Алкорн - Почему мы выбираем жизнь

Книга Рэнди Алкорна «Почему мы выбираем жизнь? Забота о еще не родившихся детях и женщинах, готовящихся стать их матерями» представляет собой не академическую монографию в строгом смысле слова, а сжатый христианский апологетический трактат, соединяющий биоэтику, общественную полемику, пастырское наставление и призыв к практическому действию. Английский оригинал был опубликован в 2004 году, русское издание — в 2013 году; при подготовке перевода текст был дополнен материалами, относящимися к российской статистике и деятельности российских организаций защиты материнства и детства. Историческим контекстом книги является сформировавшийся во второй половине XX века американский конфликт между движениями pro-life и pro-choice, в котором вопрос об аборте оказался одновременно медицинским, юридическим, политическим, антропологическим и религиозным. Алкорн пишет в ситуации, когда общественный спор уже давно перестал быть спором только о медицинской процедуре и превратился в борьбу двух несовместимых представлений о свободе, достоинстве, телесности и границах человеческого сообщества. Поэтому главный вопрос его труда можно сформулировать так: является ли находящийся в утробе организм одним из нас, то есть человеком, чья жизнь обладает внутренней ценностью, или его нравственный и правовой статус зависит от желания матери, степени развития, способности чувствовать, общественной полезности либо официального признания? Вся композиция книги, включающая двадцать глав, подчинена последовательному развертыванию ответа на этот вопрос: сначала автор устанавливает фундаментальные принципы, затем рассматривает природу нерожденного ребенка, после этого обращается к положению женщины, разбирает трудные исключительные случаи и завершает изложение евангельской перспективой прощения, миссии и церковного действия.

Богословская основа аргументации Алкорна связана с христианским учением о сотворенности человека, образе Божьем, грехе, искуплении и обязанности защищать слабого. Однако примечательно, что в большей части книги автор сознательно не начинает с прямого цитирования Писания. Он стремится выстроить аргумент, доступный агностику, нерелигиозному читателю или человеку, не признающему библейского авторитета. Отсюда его преимущественная апелляция к эмбриологии, генетике, медицинским наблюдениям, юридическим аналогиям, статистике, свидетельствам женщин и логическому анализу понятий. Только в заключительной части он переходит к открыто христологическому и сотериологическому языку. Метод книги поэтому можно назвать кумулятивным: автор не надеется на одно решающее доказательство, а постепенно соединяет биологическую непрерывность развития, генетическую уникальность зачатого организма, принцип равенства человеческих существ, критику утилитаризма, анализ последствий аборта и евангельское требование сострадания. Его исходный силлогизм прост: намеренное лишение жизни невинного человека нравственно недопустимо; аборт намеренно лишает жизни невинное человеческое существо; следовательно, аборт нравственно недопустим. Почти все последующие главы либо защищают вторую посылку, либо отвечают на возражения против вывода. При этом Алкорн хочет разрушить ложную дихотомию, согласно которой необходимо выбирать между ребенком и женщиной. Для него подлинно христианская позиция должна защищать обоих, поскольку благополучие матери не достигается уничтожением жизни ее ребенка, а защита ребенка, не сопровождаемая реальной поддержкой матери, превращается в отвлеченную идеологию.

Первая глава объясняет, почему об абортах вообще необходимо говорить. Алкорн начинает с воспоминания о выступлении перед школьниками, большинство которых поддерживало право на аборт, но почти никто не знал аргументов противоположной стороны. Этот эпизод задает педагогическую направленность книги: автор убежден, что многие люди не столько отвергли позицию в защиту жизни после серьезного размышления, сколько никогда не слышали ее связного изложения. Он обращается к сторонникам аборта, к сомневающимся и к убежденным противникам абортов, предъявляя каждой группе особое требование. Первым он предлагает честно выслушать аргументы, вторым — включить книгу в личный поиск истины, третьим — научиться обосновывать убеждения, а не повторять лозунги. Здесь звучит одна из важнейших формул всего труда: «Недостаточно сказать: “Я знаю, что я прав, но не знаю почему”». Эта фраза раскрывает апологетический этос Алкорна: нравственная уверенность без рациональной ответственности легко становится самодовольством, тогда как истина требует способности дать отчет в своем уповании. Глава завершается другим программным утверждением: «Если аборт действительно убивает детей и наносит вред женщинам, равнодушие и бездействие в этом вопросе может дорого обойтись». Значение этого условного «если» огромно: автор приглашает сначала установить факты, но предупреждает, что после их установления нейтралитет станет невозможным.

Вторая глава рассматривает вопрос, вынесенный в ее заглавие: «Женщина или ребенок?» Алкорн отвечает, что сама постановка вопроса ошибочна. Он рассказывает о личном участии своей семьи в помощи беременной девушке, о работе центров поддержки беременности, об усыновлении детей, материальной помощи одиноким матерям и добровольческом служении церквей. Этот автобиографический и практический материал должен опровергнуть распространенный стереотип, будто сторонники сохранения беременности заботятся о ребенке только до рождения. Автор признает, что отдельные группы могут делать акцент либо на защите младенца, либо на поддержке женщины, но настаивает, что оба направления должны быть соединены. Особенно значима его пастырская формула: «К беременным женщинам, которых склоняют к аборту, надо относиться с любовью и заботой. К тем, кто уже сделал аборт, мы также должны относиться с любовью и сочувствием». Тем самым Алкорн старается разграничить нравственную оценку поступка и отношение к совершившему его человеку. Он не смягчает собственной оценки аборта, но считает осуждающее, холодное или унизительное обращение с женщиной столь же несовместимым с христианством, как и равнодушие к ребенку. Содержательным центром главы становится мысль, что мать и ребенок не являются конкурирующими классами людей: если нерожденный ребенок действительно человек, то нанесенный ему вред неизбежно затрагивает и мать, а помощь матери должна включать правдивое объяснение того, что происходит с ее ребенком.

Вторая часть посвящена ребенку и образует рациональный фундамент всей книги. В третьей главе Алкорн спрашивает, является ли нерожденный ребенок человеком, и отвечает на этот вопрос прежде всего биологически. Он цитирует врачей, генетиков и эмбриологов, утверждающих, что индивидуальная жизнь нового человеческого организма начинается с оплодотворения. Особое внимание уделяется тому, что после слияния половых клеток возникает не просто ткань материнского организма и не возможный будущий человек, а генетически уникальный организм, развитие которого носит внутренне направленный и непрерывный характер. Стадии «зигота», «эмбрион», «плод», «младенец», «подросток» обозначают, согласно Алкорну, не различные виды существ, а различные этапы жизни одного и того же человеческого индивидуума. Далее следует популярное мнемоническое рассуждение, построенное вокруг различий в размере, уровне развития, окружении и степени зависимости. Ни малый размер, ни незрелость, ни нахождение внутри материнского тела, ни зависимость от другого человека сами по себе не лишают кого-либо человеческого достоинства. В этом месте автор успешно показывает произвольность многих критериев исключения: если способность к самостоятельности является основанием права на жизнь, то под угрозой оказываются новорожденные, люди с тяжелой инвалидностью, пациенты на искусственном жизнеобеспечении и престарелые.

Четвертая глава продолжает антропологический анализ через исследование языка. Алкорн различает неоплодотворенную яйцеклетку, сперматозоид и зиготу, подчеркивая, что половые клетки являются частями организмов родителей, тогда как после оплодотворения возникает целостный организм с собственной траекторией развития. Одновременно он показывает, как эвфемизмы — «прерывание беременности», «содержимое матки», «продукт зачатия» — способны скрывать субъекта, над которым производится действие. В этой главе автор особенно силен как критик риторики: он понимает, что нравственное восприятие зависит не только от фактов, но и от слов, посредством которых факты становятся видимыми или невидимыми. Вместе с тем здесь обнаруживается и методологическая проблема книги. Доказательство того, что эмбрион является живым организмом вида Homo sapiens, еще не исчерпывает философский вопрос о личности, нравственном статусе и объеме прав. Алкорн считает переход от биологической человечности к полной личностной ценности почти самоочевидным, поскольку исходит из субстанциального понимания человеческой природы: человек обладает достоинством в силу того, чем он является, а не в силу актуально проявляемых способностей. Для христианской антропологии это сильная и внутренне последовательная позиция, но в споре с функционалистскими теориями личности она нуждается в более развернутом метафизическом обосновании, чем то, которое предлагает популярный формат книги.

Пятая глава опровергает тезис, что нерожденный ребенок является частью тела женщины подобно органу. Алкорн указывает на различный генетический код, возможное различие пола и группы крови, наличие собственной системы кровообращения и возможность отдельного медицинского лечения. Особую риторическую силу имеет рассказ о внутриутробных операциях, во время которых плод рассматривается врачами как отдельный пациент, получает анестезию и собственную медицинскую документацию. Автор справедливо выявляет противоречие в общественном сознании: причинение вреда плоду третьим лицом может преследоваться законом, употребление беременной женщиной опасных веществ осуждается как вред ребенку, но намеренное прекращение его жизни при определенных условиях признается правом. Этот анализ показывает, что современное право нередко наделяет одного и того же субъекта различным статусом в зависимости от намерения матери. Шестая глава переходит от понятий к визуальному свидетельству. Ультразвуковые изображения и фотографии внутриутробного развития, по мысли Алкорна, открывают «окно» в утробу и разрушают абстрактный язык полемики. Он приводит истории женщин, изменивших решение после УЗИ, и утверждает, что видимый образ движущегося ребенка обладает нравственной силой, которой лишены отвлеченные термины. Затем автор говорит о фотографиях останков после аборта и защищает их публичное использование сравнением с документами о рабстве и массовых преступлениях. Здесь его аргументация эмоционально сильна, но пастырски неоднозначна: изображения действительно могут разоблачать эвфемизмы, однако их демонстрация без учета возраста, травматического опыта и психологического состояния аудитории рискует превратить страдание в инструмент воздействия.

Седьмая глава ставит более глубокий вопрос: что делает человеческую жизнь «значимой»? Алкорн полемизирует с теориями, связывающими достоинство с самосознанием, интеллектом, независимостью или общественной полезностью. В споре с Питером Сингером и другими представителями функционалистской этики он защищает идею внутренней, а не присваиваемой ценности человека. Его ключевой тезис состоит в том, что личность не получает право на существование от сильного, желающего или полезного другого. Иначе достоинство превращается в привилегию, выдаваемую теми, кто обладает властью. Богословски это место связано с образом Божьим: человеческая ценность предшествует способности говорить, рассуждать, производить или быть желанным. Алкорн опасается, что принятие функционального критерия ведет к дискриминации младенцев, инвалидов, тяжело больных и престарелых. Его критика утилитаризма убедительна там, где показывает невозможность основать равенство на изменчивых способностях: если достоинство возрастает вместе с интеллектом или автономностью, то люди неизбежно становятся неравными не только фактически, но и нравственно. В то же время автор порой слишком быстро переходит от возможности злоупотребления критерием к утверждению о неизбежности катастрофического развития событий; аргумент «скользкого склона» требует более точного различения логических следствий, исторической вероятности и риторического предупреждения.

Третья часть обращается к женщине. В восьмой главе Алкорн оспаривает представление об аборте как необходимом условии женского равноправия. Он привлекает наследие ранних феминисток, критиковавших аборт как следствие эксплуатации женщин, и противопоставляет его позднейшему союзу феминизма с движением за легализацию абортов. Автор считает унизительной предпосылку, будто женщина может полноценно участвовать в общественной жизни только в том случае, если ее тело будет функционально уподоблено мужскому, а материнство станет устранимой помехой. Важную роль играет тема селективных абортов по признаку пола: право на аборт, представленное как освобождение женщин, на практике может использоваться для уничтожения именно девочек. Отсюда афористический вывод Алкорна: равные права женщин невозможны без права на жизнь нерожденных женщин. Сильной стороной главы является критика социальных структур, в которых женщина оказывается перед ложным выбором между материнством и образованием, карьерой, материальной стабильностью или уважением. Однако исторический обзор феминизма у Алкорна избирателен. Он преимущественно цитирует фигуры, соответствующие его тезису, и недостаточно исследует разнообразие раннего феминистского движения, изменение медицинских условий и причины, по которым значительная часть современных женщин понимает репродуктивную автономию иначе.

Девятая и десятая главы рассматривают телесную автономию, свободу выбора и право на личную жизнь. Алкорн не отрицает ценность свободы, но утверждает, что свобода всегда ограничивается правами другого. Человек свободен выбирать пищу, место жительства или убеждения, но не свободен насиловать, похищать и убивать. Следовательно, выражение «право выбора» само по себе ничего не решает, пока не назван предмет выбора. Автор постоянно возвращает читателя от абстрактного слова «выбор» к вопросу: что именно выбирается и кто несет последствия? Его рассуждение логически зависит от уже установленного статуса ребенка: если плод — человек, телесная автономия матери не может быть абсолютной; если же плод не обладает правами, аналогии с насилием теряют силу. Поэтому эти главы не являются самостоятельным доказательством, а применяют выводы второй части. В десятой главе Алкорн отвергает и аргумент приватности: частная сфера защищает человека от необоснованного вмешательства, но не превращает действия, причиняющие вред другому, в нравственно нейтральные. Здесь же он говорит о добрачной беременности, общественном стыде и ответственности церкви. Женщину нельзя унижать или заставлять скрывать беременность; ее следует поддержать, даже если церковь не одобряет обстоятельства зачатия. Вместе с тем автор настаивает: «Тяжелые обстоятельства жизни одного человека никогда не служили оправданием для того, чтобы лишать жизни другого человека». Эта формула выражает деонтологическое ядро книги: человеческая жизнь не может быть средством решения социальных, экономических или репутационных проблем.

Одиннадцатая глава посвящена физическим и психологическим последствиям аборта. Алкорн собирает медицинские публикации, истории болезни, свидетельства женщин и материалы организаций постабортной помощи. Он утверждает, что аборт может быть связан с осложнениями последующих беременностей, бесплодием, преждевременными родами, депрессией, чувством вины, зависимостями и суицидальным поведением. Внутри логики книги эта глава имеет двойную функцию: она опровергает представление об аборте как о простом и безопасном решении и подтверждает исходный тезис, что защита ребенка неотделима от заботы о матери. Однако именно здесь труд наиболее уязвим с научной точки зрения. Значительная часть цитируемой статистики относится к публикациям, общественным кампаниям и исследованиям конца XX — начала XXI века; автор нередко переходит от корреляции к причинности, объединяет непосредственные осложнения процедуры, долгосрочные репродуктивные риски, моральное раскаяние и психические расстройства в единую картину «постабортной травмы». Для серьезной академической оценки требовалось бы сопоставить приведенные данные с исследованиями, получившими иные результаты, учитывать влияние бедности, предшествующих психических расстройств, насилия, социальной изоляции и желанности беременности. Богословский аргумент Алкорна не зависит полностью от доказательства повышенного медицинского риска: даже безопасная процедура оставалась бы для него нравственно недопустимой, если она лишает жизни человека. Поэтому чрезмерная опора на спорные эмпирические утверждения скорее ослабляет, чем усиливает фундаментальный тезис книги.

Двенадцатая глава рассматривает угрозу жизни матери и демонстрирует важное нравственное различение между намеренным убийством ребенка и медицинским вмешательством, направленным на спасение женщины, но косвенно приводящим к смерти плода. На примерах внематочной беременности и удаления опасной опухоли Алкорн фактически использует принцип двойного следствия, хотя подробно его не формулирует: нравственная оценка зависит от объекта действия, намерения и невозможности сохранить обе жизни. Автор признает, что в трагической ситуации следует спасать ту жизнь, которую возможно спасти, и что иногда приоритет должен быть отдан матери. Это одна из наиболее взвешенных глав книги, поскольку она показывает, что позиция в защиту жизни не равнозначна требованию сохранить беременность любой ценой. Тем не менее современная клиническая реальность сложнее представленных примеров: акушерские катастрофы, тяжелая преэклампсия, преждевременное излитие вод, инфекции и онкологические заболевания требуют не только нравственного принципа, но и точного взаимодействия врача, пациентки, семьи и духовного наставника. Популярный формат не позволяет Алкорну подробно рассмотреть пограничные случаи, различие между досрочным родоразрешением и абортом, а также ситуации высокой, но не абсолютной угрозы.

Тринадцатая глава посвящена беременности после изнасилования или кровосмешения. Алкорн утверждает, что преступление отца не меняет природы и достоинства ребенка: «Суть не в том, как ребенок был зачат, а в том, что он был зачат». Он настаивает, что наказан должен быть насильник, а не женщина и не зачатый ребенок, и приводит свидетельства женщин, родивших после насилия или отдавших детей на усыновление. В богословском отношении здесь последовательно проводится учение о неприсваиваемой ценности личности: происхождение, состояние здоровья и нравственные качества родителей не определяют достоинства потомка. Однако способ аргументации местами недостаточно травма-информирован. Статистическое указание на редкость подобных беременностей может быть значимо в политическом споре, но для конкретной пострадавшей женщины редкость случая не уменьшает его ужаса. Риторика долга и невиновности ребенка должна сопровождаться значительно более глубоким разговором о посттравматическом состоянии, безопасности, свободе от насильника, медицинской помощи и длительном церковном сопровождении. Алкорн призывает к такой поддержке, но эмоциональный вес главы преимущественно сосредоточен на защите ребенка, тогда как опыт женщины раскрыт менее полно.

В четвертой части разбираются дополнительные возражения. Четырнадцатая глава защищает детей с инвалидностью и нежеланных детей. Алкорн отвергает представление, что тяжелая болезнь автоматически делает жизнь бессмысленной, и справедливо предоставляет слово людям с инвалидностью, многие из которых хотят жить и воспринимают вопрос о предпочтительности их смерти как оскорбительный. Он показывает противоречие общества, которое после рождения декларирует инклюзию, но до рождения допускает устранение ребенка по причине диагноза. Тема «нежеланности» раскрывается как характеристика отношения взрослых, а не сущности ребенка: желание может измениться, тогда как существование и достоинство человека от него не зависят. Сильной является критика эвгенического мышления и языка, превращающего человека с инвалидностью в «обузу» или «дефект». В то же время книга почти не говорит о системной поддержке семей, воспитывающих тяжелобольных детей, доступности паллиативной помощи, финансовом истощении родителей и нравственном различии между убийством и отказом от непропорционально обременительного лечения. Защита жизни была бы убедительнее, если бы сопровождалась более разработанной социальной этикой заботы.

В пятнадцатой главе Алкорн оспаривает утверждение, будто легальный аборт предотвращает жестокое обращение с детьми. Он приводит данные о росте зарегистрированных случаев насилия после легализации абортов и предполагает, что культура, допускающая уничтожение ребенка до рождения, ослабляет запрет на насилие после рождения. Этот аргумент выражает важную интуицию о культурном влиянии нравственных практик, но причинная связь здесь доказана недостаточно: рост регистрации может быть связан с изменением законодательства, отчетности и общественной чувствительности, а насилие над детьми имеет множество социальных и психологических причин. Шестнадцатая глава возвращается к формуле «лично я против, но не хочу запрещать другим». Алкорн показывает, что такая позиция не нейтральна, если предметом выбора является лишение жизни: законное разрешение предполагает признание действия допустимым хотя бы в определенных обстоятельствах. С логической точки зрения это одна из наиболее ясных глав, хотя ее убедительность вновь зависит от принятия полного нравственного статуса плода. Семнадцатая глава предлагает усыновление как альтернативу аборту. Автор показывает, что многие женщины делают аборт под давлением мужчин, родственников, врачей или экономических обстоятельств, и что подлинная свобода требует не одного формально доступного решения, а реальной поддержки различных путей. Он не романтизирует усыновление полностью, признавая боль разлучения, но считает его жизнеутверждающим поступком. Слабость аргумента заключается в том, что усыновление решает вопрос воспитания, но не устраняет физической, медицинской и социальной нагрузки беременности. Поэтому оно является альтернативой родительству, но не во всех аспектах альтернативой самой беременности.

Пятая часть сообщает всему предшествующему материалу его окончательный богословский смысл. Восемнадцатая глава обращена к женщинам и мужчинам, причастным к аборту, и отвечает на вопрос о прощении. Здесь книга перестает быть преимущественно общественной апологетикой и становится евангельским пастырским обращением. Алкорн не предлагает исцеление посредством отрицания вины. Он считает, что голос совести нельзя заглушить уверением, будто ничего нравственно значимого не произошло. Но признание греха для него не ведет к безысходности, потому что центром христианской вести является заместительная смерть и воскресение Христа. «Благая весть состоит в том, что Бог любит вас и готов простить вам ваш аборт», — пишет автор, связывая прощение не с человеческой способностью исправить прошлое, а с завершенным трудом Христа. Изложение носит отчетливо евангельский протестантский характер: все согрешили, грех отделяет от Бога, Христос несет наказание, спасение принимается верой как незаслуженный дар, исповеданный грех полностью прощается. Это богословская вершина книги, потому что здесь истина о нравственной ответственности соединяется с благодатью. Автор особенно убедителен, когда говорит, что церковь должна быть не выставкой безупречных людей, а больницей для грешников. Вместе с тем пастырская антропология главы могла бы быть глубже: чувство вины, стыд, горе, травматическая память и депрессия не тождественны друг другу, и провозглашение прощения не всегда немедленно устраняет психологические последствия. Некоторым людям наряду с духовным наставлением необходима профессиональная терапевтическая помощь, о чем книга говорит, но довольно кратко.

Девятнадцатая глава связывает защиту жизни с Великим поручением. Алкорн полемизирует с христианами, считающими общественное служение отвлечением от евангелизации. На примере Уильяма Кэри, Джона Уэсли, Чарльза Финнея, Д. Л. Муди, Чарльза Сперджена и Эми Кармайкл он показывает, что исторически проповедь Евангелия часто сопровождалась борьбой с рабством, эксплуатацией, бедностью, убийством младенцев и унижением женщин. Для автора любовь к ближнему не является конкурентом Благой вести, а представляет ее нравственную форму. Великое поручение включает не только приведение людей к формальному исповеданию веры, но и научение соблюдать все, что заповедал Христос. Поэтому церковь, безразличная к жизни уязвимых людей, не сохраняет миссионерскую чистоту, а обедняет само содержание ученичества. Эта глава особенно ценна для евангельских общин, склонных разрывать благовестие и социальную ответственность. Алкорн убедительно показывает, что защита нерожденного ребенка, помощь беременной женщине, усыновление, поддержка одинокой матери и постабортное сопровождение могут быть органическими проявлениями любви к Богу и ближнему.

Двадцатая глава переводит богословие в практику. Автор описывает многообразие служений и призывает не противопоставлять консультирование, материальную помощь, просвещение, политическую деятельность, молитву, усыновление и постабортное восстановление. Он предлагает конкретные формы участия: поддерживать беременных женщин, жертвовать время и средства, создавать центры помощи, изучать медицинские и юридические вопросы, разговаривать с окружающими, участвовать в общественной жизни, организовывать церковные инициативы и молиться. Важно, что Алкорн предостерегает активистов от соперничества и самоуверенности: разные виды служения должны дополнять друг друга. Его практический принцип выражен словами: Христос пришел «с благодатью и истиной», поэтому христиане должны «нести истину с благодатью». Именно это сочетание является критерием зрелости всего движения: истина без благодати превращается в жестокость, благодать без истины — в сентиментальное уклонение от нравственной реальности. Некоторые рекомендации, особенно демонстрация тяжелых изображений, бойкоты и конфронтационные акции, требуют осмотрительности и не могут автоматически переноситься в любую церковную или культурную среду. Но общий призыв автора справедлив: нравственное убеждение, не воплощенное в готовности разделить чужое бремя, рискует оказаться лишь декларацией.

Наибольшую пользу книга может принести нескольким группам читателей. Пастыри и церковные руководители найдут в ней материал для осмысления того, как говорить об аборте одновременно ясно и сострадательно, как не замалчивать нравственную проблему и не превращать кафедру в место публичного унижения. Работники центров помощи беременным получат краткую систему аргументов, позволяющую объяснять биологические и нравственные основания защиты жизни. Студенты богословия смогут использовать книгу как введение в евангельскую биоэтику и пример популярной апологетики, хотя для академической подготовки ее необходимо дополнить трудами по эмбриологии, философской антропологии, медицинской этике, праву и пастырской психологии. Мирянам, испытывающим растерянность перед языком «выбора», «приватности» и «качества жизни», книга поможет увидеть скрытые философские предпосылки этих выражений. Особая аудитория — люди, непосредственно затронутые абортом. Для них глава о прощении может стать важным первым шагом к исповеданию, духовному восстановлению и освобождению от многолетнего молчания. Однако таким читателям книга должна предлагаться не как замена личному сопровождению, а как часть более широкого процесса помощи.

Сильнейшей стороной труда является его нравственная ясность. Алкорн постоянно возвращает разговор к субъекту, которого общественная риторика склонна делать невидимым. Он показывает, что вопрос об аборте невозможно решить одним лишь перечислением трудностей беременности, пока не установлено, кто находится в утробе. К достоинствам относится и последовательная критика дискриминации по возрасту, размеру, зависимости, состоянию здоровья и желанности. Автор защищает достоинство не только здорового эмбриона, но и ребенка с инвалидностью, жертвы изнасилования, нежеланного младенца и человека, чьи способности еще не развились. Не менее значима попытка соединить защиту ребенка с защитой женщины. Алкорн не считает достаточным добиться законодательного запрета; он требует жилья, пищи, дружбы, финансовой помощи, усыновления, церковного участия и исцеления после аборта. Тем самым его позиция выходит за пределы политического лозунга и приобретает черты целостной этики солидарности. Наконец, книга обладает ясной композицией: каждая глава отвечает на конкретное возражение, а заключительные главы показывают, что христианская этика жизни укоренена не только в запрете убивать, но и в искупительной любви Христа.

Главные недостатки обусловлены одновременно жанром и полемическим намерением. Алкорн пишет краткий манифест для широкой аудитории, но временами предъявляет его как почти исчерпывающее доказательство. Научные данные преимущественно относятся к периоду до 2004 года, часть источников представляет собой материалы общественных организаций, публицистику и свидетельства, а не систематические обзоры исследований. Особенно осторожно следует относиться к медицинским и психологическим утверждениям одиннадцатой главы и к рассуждениям об отдельных контрацептивах. С философской стороны автор недостаточно подробно взаимодействует с сильнейшими версиями аргумента о телесной автономии, в которых человечность плода может признаваться, но оспаривается его право пользоваться телом другого человека. Аналогии с рабством, Холокостом, изнасилованием и нацистской медициной обладают эмоциональной силой, но при частом использовании могут восприниматься как несоразмерные и закрывать возможность разговора с несогласным читателем. С богословской стороны книга почти не обращается к истории христианского учения об аборте, святоотеческой антропологии, таинственной природе телесности, богословию материнства или различиям между христианскими традициями. Ее сотериология ясна, но преимущественно индивидуалистична; церковь предстает прежде всего терапевтической и активистской общиной, тогда как литургическое покаяние, плач, евхаристическое восстановление и духовное отцовство остаются почти неразработанными.

Тем не менее эти ограничения не отменяют главного достоинства книги. «Почему мы выбираем жизнь?» следует читать не как нейтральный обзор всех существующих позиций и не как окончательное академическое исследование, а как страстно написанную евангельскую защиту принципа, согласно которому человеческая ценность не создается желанием, законом, здоровьем, интеллектом или общественной пользой. Алкорн убежден, что цивилизация обнаруживает свое истинное нравственное состояние в отношении к тем, кто не способен защитить себя, и потому вопрос о нерожденном ребенке становится проверкой не только медицинской практики, но и всей антропологии общества. Его наиболее глубокий вклад состоит в соединении трех утверждений: ребенок реален, женщина нуждается не в осуждении, а в деятельной поддержке, а виновный человек не находится за пределами Божьего прощения. Там, где эти истины удерживаются вместе, позиция в защиту жизни перестает быть только запретительной идеологией и становится призывом к жертвенной ответственности. Именно поэтому книга, несмотря на спорность части эмпирического материала и полемическую резкость отдельных аналогий, заслуживает внимательного чтения в богословском клубе: она заставляет обсуждать не только то, когда начинается жизнь, но и то, на каком основании мы вообще признаем другого достойным жизни, насколько готовы нести последствия собственных убеждений и способна ли церковь говорить правду таким образом, чтобы правда становилась не оружием самоправедности, а служением благодати.