Алляр - Гонения на христиан при Диоклетиане

Книга Поля Алляра «Гонения на христиан при Диоклетиане и торжество христианской церкви» принадлежит к тому типу церковно-исторических трудов, в которых исследование прошлого не отделяется от богословского суждения о смысле истории. Перед читателем не нейтральная хроника административных решений, политических переворотов и судебных процессов, а развернутая интерпретация последнего и наиболее систематического столкновения дохристианской Римской империи с Церковью. Русское издание 2018 года восходит к двум французским томам Алляра, опубликованным в Париже в 1890 году, и сохраняет характерные черты конфессиональной историографии конца XIX столетия: уверенность в провиденциальной направленности событий, доверие к нравственной силе мученического свидетельства, подчеркнутое противопоставление языческого государства и христианской общины, а также стремление соединить критическую работу с источниками и назидательное повествование. Уже во вступительных страницах формулируется центральная историко-богословская схема книги: к началу IV века на мировой сцене «остались только двое: языческое государство и христианская Церковь». Эта формула сознательно упрощает сложную картину позднеантичного общества, однако точно выражает авторский замысел: показать, почему империя, обладавшая законом, армией, бюрократией, судами и традиционной религией, оказалась неспособной уничтожить сообщество, внешне лишенное политической власти, но обладавшее внутренней дисциплиной, сакраментальным единством и готовностью предпочесть верность Христу самому существованию.

Исторический контекст труда имеет двойное измерение. С одной стороны, Алляр исследует эпоху Диоклетиана, Галерия, Максимиана, Констанция, Максимина Даи, Максенция, Ликиния и Константина, то есть период от восстановления имперского порядка после кризиса III века до окончательного утверждения Константина. С другой стороны, он пишет в эпоху, когда европейская историография интенсивно пересматривала достоверность древнехристианских преданий, а рационалистическая критика нередко противопоставляла «историческое» христианство церковной памяти. Поэтому автор решает не только вопрос о причинах Диоклетианова гонения, но и проблему исторического статуса мученического предания. Он постоянно спрашивает, какие акты можно считать современными событиям, где поздняя легенда сохранила подлинное историческое ядро, как соотносятся свидетельства Евсевия и Лактанция с эпиграфикой, археологией, римским законодательством, официальными протоколами и литургическими календарями. Его метод синтетичен: политическая история образует хронологический каркас, жития и судебные акты дают человеческое содержание, археологические памятники проверяют литературное предание, а богословие мученичества сообщает повествованию конечный смысл. При этом Алляр не скрывает собственной позиции. Для него историк не обязан принимать все позднейшие подробности, но столь же недопустимо заранее считать церковное предание вымыслом только потому, что оно говорит о чудесной стойкости, молитве, видениях или добровольном принятии смерти.

Обширное введение к книге фактически представляет собой самостоятельный трактат об источниках истории гонений. Алляр начинает с признания относительной бедности свидетельств о первых двух христианских столетиях. Письма Климента, Игнатия и Поликарпа, апологии Иустина, переписка Плиния с Траяном, краткие сведения Тацита, Светония и Диона Кассия подтверждают факт преследований, но редко сохраняют имена, обстоятельства и голоса пострадавших. С III века положение меняется: возникают труды Тертуллиана, Киприана, Климента Александрийского, Оригена и Дионисия Александрийского, а история богословской мысли начинает непосредственно пересекаться с историей репрессий. Особенно важны для автора мученические акты, африканские судебные протоколы, надгробные надписи, стихи папы Дамаса и древние мартирологи. Он понимает, что позднее житие может быть украшено риторикой, но полагает, что эпиграфика и топография катакомб нередко подтверждают хотя бы его основную канву. Такой подход выгодно отличает Алляра от некритической агиографии: он различает степени достоверности, сопоставляет источники и признает существование легендарного слоя. Вместе с тем его критический скепсис имеет четкую границу: сомнение не должно превращаться в методическое неверие церковной памяти.

Первая глава посвящена начальным годам правления Диоклетиана и объясняет, почему всеобщее гонение не было неизбежным с момента его восшествия на престол. Император изображен не примитивным фанатиком, а осторожным государственным реформатором, стремившимся восстановить порядок после десятилетий военных мятежей, вторжений и распада центральной власти. Христиане к этому времени были многочисленны, присутствовали в армии, администрации, городских элитах и даже во дворце. Их общины обладали зданиями, имуществом, клиром, благотворительными структурами и устойчивой внутренней организацией. Долгий мир способствовал росту Церкви, но одновременно обнаружил человеческие слабости: честолюбие духовенства, внутренние споры, ослабление дисциплины и привычку к общественному благополучию. Алляр не романтизирует предгонительную Церковь как сообщество, состоявшее исключительно из будущих мучеников. Напротив, последующее испытание получает у него смысл суда, выявляющего и святость, и немощь. Параллельно автор рассматривает попытки язычества обновиться посредством солярных культов, религиозного синкретизма и неоплатонической философии. Особое место отведено Порфирию, чья критика Писания показывает, что интеллектуальная борьба предшествовала административному насилию: прежде чем государство начало уничтожать книги христиан, образованные противники пытались лишить эти книги исторического и богословского авторитета.

Во второй главе установление тетрархии раскрывается как политическая реформа, имевшая непредвиденные религиозные последствия. Разделив управление между двумя августами и двумя цезарями, Диоклетиан стремился обеспечить военную безопасность, упорядочить престолонаследие и приблизить власть к границам. Однако четыре двора, четыре администрации и несколько военных центров увеличили налоговое давление и создали различные режимы отношения к христианам. На Востоке, где преобладало влияние Галерия, репрессии становились все жестче; в областях Констанция Хлора политика оставалась сравнительно умеренной. Алляр убедительно показывает, что гонение не распространялось механически и одновременно: один и тот же указ мог исполняться с разной скоростью и интенсивностью в зависимости от государя, наместника, местного населения и поведения самого христианского сообщества. В этой же главе анализируются предшествующие репрессиям меры Диоклетиана против манихеев и его законодательство, защищавшее традиционные семейные и религиозные нормы. За ними автор видит определенную политическую теологию: древность религии считалась залогом устойчивости государства, тогда как новшество воспринималось как угроза общественному порядку. Христианство неизбежно становилось подозрительным не только из-за отказа от жертвоприношений, но и потому, что утверждало существование высшего закона, ограничивающего абсолютные притязания императора.

Особое внимание Алляр уделяет христианам в армии. Он показывает, что ранняя Церковь не придерживалась единой и безусловно пацифистской позиции: несмотря на строгость Тертуллиана и отдельные отказы от службы, множество христиан находилось в легионах и сохраняло веру до тех пор, пока воинская обязанность не превращалась в участие в идолопоклонстве. Судебные истории Максимилиана, Маркелла и других воинов позволяют автору развести два вопроса: допустимость военной службы как таковой и невозможность для христианина признать сакральный характер императорской власти. Гонение в армии начинается тогда, когда военная верность проверяется жертвоприношением. Эпизод с неудавшимся языческим гаданием, во время которого присутствовавшие христиане осенили себя крестным знамением, становится символическим столкновением двух культовых систем. Для Галерия это было доказательством нелояльности; для христиан — свидетельством бессилия демонического культа перед именем Божиим. Первые меры еще не предполагали массовых казней: служащих склоняли к жертвоприношению, понижали, увольняли или лишали привилегий. Тем самым Алляр прослеживает внутреннюю логику репрессии: государство начинает с требования видимой лояльности, затем превращает отказ в гражданское преступление и лишь после этого переходит к физическому уничтожению.

Третья глава описывает принятие первого всеобщего эдикта 303 года. Здесь Диоклетиан предстает человеком колеблющимся, тогда как Галерий — последовательным инициатором насилия. Совещания при дворе, обращения к оракулу Аполлона и жалоба жрецов на «праведников», мешающих богам отвечать, показывают, как политическое решение получает религиозное оправдание. Первый эдикт запрещал христианские собрания, предписывал разрушать церкви и сжигать Писания, лишал христиан высокого положения и судебных гарантий, а принадлежавших к низшим сословиям мог обращать в рабское состояние. Алляр справедливо замечает, что речь первоначально шла о гражданской смерти Церкви: государство стремилось уничтожить ее видимость, собственность, письменную память и правовую субъектность, еще не объявляя каждого христианина подлежащим казни. Разрушение никомидийского храма в праздник Терминалий имело символический смысл: языческая власть надеялась положить предел существованию христианства. Однако последовавшие пожары во дворце, независимо от их действительного происхождения, позволили представить христиан не только религиозными диссидентами, но и политическими заговорщиками. Начались казни придворных, пытки, массовые аресты и убийства духовенства.

Наиболее убедительны страницы, где уничтожение книг рассматривается не как второстепенная полицейская мера, а как удар по самой структуре церковной жизни. В Африке сохранились протоколы обысков, описи сосудов, одежды для бедных и рукописей, а также имена клириков, выдавших или отказавшихся выдать священные книги. Эти документы позволяют увидеть Церковь не отвлеченной идеей, а конкретным телом, обладающим богослужением, благотворительным хозяйством, чтецами, диаконами, кладбищами и письменной культурой. Епископ Феликс Тибиукский отвечает требовавшему Писания чиновнику: «Лучше сожгите меня, чем Божественные писания: надо Богу повиноваться прежде, чем людям». В этой реплике заключена важнейшая богословская тема книги: император может распоряжаться телом подданного, но не имеет власти отменить слово Божие или потребовать нарушения совести. Одновременно Алляр не скрывает факта измены. Некоторые епископы и чтецы выдавали книги, заменяли их еретическими сочинениями или пытались договориться с чиновниками. Мученичество поэтому раскрывается не как автоматическое свойство всех крещеных, а как свободный акт верности, совершаемый среди реальной возможности падения.

Четвертая глава показывает дальнейшую эскалацию. Второй эдикт предписал заключить духовенство в темницы, третий обещал освобождение тем, кто принесет жертву, и пытки отказавшимся. Целью становится обезглавливание общин: государство рассчитывает, что без епископов, пресвитеров и диаконов церковная структура распадется. Но тюрьмы превращаются в места исповедания, богословского наставления и взаимной поддержки. Истории доната, Прокопия и множества менее известных мучеников чередуются с анализом антихристианской пропаганды, особенно сочинений Иерокла, сопоставлявшего Христа с Аполлонием Тианским. Алляр тем самым показывает, что власть не ограничивается физическим принуждением; она стремится создать интеллектуальную альтернативу Евангелию, доказать превосходство языческой мудрости и лишить мучеников нравственного авторитета. Однако ее полемика оказывается зависимой от судебного насилия: там, где аргументы не убеждают, вступают в действие дыба, тюрьма и угроза смерти.

Вершиной четвертой главы становится рассказ об абитинских мучениках. Арестованные в Африке христиане обвинялись в участии в воскресном евхаристическом собрании вопреки императорскому запрету. Их исповедание «мы не можем жить без вечери Господней» имеет для Алляра не только эмоциональное, но и экклезиологическое значение. Христианство представлено здесь не как совокупность индивидуальных убеждений, которые можно сохранить в тайне, а как образ жизни, немыслимый без собрания братьев и сестер, чтения Писания, молитвы и Евхаристии. Эмерит, принимавший общину в своем доме, объясняет, что не мог не принять братьев, потому что Бог выше императоров. Власть может временно закрыть церковь, но не способна превратить христианскую веру в исключительно частное переживание. Именно поэтому гонители воспринимали литургическое собрание как угрозу: в нем существовало общество, признававшее иной абсолютный суверенитет и иное основание единства. Для современного читателя эти страницы особенно значимы тем, что не позволяют свести мученичество к героическому индивидуализму. Исповедники умирают не ради доказательства собственной силы, а ради сохранения церковного общения.

Пятая глава, самая обширная и тяжелая по материалу, посвящена четвертому эдикту 304 года, потребовавшему от всего населения принести жертвы. Теперь объектом преследования становился каждый христианин независимо от его церковного сана, пола, возраста или общественного положения. Алляр организует огромный материал географически, начиная с Македонии и Паннонии. Истории Агапии, Хионии и Ирины соединяют темы сохранения Писания, женского целомудрия и свободы совести. Мученичество епископа Иринея Сирмийского показывает драматизм конфликта между семейной привязанностью и верностью Христу: родители, жена и дети умоляют его сохранить жизнь, но он отвечает, что думает о вечности. В повествовании Алляра семейная любовь не обесценивается, однако перестает быть последней мерой добра. Человек не принадлежит без остатка ни государству, ни семье; его высшее отношение — отношение к Богу. Такая иерархия привязанностей может показаться суровой, но именно она объясняет устойчивость Церкви перед системой, рассчитывавшей, что страх боли и ответственность перед близкими неизбежно сломят сопротивление.

Материал о Киликии и Фракии строится преимущественно вокруг судебных допросов. Акты Тараха, Прова и Андроника передают почти физически ощутимое противостояние судьи и обвиняемого. Суд пытается убедить, запугать, унизить и истязать, тогда как мученик отказывается признать, что физическое страдание тождественно поражению. В истории епископа Филиппа, пресвитера Севера и диакона Гермеса особенно ясно формулируется христианское отношение к власти: императору следует повиноваться в справедливом, но его повеление теряет обязательность, когда требует отречения от Бога. Алляр не изображает мучеников политическими революционерами. Они не призывают к восстанию, не отрицают государственный порядок и зачастую выражают уважение к судье как человеку. Их неповиновение предельно конкретно и религиозно: они отказываются совершить культовый акт, который означал бы признание языческих богов и сакральной абсолютности империи. Благодаря этому различению автор раскрывает мученичество как форму ненасильственного сопротивления, основанного не на отрицании общественной власти, а на признании ее границ.

В Галатии, Каппадокии и Понте преследование принимает форму всеохватывающего давления. Жертвенное мясо вводится в торговлю, рынки контролируются, уклонение от обряда становится почти невозможным. История Феодота Анкирского расширяет понятие мученического служения. Он не только исповедует веру перед судом, но и до ареста снабжает христиан хлебом и вином для Евхаристии, укрывает преследуемых, помогает духовенству и погребает тела казненных. Тем самым свидетельство включает дела милосердия, хозяйственную заботу и сохранение литургической жизни. Рассказ о семи девах-мученицах и Иулитте, лишенной возможности защищать имущество в суде из-за христианского имени, показывает, как религиозное преследование разрушало гражданское равенство. Христианин объявлялся недостойным правовой защиты прежде, чем становился подсудимым за конкретное действие. Алляр чувствителен к этому юридическому механизму: гонение начинается не только с палача, но и с исключения человека из пространства права.

Разделы о Сирии, Палестине и Египте во многом опираются на Евсевия, иногда выступавшего очевидцем. Здесь повествование достигает предельной интенсивности: массовые казни, рудники, увечья, медленное сожжение, распятия и арены создают картину систематического террора. Однако наиболее содержательны не описания пыток сами по себе, а те эпизоды, где обнаруживается духовная антропология мученичества. В истории Феодоры, которую пытались принудить к проституции как к средству нравственного уничтожения, звучит принципиальное исповедание: «один Бог имеет власть над душою моею». Молодой христианин Дидим помогает ей бежать, поменявшись одеждой, и затем сам принимает смерть. Алляр видит здесь победу целомудрия и братской любви, но богословский смысл эпизода глубже: насильник способен причинить телу зло, однако не может сделать жертву виновной или отнять у нее принадлежность Богу. Это различение особенно важно для современного прочтения, поскольку традиционная агиографическая риторика иногда опасно сближала телесную неприкосновенность с духовной чистотой. Лучшие страницы Алляра, напротив, позволяют утверждать, что святость определяется верностью и благодатью, а не успехом человека в физическом предотвращении насилия.

Шестая глава переносит действие на Запад. В Риме поддержка гонения соединялась с интересами сенаторской аристократии, языческого жречества и городской толпы. Алляр использует катакомбные надписи, стихи Дамаса и топографию древних кладбищ, чтобы восстановить память о Кастуле, Тибуртии, Петре, Маркеллине, Сотериде и других мучениках. Здесь особенно заметна его мысль о борьбе за память. Власть стремилась не только умертвить христиан, но и уничтожить тела, смешать прах с землей, бросить останки в море, лишить общину места почитания. Христиане, напротив, разыскивали останки, погребали их, отмечали годовщины смерти и вписывали имена в литургическое время. Катакомба становится у Алляра альтернативным архивом, а почитание мучеников — формой сопротивления государственному забвению. Историк справедливо понимает, что церковная память формировалась не только в книгах: она сохранялась в могилах, богослужениях, процессиях и городской географии.

Итальянские, африканские и испанские эпизоды позволяют автору показать культурное разнообразие западного христианства. В актах Евпла Катанского важнейшую роль играет Евангелие, которое диакон носит при себе и открыто исповедует перед судом. В Африке особое место занимают женщины, среди которых наиболее известна Криспина. Ее процесс отличается сравнительной сдержанностью: судья неоднократно предлагает ей сохранить жизнь, но каждое предложение предполагает жертвоприношение и тем самым отречение. Испания представлена через поэзию Пруденция и местные предания о Викентии и Евлалии. Алляр показывает, как память о мучениках преобразовала пространство городов: места казней становятся святынями, мощи — центрами общинного единства, а ежегодные праздники — средствами передачи исторического сознания. В то же время здесь проявляется одна из особенностей его метода: литературная красота и устойчивость почитания порой служат для него косвенными аргументами исторической достоверности. Для церковного сознания это понятно, но строгое исследование требует яснее различать достоверность самого мученичества, раннее существование культа и подлинность каждой драматической подробности.

Седьмая глава охватывает период от отречения Диоклетиана и Максимиана Геркулия до восстания Максенция. Политическая реформа, призванная обеспечить устойчивое преемство, обнаруживает внутреннюю несостоятельность. Галерий вынуждает старших августов удалиться, продвигает собственных ставленников и исключает из наследования Константина и Максенция. Начинается борьба множества претендентов, а судьба христиан все больше зависит от постоянно меняющихся границ власти. На Востоке гонение продолжается, причем местные правители нередко превосходят требования закона. Алляр рассказывает о сожжении целого фригийского города, население которого считалось христианским, о добровольно являвшихся на суд исповедниках и о массовых укрытиях в горах. Его отношение к добровольному мученичеству двойственно: он восхищается мужеством, но признает, что истинная доблесть не обязана искать опасности и демонстрировать себя. Церковный долг состоит не в жажде смерти, а в отказе от отречения тогда, когда избежать выбора уже невозможно.

Появление Константина вводит в повествование нового героя, однако Алляр старается подготовить его роль исторически. Уезжая из Никомидии к отцу, Константин видит провинции, опустошенные преследованием, и сравнивает их с областями Констанция Хлора, где христиане почти не подвергались насилию. Это становится для него практическим уроком: религиозная жестокость не укрепляет государство, а обезлюживает города, разрушает хозяйство и превращает подданных во внутренних врагов. После смерти Констанция в Британии Константин получает власть и подтверждает терпимое отношение к Церкви. Алляр не утверждает, что в этот момент он уже обладает полнотой христианской веры. Речь идет о постепенном пути, на котором наследственное уважение к единому Богу, политический опыт и личные религиозные искания позднее соединятся с христианским исповеданием. Такая постепенность является сильной стороной книги: обращение Константина не сводится к одномоментному чуду и не лишается психологической и политической предыстории.

Восьмая глава посвящена хаосу 306–310 годов. Север гибнет, поход Галерия на Италию заканчивается неудачей, Максимиан пытается вернуть власть, затем вступает в союз с Константином и предает его, а в Карнунте возникает новая попытка восстановить тетрархию посредством возвышения Ликиния. Диоклетиан отказывается вернуться к власти, предпочитая сады Салоны. Среди этого непрерывного движения императоров положение Церкви остается различным: Максенций по политическим причинам проявляет терпимость в Риме, тогда как Галерий и Максимин Дая продолжают гонение на Востоке. Алляр подробно рассказывает о Сарене, Евфимии, Агапии, Памфиле и других исповедниках, а также о христианах, отправленных в рудники. Особенно выразителен образ ослепленного чтеца Иоанна, хранящего Писание в памяти и читающего его заключенным. В эпоху, когда книги уничтожались, человеческая память становилась живой рукописью. Этот эпизод выражает одну из центральных идей произведения: государство может конфисковать материальный кодекс, но слово, принятое Церковью и ставшее частью ее молитвы, невозможно полностью изъять.

Алляр не скрывает и внутренних кризисов. В Риме после ослабления преследования разгораются споры о принятии отпавших. Одни требуют строгого покаяния, другие склонны к быстрому восстановлению общения, а вмешательство Максенция приводит к изгнанию пап Маркелла и Евсевия. Гонение заканчивается не мгновенным гармоническим торжеством, а тяжелой пастырской проблемой: как соединить святость Церкви с милостью к тем, кто не выдержал испытания? Автор сочувствует дисциплине, но не поддерживает безусловный ригоризм. Для него Церковь должна сохранять память о мучениках, не превращая их подвиг в основание для окончательного отвержения падших. Эта тема подготавливает последующее изложение донатистского раскола и показывает, что внешняя победа над гонителями не устраняет необходимости внутреннего исцеления.

Девятая глава начинается болезнью Галерия и изданным им в 311 году эдиктом о веротерпимости. Автор, следуя Лактанцию, описывает страдания императора как соответствующее его жестокости воздаяние. Галерий вынужден признать неудачу прежней политики: христианам разрешается существовать, восстанавливать собрания и молиться за императора и государство. Алляр видит в документе не покаяние, а капитуляцию. Власть еще говорит с Церковью покровительственно, словно дарует ей само право на бытие, но уже вынуждена просить тех, кого уничтожала, ходатайствовать перед Богом о благополучии империи. Богословская ирония очевидна: государство объявляло христиан врагами общественного порядка, а теперь признает их молитву общественно полезной. Эта перемена становится первым официальным подтверждением того, что гонение потерпело поражение.

Однако смерть Галерия не приносит немедленного мира. Максимин Дая задерживает исполнение указа, организует языческую жреческую иерархию, поощряет городские прошения против христиан и распространяет антихристианские фальсификации, включая подложные акты Пилата и рассказы женщин, будто бы пострадавших от христиан. Здесь Алляр показывает удивительно современный механизм преследования: физическому насилию предшествует производство общественного согласия посредством пропаганды. Государство стремится представить репрессию ответом на народную волю, а христиан — нравственно опасной группой. Ответ Церкви оказывается не только апологетическим. Во время голода и эпидемии христиане кормят нуждающихся, ухаживают за больными и погребают умерших независимо от их веры. Именно это служение, по мысли Алляра, наносит языческой пропаганде решающий удар. Истинность христианства подтверждается не преимуществом в риторическом состязании, а деятельной любовью, сохраняющей достоинство человека там, где общество оставляет его умирать.

Десятая глава соединяет два события, которые автор считает поворотными: победу Константина у Мильвийского моста и принятие Миланского постановления. Максенций, хотя и вернул часть церковного имущества, изображен тираном, утратившим поддержку Италии. Константин идет на Рим, обращаясь к Богу своего отца и постепенно связывая веру в верховное Божество с Христом. Алляр пересказывает свидетельство Евсевия о явлении креста и словах, обещающих победу, а также сон, в котором Константину было велено использовать христианское знамение. При этом автор не требует считать все мотивы императора бескорыстными. Политический расчет, желание победы и религиозное убеждение могут сосуществовать. Такая психологическая смешанность, по его мнению, не опровергает искренности обращения, а соответствует обычному пути человека, в котором благодать действует через исторические обстоятельства, страх, надежду и постепенно проясняющееся сознание.

После победы Константин не приносит традиционной жертвы римским богам, связывает успех с Божией помощью, возвращает христианам права и оказывает поддержку епископам. Миланское постановление 313 года идет дальше указа Галерия. В нем провозглашается, что «свобода религии не должна быть стесняема», и разрешается каждому следовать избранному богопочитанию. Особое значение имеет безвозмездное возвращение церквам зданий и имущества с возможностью государственной компенсации тем, кто приобрел их в период конфискации. Алляр верно видит здесь признание Церкви не только собранием отдельных верующих, но и самостоятельным общественным телом, способным владеть имуществом и вступать в правовые отношения. Вместе с тем называть Миланское постановление религиозной свободой в современном смысле следует осторожно. Оно возникло внутри позднеримской сакральной политики, предполагало необходимость небесного покровительства империи и не отделяло религию от государственной пользы. Но в своем контексте это был радикальный отказ от принципа, по которому единство государства требует культового единообразия.

Победа Ликиния над Максимином открывает церкви Востока. В Никомидии эдикт читается там, где десять лет назад был выставлен приказ о разрушении христианских храмов. Эта композиционная симметрия важна для Алляра: место унижения становится местом восстановления, а власть, пытавшаяся стереть Церковь из городского пространства, теперь сама призывает ее вернуться. Максимин еще издает запоздалые постановления о терпимости, но вскоре умирает. Автор вновь интерпретирует гибель гонителя провиденциально, сопоставляя его страдания с причиненным им злом. Такая интерпретация соответствует богословию Лактанция и общей нравственной архитектуре книги, однако именно здесь особенно заметна опасность превращения Промысла в механическую систему исторического возмездия. Христианское учение не позволяет однозначно выводить личную вину из характера болезни или политической катастрофы. Поэтому эти страницы следует читать как выражение раннехристианской апологетической памяти, а не как универсальную модель богословия страдания.

Последняя, одиннадцатая глава разрушает возможную иллюзию, будто Миланский эдикт мгновенно завершил все проблемы. Церкви восстанавливаются, строятся базилики, богослужение возвращается в общественное пространство, но общины несут глубокие раны. Анкирский собор разрабатывает различную продолжительность покаяния для тех, кто принес жертву добровольно, под угрозой, после пыток или лишь формально исполнил приказ. Алляр с одобрением показывает пастырскую точность этих решений. Церковь не уравнивает все падения, принимает во внимание меру свободы, намерение и последующее раскаяние. Покаяние понимается не как юридическая месть, а как путь восстановления поврежденного общения. Одновременно в Африке возникает донатистский раскол, связанный с обвинениями епископов в выдаче Писаний. Память о гонении становится источником не только святости, но и разделения: подвиг мучеников может быть использован для создания сообщества «чистых», отказывающегося признавать действенность служения тех, кого считают предателями.

Ликиний постепенно отступает от согласованной в Милане политики. Он удаляет христиан от двора и государственной службы, препятствует епископским соборам, ограничивает собрания мужчин и женщин, запрещает богослужение в закрытых зданиях и вновь допускает казни. Алляр хорошо показывает, что свобода может быть уничтожена не только открытой отменой закона, но и последовательностью административных ограничений, каждое из которых прикрывается заботой о нравственности, безопасности или общественном здоровье. Гонение Ликиния уже не достигает размаха 303 года, однако возвращает прежнюю политическую логику: религиозное различие объявляется препятствием для государственной лояльности. Истории Сорока мучеников Севастийских, Гордия и других исповедников завершают мартирологическую часть книги, а война Константина и Ликиния получает религиозную символику столкновения христианского знамени с языческими культами.

После победы Константина автор достигает заявленной темы «торжества Церкви». Это торжество состоит не только в военном поражении ее противников. Церковь пережила уничтожение зданий, конфискацию имущества, сожжение книг, лишение прав, тюрьмы и массовые казни; сохранила епископат, литургию, Писание, память мучеников и способность к милосердию; наконец, заставила государство признать пределы религиозного принуждения. В обращении Константина после победы звучит принцип: «Иное дело добровольно подъять подвиг за бессмертную веру, и иное дело принуждать к ней силою и мучениями». Алляр считает эту мысль основанием новой политики и подчеркивает, что император, открыто предпочитая христианство, не требует насильственного обращения язычников. «Пусть каждый следует убеждению, какое предпочитает душа его», — говорится в приводимом автором документе. Для самого Алляра это не равнодушие к истине, а различение истины и насилия: человек может считать одну веру истинной, не получая права пыткой навязывать ее другому.

Сильнейшей стороной труда является способность соединить политическую макроисторию с конкретностью человеческой судьбы. Алляр не ограничивается перечислением эдиктов, но показывает, как один и тот же закон воздействовал на епископа, воина, девушку, государственного чиновника, раба, мать семейства, чтеца и владельца дома, где совершалась Евхаристия. Его мученики не образуют безликой массы. Одни отвечают спокойно, другие резко; одни бегут, другие остаются; некоторые ищут смерти, большинство принимает ее лишь тогда, когда отказ от Христа становится единственным условием спасения жизни. Судьи также представлены неодинаково: среди них есть садисты, карьеристы, убежденные язычники и люди, пытающиеся уговорить обвиняемого исполнить обряд формально. Благодаря этой множественности книга избегает полного превращения истории в абстрактную схему, хотя общая схема борьбы Церкви и языческого государства остается очень сильной.

Не менее значимо внимание Алляра к церковной природе мученичества. Исповедники у него связаны с общиной, Евхаристией, Писанием, епископским служением и памятью умерших. Поэтому их стойкость нельзя объяснить только индивидуальным темпераментом. Она вырастает из продолжительной духовной формации: чтения библейских текстов, участия в таинствах, поста, молитвы, взаимной помощи и ожидания воскресения. Автор показывает, что именно повседневная церковная жизнь подготовила людей к чрезвычайному испытанию. В этом состоит важный пастырский вывод книги: мученичество не возникает внезапно как вспышка природного героизма; оно является предельным выражением верности, уже воспитанной в обычных практиках христианской жизни. Одновременно повествование о падших напоминает, что принадлежность к видимой Церкви сама по себе не отменяет человеческой слабости и не делает стойкость автоматической.

Большим достоинством является и источниковая широта. Литературные свидетельства Евсевия и Лактанция сопоставляются с официальными протоколами, юридическими формулами, актами соборов, эпиграфикой и археологией катакомб. Особенно ценны африканские документы, позволяющие услышать не позднюю риторическую переработку, а язык административного делопроизводства: вопросы чиновников, описи конфискованных предметов, имена клириков, даты и формулы приговоров. Алляр умеет замечать богословское значение таких сухих подробностей. Перечень сосудов, книг, одежды и обуви открывает социальную реальность общины, заботившейся о богослужении и бедных. Мученические акты дают ему возможность восстановить не только факт смерти, но и конфликт двух антропологий: государственной, согласно которой тело, статус и жизнь принадлежат империи, и христианской, согласно которой власть над совестью принадлежит Богу.

Высокой оценки заслуживает также изображение христианской благотворительности в период эпидемии и голода. Именно здесь тезис о торжестве Церкви получает наиболее убедительное нравственное содержание. Христиане побеждают не тем, что их враги заболевают или проигрывают сражения, а тем, что продолжают служить людям, которые вчера требовали их изгнания. Их забота о больных и погребение оставленных умерших становятся общественной апологией Евангелия. Алляр справедливо показывает: государственная пропаганда может объявить общину человеконенавистнической, но ежедневное милосердие разрушает ложь на уровне опыта. Для пастырского богословия это одна из важнейших мыслей книги. Свидетельство Церкви определяется не только тем, как она умирает во время гонения, но и тем, как она служит во время общего бедствия.

Вместе с тем труд имеет существенные ограничения. Первое связано с провиденциализмом, который нередко приобретает слишком прямолинейную форму. Болезни, семейные несчастья и насильственные смерти гонителей почти неизменно истолковываются как специально подобранные наказания. Диоклетиан поражается в гордости и привязанностях, Галерий — в теле, Максимин — в политическом честолюбии. Такая композиция придает повествованию нравственную завершенность, но рискует подменить исповедание Божьего суда человеческой уверенностью в расшифровке каждого бедствия. Она мало учитывает библейскую книгу Иова, слова Христа о погибших при падении Силоамской башни и общий христианский запрет судить о личной вине по внешнему страданию. Историк может говорить о саморазрушительной природе тирании, но должен осторожнее утверждать непосредственное соответствие между конкретной болезнью и конкретным грехом.

Вторая слабость состоит в чрезмерно жестком противопоставлении единого языческого государства и единой христианской Церкви. В качестве литературной формулы это противопоставление эффективно, но исторически обе стороны были неоднородны. Язычество включало множество культов, философских школ, местных традиций и различных представлений об отношении религии к власти. Среди язычников находились чиновники, помогавшие христианам, судьи, не желавшие казней, соседи, укрывавшие преследуемых, и интеллектуалы, не поддерживавшие насилия. Христианская среда также была разделена: существовали споры о военной службе, бегстве, добровольном мученичестве, принятии падших, действительности рукоположений и границах церковного общения. Алляр упоминает эти различия, но его итоговая схема иногда поглощает их, превращая многосоставное общество в двух участников почти космического поединка.

Третья проблема связана с источниковой критикой. Автор осознает различие между современными актами и поздними житиями, однако не всегда последовательно сохраняет заявленную осторожность. Яркость рассказа, древность местного почитания или соответствие эпизода нравственному образу мученичества временами становятся достаточным основанием для принятия подробностей, которые требуют более строгой проверки. Особенно это касается драматических речей, точного воспроизведения продолжительных диалогов, чудесных обстоятельств и численности погибших. Историческое ядро многих преданий вполне достоверно, но между признанием факта мученичества и уверенностью в каждом элементе поздней повествовательной формы существует значительная дистанция. Современному исследователю полезно читать Алляра вместе с новейшими критическими изданиями актов, археологическими каталогами и исследованиями позднеримского права.

Некоторые полемические сопоставления также выдают эпоху автора. Порфирий сравнивается с новоевропейскими критиками христианства, а древние возражения иногда рассматриваются почти как предварение Вольтера, Штрауса, Ренана или тюбингенской школы. Такие параллели помогают читателю XIX века, но могут затушевать собственный интеллектуальный мир поздней античности. Порфирий спорил с христианством внутри особой неоплатонической космологии, римского понимания традиции и древней экзегетической культуры; его нельзя полностью понять как раннюю версию современного рационалиста. Подобным образом понятия веротерпимости и свободы совести у Константина следует интерпретировать в рамках имперской религиозности, а не переносить на них без оговорок категории современного светского государства.

Наиболее серьезной богословской проблемой является константиновская направленность повествования. Алляр понимает торжество Церкви прежде всего как переход от преследования к покровительству христианского императора. Он отмечает постепенность обращения Константина, его политические мотивы и сохранение свободы языческого культа, но в целом образ государя остается почти безусловно положительным. Недостаточно подробно рассматриваются опасности нового союза: зависимость церковных решений от императорского арбитража, возможность административного вмешательства в богословские споры, использование государственной силы против раскольников и последующее превращение христианской символики в средство легитимации войны. Донатистский кризис уже показывает, что государственная помощь Церкви может быстро стать государственным принуждением внутри самой христианской среды. Поэтому «торжество» следует понимать не как окончательное разрешение отношений Церкви и власти, а как начало нового, не менее сложного этапа.

Книга принесет наибольшую пользу нескольким кругам читателей. Пастыри найдут в ней материал для осмысления верности, страха, падения, покаяния, церковной дисциплины и заботы о преследуемых. Студенты богословия увидят, как догматические убеждения проявляются в судебной и повседневной реальности: учение о едином Боге ограничивает культ императора, вера в воскресение меняет отношение к смерти, экклезиология выражается в невозможности жить без Евхаристии, а богословие Писания — в отказе выдать священные книги. Миряне получат развернутую историческую рамку для житий, которые вне политического контекста могут казаться рядом изолированных подвигов. Исследователям церковной истории труд полезен как памятник конфессиональной историографии и богатая путеводная карта по источникам, хотя не должен заменять современную специализированную литературу. Особенно осторожно следует обращаться с хронологией, статистикой мучеников и поздними житийными деталями.

В конечном счете ценность труда Алляра определяется не безошибочностью каждой реконструкции, а целостностью поставленного вопроса. Почему империя, способная разрушать здания, сжигать книги, лишать гражданских прав и уничтожать тела, не смогла уничтожить Церковь? Ответ автора состоит в том, что государство неверно определило природу своего противника. Церковь не зависела исключительно от храмов, потому что могла собираться в домах и темницах; не зависела исключительно от рукописей, потому что Писание жило в памяти и богослужении; не зависела исключительно от общественного признания, потому что ее достоинство основывалось на призвании Божием; не зависела даже от физического выживания отдельных членов, потому что смерть понималась в свете воскресения. Однако ее победа не была презрением к миру. Во время голода она кормила, во время эпидемии ухаживала, после казней погребала, после падения открывала путь покаяния. Именно в соединении непреклонной верности и деятельной любви книга обнаруживает подлинное торжество христианской Церкви. Военная победа Константина и юридическое признание лишь сделали видимым то, что уже совершилось в общинах: насилие оказалось способно отнять жизнь, но не смогло заставить Церковь признать государство господином совести, отказаться от Евхаристии, уничтожить память о мучениках или перестать видеть в каждом человеке ближнего.