Аллен - Исцеление души человеческой

Книга Чарльза Аллена «Исцеление души человеческой», опубликованная по-русски в 1999 году и восходящая к английскому изданию 1953 года под названием God’s Psychiatry, принадлежит к тому типу протестантской пастырской литературы середины XX века, в котором богословие, душепопечение, популярная психология и практическая духовная дисциплина соединяются в единый жанр. Уже само первоначальное название — «Божья психиатрия» — задает рамку всего труда: Аллен не стремится написать академический трактат о природе души, не строит систематическую антропологию и не предлагает клиническое руководство по лечению психических заболеваний; его задача иная — показать, что Священное Писание содержит не только догматическое откровение о Боге и нравственный закон для человека, но и терапевтическую силу, способную восстановить внутренний строй личности. Исторически это очень характерная книга для послевоенной американской религиозной культуры: общество, пережившее мировую войну, социальное ускорение, урбанизацию, рост тревожности и одновременно стремительный расцвет психологии, нуждалось в языке, который позволил бы говорить о страхе, вине, неуверенности, усталости, внутреннем распаде и утрате смысла, не отказываясь от традиционного христианского словаря. Аллен, будучи методистским пастором и практикующим душепопечителем, входит именно в этот нерв эпохи. Он принимает всерьез современную озабоченность психическим здоровьем, но переводит ее в категорию духовного порядка: душа болеет тогда, когда человек нарушает фундаментальные Божьи принципы жизни, а исцеление приходит тогда, когда человек вновь входит в правильные отношения с Богом, ближним, самим собой и миром. Уже во введении автор формулирует центральный тезис с предельной ясностью: «Исцеление означает обретение человеком правильных отношений с физическими, душевными и духовными законами Бога», а затем уточняет, что предметом его пастырского беспокойства является именно человеческая душа, потому что «если душа человека нездорова, то на самом деле весь человек болен». В этом смысле главная проблема книги — не отвлеченная проблема психологического равновесия, а богословски осмысленная проблема внутренней дезинтеграции человека, утратившего согласие с Божьим порядком. Метод Аллена прост и одновременно концептуально цельный: он берет четыре наиболее известных библейских текста — Псалом 22, Десять заповедей, молитву «Отче наш» и Заповеди блаженства — и читает их как четыре последовательных курса духовной терапии: первый учит правильно мыслить о Боге, второй — правильно жить перед Богом и людьми, третий — правильно говорить с Богом, четвертый — правильно входить в Царство Божье через преображение характера. Именно эта структура заявлена в содержании и введении русского издания, где автор прямо говорит, что сущность «психиатрии Бога» он обнаружил в этих четырех библейских отрывках.

Начинает Аллен с Псалма 22, и это не случайно: для него исцеление души начинается не с анализа травм, не с самоуглубления и не с нравственного самосовершенствования, а с созерцательного перенаправления мысли к Богу. Первая часть книги называется «Как размышлять о Боге», и уже первая глава предлагает почти врачебный «рецепт»: читать Псалом 22 пять раз в день в течение недели, не механически, а медленно, молитвенно, позволяя каждой фразе проникать в разум. Здесь проявляется характерная для Аллена вера в духовную силу направленного мышления. Он цитирует Эмерсона, Марка Аврелия и Притчи, чтобы показать, что человек становится тем, чем питается его мысль, но затем резко переводит это наблюдение в библейскую плоскость: Псалом 22 является не просто красивым религиозным текстом, а образцом правильного мышления, способным перестроить внутренний мир человека. Поэтому одна из ключевых фраз первой части звучит так: «Сила этого псалма — в отраженном в нем подходе к жизни, полном определенности, надежды, веры». Вслед за этим Аллен последовательно разбирает каждую строку псалма, превращая пастушескую метафорику в пастырскую антропологию. «Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться» означает, что тревога о завтрашнем дне исцеляется доверием к уже действующей Божьей заботе. Рассказ о детях-сиротах после войны, которым перед сном давали кусочек хлеба не для еды, а как знак того, что завтра у них будет пища, становится для Аллена образом веры: человек может уснуть спокойно, если знает, что Пастырь уже позаботился о завтрашнем дне. «Он покоит меня на злачных пажитях» раскрывается как богословие остановки: Бог иногда вынужден положить человека «на спину», через болезнь, вынужденный отдых или внешние обстоятельства, потому что человек в своей деятельной самоуверенности перестает слышать Бога. «Он водит меня к водам тихим» означает, что Бог учитывает меру человеческой слабости и не требует от человека невозможного: как пастух не заставляет овцу пить из бурного потока, так Бог ведет душу к тем условиям восстановления, где она может пить без страха. «Он подкрепляет душу мою» становится у Аллена главой о вине, усталости, внутреннем омертвении и возможности нового дыхания жизни; душа, подобно механизму, может остановиться, но Бог способен вновь завести ее, вдохнуть в нее жизнь, восстановить ее после греха, скорби и разочарования.

Далее мысль Аллена в первой части движется от доверия к Божьей заботе к доверию Божьему руководству. «Он направляет меня на стези правды ради имени Своего» означает, что Бог не только утешает, но и направляет, а потому исцеление души невозможно без нравственного послушания. «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною» переводит разговор о душевном здоровье в предельную ситуацию смерти: для автора вера не устраняет темную долину, но дает человеку присутствие, благодаря которому страх перестает быть окончательной властью. Образ жезла и посоха развивается как тема дисциплины и защиты: Бог не только ласкает, но и исправляет, и потому утешение может приходить через ограничение. Строка о трапезе перед врагами раскрывает способность Бога насыщать человека не в стерильной безопасности, а посреди враждебных обстоятельств. Помазание головы елеем и преисполненная чаша становятся образами исцеления от ран и избытка благодати: жизнь груба, говорит Аллен, она наносит ушибы, но Пастырь осматривает овец у входа в загон, смазывает раны маслом и дает пить. Завершается первая часть размышлением о благости и милости, сопровождающих человека все дни, и надеждой пребывания в доме Господнем. Заключительная история о юноше, который прекрасно продекламировал Псалом 22, и старце, который произнес его слабым голосом, но заставил аудиторию замолчать в молитвенном благоговении, выражает главный вывод Аллена: можно знать псалом, а можно знать Пастыря. Эта часть книги богословски сильна именно тем, что не сводит псалом к сентиментальному утешению, а показывает его как целостную школу доверия: Бог восполняет нужды, останавливает, восстанавливает, направляет, сопровождает в смерти, исправляет, насыщает, исцеляет и ведет домой.

Вторая часть, посвященная Десяти заповедям, резко меняет тональность: если Псалом 22 учит мыслить о Боге, то Декалог учит жить в соответствии с Божьими законами. Здесь Аллен наиболее явно формулирует свою терапевтическую этику: Божьи заповеди не являются произвольными ограничениями, навязанными человеку извне, но являются законами жизни, подобными законам природы. Человек может игнорировать гравитацию, но не может отменить ее; он может нарушать нравственный закон, но не может избежать разрушительных последствий. В этом смысле заповеди для автора — не юридический кодекс в узком смысле, а структура душевного здоровья. Первая заповедь, «Да не будет у тебя других богов», рассматривается как основание всех остальных: человек создан с потребностью поклонения, и если он не поклоняется истинному Богу, он неизбежно создает ложных богов — власть, знание, успех, собственное «я», безопасность, наслаждение. Вторая заповедь, запрещающая кумира и изображение, переносит тему от объекта поклонения к образу Бога: опасность не только в том, что человек заменяет Бога идолом, но и в том, что он создает Бога по своему образу, удобного, безобидного, не требующего покаяния и послушания. Третья заповедь, о непроизнесении имени Господа напрасно, у Аллена гораздо шире обычного запрета богохульной речи. Она требует думать о Боге достойным образом, потому что мысли формируют человека; имя Божье оскверняется не только языком, но и пустой религиозностью, притворной верой, отказом обращаться к Богу как к реальному Другу и Спасителю. Четвертая заповедь о субботе становится у автора богословием памяти, отдыха и поклонения. Человек забывает Бога не потому, что Бог исчезает, а потому что разум переполнен заботами; поэтому один день должен быть выделен для восстановления памяти о высшем смысле жизни. День Господень у Аллена не только церковная обязанность, но и духовно-психологическая необходимость: человек должен остановиться, чтобы вновь увидеть Бога, услышать Его и вернуть труду правильное место.

Пятая заповедь, «Почитай отца твоего и мать твою», занимает в логике книги центральное положение между отношениями с Богом и отношениями с людьми. Аллен показывает, что отношение ребенка к родителям становится первой школой отношения к авторитету, любви, благодарности, прошлому и наследию. Он, однако, не ограничивает заповедь узкой семейной моралью: почтение к родителям для него означает также благодарное принятие всего духовного и культурного наследия, полученного от прежних поколений. «Не убивай» в его толковании охватывает не только прямое убийство или самоубийство, но и разрушение жизни через безответственный риск, пренебрежение здоровьем, духовное соблазнение, ненависть, зависть, страх, чрезмерную печаль и равнодушие. Особенно характерно, что Аллен завершает эту главу положительным выводом: заповедь означает не только «не отнимать жизнь», но и «помогать жить». «Не прелюбодействуй» рассматривается как защита брачного завета и внутренней чистоты; автор следует евангельскому углублению заповеди, показывая, что супружеская неверность начинается не только в поступке, но и в сознательно лелеемом желании. «Не кради» становится у него размышлением о собственности как доверенном Богом управлении: красть можно не только вещи, но и имя, репутацию, время, возможность другого человека; притча о добром самарянине позволяет ему противопоставить философию грабителя, равнодушного священника и милосердного ближнего. «Не произноси ложного свидетельства» направлено прежде всего против сплетен, зависти, скрытой клеветы и ложной симпатии, которая под видом сочувствия распространяет чужой грех. Наконец, «Не желай» завершает Декалог как заповедь о внутреннем центре личности: проблема не в самом желании, а в эгоистической жадности, в сосредоточенности на том, что можно получить, вместо того чтобы думать, что можно отдать. Здесь Аллен подводит итог всему Декалогу словами Иисуса о любви к Богу и ближнему: только когда разум наполнен чем-то большим, чем собственное «я», человек освобождается от зависти, недовольства и саможаления.

Третья часть книги посвящена молитве «Отче наш» и названа «Как говорить с Богом», но первая ее глава сразу уточняет: «Не говори, а молись». Это важное различие для Аллена. Молитва не есть произнесение правильных религиозных слов; слова — только каркас, на котором строится образ мысли. Сила Господней молитвы, по автору, не в ее краткости и даже не в ее древности, а в том, что она направляет разум в русло мышления Христа. Ученики видели чудеса Иисуса, слышали Его власть над природой, болезнью и грехом, но попросили не научить их чудотворству, а научить молитве, потому что именно молитва была тайной Его силы. Разбор начинается с обращения «Отче наш, сущий на небесах». Аллен тонко замечает, что слово «Отец» может быть искажено человеческим опытом несовершенного отцовства, поэтому Иисус добавляет «сущий на небесах», то есть совершенный Отец. Это обращение соединяет власть, любовь и святость: называя Бога Отцом, человек признает себя сыном, подчиняет свою волю Божьей воле и одновременно отвечает не страхом раба, а любовью усыновленного. Слово «наш» выводит молитву из индивидуализма: человек не может подлинно молиться Отцу, не признавая братства других людей. Прошение «Да святится имя Твое» раскрывается как просьба о Божьем самооткровении: человек не может сам «освятить» Бога, как художник не может раскрасить небо; он может лишь просить, чтобы Бог открыл Свое имя, то есть Свою сущность, характер, славу. «Да приидет Царствие Твое» у Аллена не уносит мысль в отвлеченную эсхатологию, а возвращает ее к покаянию. Гораздо легче, говорит он, молиться о миссии в Африке, чем впустить Царство Божье в собственную жизнь; легче бороться за мир во всем мире, чем простить конкретного человека. Поэтому это прошение означает прежде всего просьбу о царствовании Бога в сердце молящегося.

Наиболее богословски насыщенной в третьей части является глава «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе». Аллен понимает, что для многих людей Божья воля ассоциируется с бедой, смертью, болезнью или крестом. Он пытается исправить это искаженное представление: восход солнца, плодородие земли, тепло дома, Божье провидение, радость, мир и восстановление также принадлежат Божьей воле. Божья воля не является темным фатумом, а есть лучший и самый счастливый путь, хотя этот путь может проходить через страдание. Автор различает страдание, происходящее от человеческого греха или безрассудства, и страдание, которое Бог способен обратить во благо. Поэтому молитва о Божьей воле требует доверия до знания: нельзя сказать «открой мне волю, и если она мне понравится, я исполню ее»; воля Божья открывается тем, кто уже готов повиноваться. Прошение о хлебе насущном возвращает молитву к телесности. Аллен спорит с излишне спиритуализированным толкованием и утверждает, что Христос действительно учит молиться о физической пище, потому что Бог заботится о материальных нуждах человека. Иисус знал цену вдовьей лепте, голод, нужду, усталость и после воскресения приготовил ученикам завтрак; следовательно, духовность не презирает хлеб. Но просьба о хлебе в то же время учит благодарному управлению тем, что уже дано. Прошение о прощении долгов становится у Аллена центром всей молитвы: Божье прощение не покупается нашим прощением других, но непрощение закрывает душу от принятия Божьего милосердия. Ненависть подобна динамиту, спрятанному в собственном сердце: она может ранить другого, но прежде всего разрушает самого ненавидящего. Последнее прошение — «не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого» — обращено к будущему. Аллен замечает, что человек боится болезней, бедности, одиночества, смерти, но Иисус учит прежде всего бояться нравственного падения. Искушение чаще всего начинается в воображении, в тайной игре с грехом; поэтому человек должен не самоуверенно демонстрировать силу, а избегать опасных обстоятельств, отсекать то, что ведет к падению, и помнить, что он создан для победы, а не для поражения. В конце этой части звучит радостная уверенность: «Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе» становится не лозунгом психологической самоуверенности, а исповеданием зависимости от силы Божьей.

Четвертая часть, посвященная Заповедям блаженства, называется «Ключи от Царства» и завершает духовную терапию переходом от правильного мышления, нравственного закона и молитвы к формированию характера. «Блаженны нищие духом» означает не материальную бедность как таковую и не психологическую слабость, а осознание собственной радикальной нужды в Боге. Человек может быть беден деньгами, но горд духом, и может быть богат внешне, но открыт для Бога; ключевым является отказ от самодостаточности. «Блаженны плачущие» у Аллена — это не прославление мрачности, а благословение духовной чувствительности. Пока совесть болит, душа еще жива; ужасно не плакать о грехе, а дойти до бесчувствия. Поэтому печаль о грехе может стать дверью к утешению, если приводит ко Христу. «Блаженны кроткие» автор объясняет не как слабость и не как покорность людям, а как сформированность Богом, подчиненность Божьему закону. Кротость подобна послушанию фермера временам года: он не унижается перед природой, а мудро принимает порядок, установленный Богом. «Блаженны алчущие и жаждущие правды» раскрывает тему желания: человек находит в жизни то, чего по-настоящему ищет. Если Бог станет главным желанием души, душа насытится Богом; если нет, даже церковь может остаться пустым местом, потому что человек приходит туда без жажды. «Блаженны милостивые» Аллен называет одной из самых важных и трудных заповедей блаженства, потому что все люди нуждаются в милости и никто не выдержит суда без нее. Милосердие рождает доброту, бескорыстное служение, добрую волю, но оно же требует отказа от внутренней жестокости, от права судить другого без сострадания. «Блаженны чистые сердцем» автор связывает со способностью видеть Бога. Через образ Святого Грааля он показывает, что восприятие Бога зависит от состояния сердца: для нечистого сердца Бог может казаться туманным, страшным или карающим, а для чистого — славным и желанным. Важен и мотив восстановления чистоты: пример Марии Магдалины показывает, что утраченная чистота может быть вновь обретена во встрече со Христом. «Блаженны миротворцы» у Аллена означает не пассивное отсутствие конфликта, а положительное созидание мира. Мир нужно не только защищать от ненависти, подозрения и страха, но и строить через любовь, радость, добро, понимание; начинать это строительство следует внутри собственной души. Наконец, «Блаженны изгнанные за правду» завершает книгу реалистическим предупреждением: принципы Царства Божьего стоят дорого. Иисус не обещал легкого пути, не стелил ковер на поле битвы, а говорил о кресте, самоотречении, крови и верности до смерти. Поэтому блаженство гонимых — не романтизация страдания, а утверждение, что жизнь по принципам Царства неизбежно вступает в конфликт с миром, но именно в этом конфликте обнаруживается подлинность ученичества.

Сильная сторона книги Аллена заключается прежде всего в редкой пастырской цельности. Он не разделяет догматику, этику, молитву и душепопечение на изолированные области, а показывает их как четыре стороны одной духовной реальности. Человек исцеляется не потому, что получает религиозное утешение поверх прежней жизни, а потому, что начинает иначе мыслить, иначе выбирать, иначе молиться и иначе желать. Особенно ценна настойчивость автора в том, что библейские тексты должны быть не просто известны, а усвоены через размышление. Его «рецепт» чтения Псалма 22 может показаться наивным, но за ним стоит важная духовная интуиция: сознание формируется повторяемыми истинами, а не случайными впечатлениями. Аллен прекрасно владеет жанром пастырской иллюстрации; иногда его рассказы сентиментальны, но чаще они делают богословскую мысль ощутимой. Он умеет показать, что тревога о будущем связана с образом Бога, что непрощение разрушает не только отношения, но и самого человека, что заповеди защищают душу, а не подавляют ее, что молитва — это не словесная формула, а участие в мышлении Христа. Для пастырей и душепопечителей книга полезна как образец проповеднического применения Писания к состояниям страха, вины, усталости, раздражения, зависти и нравственной растерянности. Для студентов богословия она может быть интересна как пример американского протестантского душепопечения середины XX века, где библейская экзегеза соединена с языком психологической культуры. Для мирян, особенно тех, кто ищет не отвлеченной богословской системы, а духовно-практического пути к внутреннему обновлению, книга может стать доступным и действенным введением в молитвенное чтение Писания. Для историков церкви она показательна как документ эпохи, когда пастор стремился ответить на вызов психиатрии не отрицанием, а богословским переосмыслением самого понятия исцеления.

Однако именно там, где сила книги наиболее очевидна, обнаруживаются и ее ограничения. Аллен слишком легко и иногда слишком универсально связывает душевную болезнь с нарушением Божьих принципов. Его утверждение, что в жизни каждого обращавшегося к нему за помощью когда-то было нарушение одного из описываемых принципов, имеет пастырскую убедительность, но богословски и клинически требует осторожности. В христианской традиции страдание не всегда объясняется личным нарушением закона; книга Иова, которую Аллен сам привлекает, как раз предостерегает от прямолинейной связи между бедствием и виной. Кроме того, современному читателю важно различать духовную скорбь, нравственную вину, экзистенциальную тревогу и психические заболевания, требующие медицинской помощи. Аллен иногда использует слово «психиатрия» столь широко, что оно почти теряет профессиональный смысл и превращается в метафору пастырского врачевания. Это не делает книгу неверной, но требует от читателя зрелости: ее нельзя читать как замену клинической психиатрии или психотерапии. Второе ограничение связано с экзегетическим методом. Аллен почти не занимается историко-критическим анализом текста, не спрашивает о древнеизраильском контексте псалма, о синодальной и еврейской семантике Декалога, о литургическом употреблении молитвы Господней или о есхатологической напряженности Заповедей блаженства. Он читает тексты преимущественно пастырски и морально-психологически. Для богословского клуба это не порок, но важная характеристика жанра: перед нами не академический комментарий, а проповедническая терапевтика. Третье ограничение состоит в некоторой индивидуализации христианской жизни. Церковь, таинства, община, социальные структуры греха и историческая трагичность мира присутствуют в книге, но часто отступают на второй план перед темой личного решения, личного мышления, личного послушания. Это типично для протестантской духовной литературы такого рода, но с точки зрения более широкой церковной традиции нуждается в дополнении: душа исцеляется не только через правильные мысли и нравственные решения, но и через участие в теле Христовом, через литургию, исповедь, евхаристическое общение, духовное руководство и терпеливое несение креста в общине.

И все же итоговая оценка книги должна быть высокой, если судить ее согласно собственному замыслу. «Исцеление души человеческой» не претендует на полноту догматического богословия, но обладает редким даром возвращать читателя к простейшим и потому часто забытым духовным истинам. Аллен пишет так, как пишет пастор, который много слушал людей, видел их страх, вину, усталость, раздражение, одиночество и отчаяние, и потому не хочет предложить им отвлеченную схему. Он снова и снова приводит читателя к Богу как Пастырю, Законодателю, Отцу и Царю; к заповедям как законам жизни; к молитве как преображению разума; к блаженствам как признакам характера, уже принадлежащего Царству. Центральная интуиция книги может быть выражена так: душа исцеляется не тогда, когда человек получает религиозный способ самоуспокоения, а тогда, когда он вновь входит в Божью реальность и позволяет ей упорядочить свои мысли, желания, отношения, страхи и надежды. Поэтому лучше всего читать эту книгу не как справочник по психологии и не как академический комментарий к четырем библейским текстам, а как пастырское приглашение к духовной дисциплине. Ее богословие просто, местами упрощенно, но не поверхностно; ее язык практичен, местами назидателен, но не пуст; ее аргументы иногда нуждаются в уточнении, но ее главный призыв остается глубоко христианским: знать не только слова псалма, а Пастыря; не только произносить молитву, а молиться; не только уважать заповеди, а жить ими; не только восхищаться блаженствами, а стать человеком Царства.