Автор не механически приклеивает Христа к концу каждой главы, а находит органичные точки соприкосновения: искушение в пустыне как высшую форму проведения границы, камень, ставший горой, как Царство, растущее среди народов, крест как вхождение Сына Божьего в последнюю печь суда, запечатанный ров как прообраз запечатанного гроба. Третье достоинство заключается в пастырской трезвости. Бегг отказывается как от паники, так и от триумфализма; его критика гневной риторики евангельских христиан, политического идолопоклонства по обе стороны американского партийного разлома и самоуспокоенности, при которой борьба за молитву в школах подменяет молитву в собственной церкви, звучит тем убедительнее, что исходит от человека консервативных богословских убеждений. Заслуживает высокой оценки и то, как автор противостоит соблазну изоляционизма: его Даниил не прячется от Вавилона, а служит ему, не поклоняясь, и тем самым дает образец, отличный и от культурной войны, и от бегства в гетто. Наконец, живые реконструкции сцен, уместный юмор и личные истории делают книгу не только поучительной, но и захватывающей, а ее краткость оказывается достоинством.

Вместе с тем книга вызывает ряд вопросов, которые справедливо поставить при внимательном богословском чтении. Первое и наиболее очевидное ограничение связано с объемом охваченного материала. Бегг рассматривает только первые семь глав Даниила, причем и седьмую главу разбирает лишь наполовину, о чем сам честно предупреждает; вторая часть видения, с толкованием десяти рогов как царей, временем, временами и полувременем и речью малого рога против Всевышнего, остается практически без разбора, а главы с восьмой по двенадцатую не затрагиваются вовсе. Для пастырской книги такой выбор понятен, однако подзаголовок, обещающий ответ на вызовы постхристианского мира, и эпилог, подводящий итог посланию Книги Даниила, создают впечатление целостного прочтения, которого на деле нет. Апокалиптическая часть книги сведена к единственной истине о том, что Бог на престоле, и хотя эта истина бесспорна, специфически эсхатологическое содержание пророчества, его интерес к конкретному ходу истории, к последнему противнику и к времени скорби святых, оказывается растворено в общем утешении.

С этим связан и второй круг вопросов, касающийся эсхатологической позиции автора. Бегг отождествляет камень из второй главы с Христом и Его Царством, растущим в истории через проповедь Евангелия, толкует пришествие Сына Человеческого к Ветхому днями как вознесение и коронацию, а малый рог рассматривает скорее как тип богоборческого человечества, связанный с беззаконником из Второго послания к Фессалоникийцам, чем как конкретную будущую личность. Каждое из этих толкований имеет солидную поддержку в реформатской экзегезе, однако автор нигде не сообщает читателю, что существуют и другие серьезные прочтения. Читатель, принадлежащий к премиллениальной традиции, широко распространенной среди славянских баптистов, заметит, что вопрос о будущем исполнении пророчеств о царствах, о соотношении малого рога седьмой главы с образами восьмой и одиннадцатой глав и о том, как видение Ветхого днями соотносится со вторым пришествием, остается без обсуждения. Бегг, безусловно, вправе избегать спекуляций, которые сам высмеивает, но между спекуляцией и ответственным изложением эсхатологических альтернатив существует значительное пространство, которое в книге осталось незаполненным. Точно так же без аргументации высказано мнение о том, что четвертым мужем в печи был ангел, и без обсуждения принята тема подлинного обращения Навуходоносора, хотя оба вопроса в истории толкования решались различно.

Третье замечание касается исторической и критической проблематики Книги Даниила. Бегг охотно приводит отдельные исторические справки, о Набониде, о Ксенофонте, о вавилонских печах, но нигде не касается вопросов, которые неизбежно встают перед вдумчивым читателем и тем более перед студентом богословия: датировки книги, гипотезы ее маккавейского происхождения, проблемы исторической идентификации Дария Мидянина. Для популярной экспозиции это допустимо, однако книга, обращенная к христианам, живущим в секулярной культуре, где именно историческая достоверность Писания часто оказывается предметом нападок, могла бы хотя бы кратко указать читателю, что традиционное понимание книги имеет серьезные основания. Библиографический аппарат книги весьма скромен и включает девять позиций, преимущественно популярного или проповеднического характера; среди них, к слову, автор «Природы и судьбы человека» указан как Richard Niebuhr, тогда как в основном тексте верно назван Рейнгольд.

Четвертый вопрос имеет догматический характер и касается определения веры как послушания вопреки последствиям. Как риторическая формула, противостоящая скептическому представлению о вере как о слепом допущении, оно эффектно и в контексте третьей главы вполне оправданно. Однако в протестантском богословии вера прежде всего есть доверие и упование на Божье обетование во Христе, из которого послушание вырастает как плод; отождествление веры с послушанием, не сопровожденное соответствующими оговорками, может у менее подготовленного читателя размыть различие между оправдывающей верой и ее делами. Бегг, разумеется, не сползает в морализм, поскольку на следующих же страницах укореняет послушание в избавлении, совершенном Христом, но богословская точность здесь уступила место афористичности. Аналогично, призыв проводить границы, ценный своей пастырской гибкостью, не сопровождается сколько-нибудь развернутыми критериями различения: где кончается область христианской свободы и начинается то, что богословская традиция называла состоянием исповедания, когда уступка в малом равносильна отречению. Читатель узнает, что границы нужно проводить, и видит, что разные христиане проводят их по-разному, но остается без инструментов, позволяющих отличить мудрую уступку от компромисса. Столь же беглым оказывается и упоминание естественного закона, которое могло бы стать отправной точкой для серьезного размышления о богословии отношений Церкви и государства, но остается лишь намеком.

Наконец, нельзя не отметить культурную ограниченность авторской оптики. Книга написана для англо-американского читателя, и вся ее проблематика, от Би-би-си и Fox News до решения Верховного суда о браке и споров о молитве в государственных школах, принадлежит этому миру. Сама исходная интуиция книги, состоящая в том, что западные христиане только сейчас начинают понимать, что значит быть странниками и пришельцами, для читателей из церквей, переживших советские гонения, а ныне живущих в условиях войны, звучит совершенно иначе. Справедливости ради следует сказать, что Бегг сам признает, что христиане всегда были пришельцами в этом мире и что правовая защищенность Церкви на Западе лишь затемняла эту истину, а потому его книга, при всей ее американской конкретике, содержит универсальное ядро. Но украинский читатель должен будет самостоятельно совершить работу перевода не только языкового, но и культурного, отделяя вечное от сиюминутного.

Все эти замечания, однако, не отменяют главного: перед нами честная, глубоко благочестивая и тщательно выстроенная пастырская книга, которая делает именно то, что обещает. Она не учит быть Даниилом, но учит верить в Бога Даниила, и эта простая, многократно повторенная истина, поданная с теплотой, юмором и подлинной пастырской заботой, оказывается для церкви, ощущающей перемену ветра, тем, в чем она нуждается прежде всякой стратегии. Для украиноязычных общин издание миссии Truth for Life станет хорошим подспорьем в проповеди, групповом изучении и личном чтении, а для участников богословского клуба оно может послужить поводом к обсуждению тех вопросов, на которые сам автор лишь указывает: о границах христианского компромисса, о соотношении верности Богу и служения обществу и о том, как эсхатологическая надежда, обращенная к Царству, которое не разрушится вовеки, формирует мужество в настоящем.