Амальрик - Норманны и Киевская Русь

Книга Андрея Амальрика «Норманны и Киевская Русь» представляет собой необычный и многослойный памятник исторической мысли: это одновременно исследование происхождения древнерусской государственности, документ интеллектуального сопротивления идеологизированной науке и свидетельство трагически прерванной научной биографии. Перед нами не богословский трактат в строгом смысле слова, а историко-источниковедческая работа, однако ее проблематика непосредственно соприкасается с церковной историей и богословским осмыслением прошлого. От того, как реконструируется становление Киевской Руси, зависит понимание культурной среды, в которой совершилось Крещение Руси, возникла древнерусская церковность и сформировалось представление о христианском призвании восточнославянского мира. Издание 2018 года объединяет рукопись Амальрика, написанную преимущественно в 1960 году и снабженную авторским предисловием в 1968 году, вступительный рассказ О. Л. Губарева об обнаружении текста, подробный современный комментарий и приложения. Поэтому рецензировать следует не только первоначальное исследование, но и весь издательский комплекс, в котором молодой автор вступает в своеобразный посмертный диалог с исторической наукой начала XXI века.

История возникновения труда придает ему исключительную историографическую значимость. Амальрик поступил на исторический факультет Московского государственного университета в 1960 году и начал работу, первоначально задуманную как сравнительно узкое исследование. Однако обращение к источникам заставило его поставить под сомнение господствовавшую в советской историографии концепцию образования Древней Руси, прежде всего официальную трактовку славяно-скандинавских отношений. В условиях, когда антинорманизм фактически обладал статусом государственной доктрины, несогласие с ним воспринималось не как допустимая научная позиция, а как политически подозрительное отклонение. За отказ переделать работу Амальрик был исключен из университета. Попытка переправить рукопись датскому слависту Адольфу Стендеру-Петерсену через датское посольство привела к вмешательству КГБ: рукопись была передана советским властям и подвергнута проверке. В дальнейшем она не была опубликована, а научная карьера ее автора так и не состоялась. Лишь спустя десятилетия О. Л. Губарев обнаружил сканированную копию единственного машинописного экземпляра в библиотеке Виргинского университета, расшифровал плохо читаемый текст и подготовил его к печати. Помещенная в книге фотография одной из машинописных страниц наглядно показывает, насколько сложной была эта издательская работа: выцветшие строки, рукописные греческие и латинские слова и неровная машинопись превращают сам материальный облик рукописи в свидетельство ее долгого пребывания вне нормального научного обращения.

В авторском предисловии Амальрик откровенно признает как масштаб своего замысла, так и его незавершенность. Он не пытается представить рукопись окончательным решением норманнской проблемы, но рассматривает ее как постановку целого комплекса вопросов о протоистории Восточной Европы. Его исходное убеждение состоит в том, что советская схема образования Руси опиралась не столько на последовательную критику источников, сколько на обязательное отрицание так называемых буржуазных взглядов. Поэтому пересмотр одного положения неизбежно влек за собой пересмотр всей цепи связанных с ним утверждений. Амальрик сознательно ограничивается политической историей и преимущественно письменными источниками, признавая, что без археологии полноценное решение вопроса невозможно. Уже здесь обнаруживается важнейшая черта его мышления: он начинает почти с классического норманизма, но постепенно приходит к более широкой многофакторной модели, согласно которой Киевская Русь сложилась вследствие взаимодействия скандинавского, византийского, хазарского, западноболгарского и иных воздействий на восточное славянство. Его афористическое замечание «Каждый народ в начале своей истории учится у других» выражает не презрение к славянам, а принципиальный отказ превращать национальную историю в повествование о самодостаточном и изолированном развитии. Для богословского читателя эта установка особенно важна: историческая открытость чужому опыту не унижает народ, поскольку восприятие, преобразование и творческое усвоение внешних влияний составляют нормальный путь культурного созревания.

Основным методом Амальрика становится комплексная критика письменных свидетельств. Он сопоставляет «Повесть временных лет», гипотетические древнейшие летописные своды в реконструкции А. А. Шахматова, договоры Руси с Византией, сочинения Константина Багрянородного, западноевропейские хроники, арабо-персидские сообщения, скандинавские саги, ономастику и этимологию. Автор постоянно спрашивает не только о том, что сообщает источник, но и о том, когда, кем, на основании каких материалов и с какой степенью осведомленности он был составлен. Вместе с тем именно эта методологическая установка порождает главное внутреннее противоречие книги: чрезвычайно строгий при разоблачении недоказанных утверждений своих оппонентов, Амальрик порой становится значительно менее осторожным, когда реконструирует утраченные тексты и неизвестные события в соответствии с шахматовской схемой летописания. В результате работа колеблется между образцовой источниковедческой критикой и смелой исторической гипотезой, между разрушением идеологических конструкций и созданием собственной, весьма выразительной, но далеко не всегда доказуемой картины.

Первая часть исследования посвящена происхождению имени «Русь» и доказательствам скандинавского происхождения первоначальной руси. Рассуждение начинается с появления норманнов на европейской исторической сцене. Амальрик помещает восточноевропейские события в широкий контекст эпохи викингов, когда скандинавские военные и торговые группы действовали не только на побережьях Западной Европы, но и вдоль речных магистралей Восточно-Европейской равнины. Норманны в его интерпретации не являются носителями готовой государственной системы, которую они якобы механически передали славянам. В Скандинавии IX века подобной законченной системы еще не существовало, да и государственность вообще невозможно перенести на другую почву как готовый предмет. Значение норманнов состояло прежде всего в организации движения по торговым путям, в создании дружинных центров, в установлении контроля над данью и в соединении разрозненных территорий с международными рынками. Их роль была катализирующей, но не исчерпывающей: славянское общество обладало собственными процессами социального развития, которые лишь соприкоснулись с деятельностью скандинавских дружин.

Первым доказательным полем становится язык, который Амальрик называет «самым беспристрастным историческим свидетелем». Если византийское церковное влияние оставило в русском языке греческую религиозную терминологию, то скандинавское воздействие, рассуждает автор, должно было отразиться в военной, морской, торговой и административной лексике. Он приводит слова «тиун», «вира», «гридь», «витязь», «стяг», «якорь», «шляг» и ряд других, связывая их со скандинавскими соответствиями. Автор оговаривает, что перечень не претендует ни на полноту, ни на безусловную достоверность, и не делает из лексических заимствований вывода о массовой скандинавской колонизации. Напротив, сравнительно ограниченное языковое влияние должно, по его мнению, свидетельствовать о деятельности отдельных дружин и торговых объединений, а не о длительном сосуществовании двух многочисленных народов. Этот раздел хорошо показывает как силу, так и историческую ограниченность труда. Сам принцип обращения к языку плодотворен, однако значительная часть конкретных этимологий впоследствии оспаривалась, а некоторые сопоставления сегодня требуют гораздо более осторожного обращения. Тем не менее Амальрик правильно понимает, что вопрос нельзя решать одним летописным известием: доказательство должно складываться из взаимно проверяющих друг друга данных.

Разбирая «Повесть временных лет», автор прежде всего определяет пределы ее исторической памяти. Он скептически относится к точности древнейшей хронологии, поскольку летописцы XI–XII веков не обладали современными событиям IX века анналами. По его реконструкции, первый киевский историк располагал смутными и противоречивыми народными преданиями, позднейшие сводчики соотнесли их с византийской хронологией, а составитель «Повести временных лет» окончательно разместил материал по годам. Особую ценность Амальрик приписывает договорам Руси с греками, поскольку их переводы могли восходить к документам, современным заключению соглашений. Он также обращает внимание на скандинавскую эпическую традицию, которая могла проникнуть в русское летописание через варяжскую среду. Итог сформулирован предельно ясно: «народные предания, греческие хронографы и скандинавские саги — вот тот материал, из которого летописец скомбинировал первые страницы русской истории». Следовательно, летопись нельзя ни принимать буквально, ни отвергать как произвольную выдумку: ее необходимо разлагать на разновременные пласты, устанавливая возможное происхождение каждого сообщения.

В вопросе об этнониме Амальрик одновременно принимает и существенно модифицирует летописное свидетельство. Он соглашается, что имя «Русь» связано со скандинавской средой, но отвергает представление о существовании особого скандинавского племени, носившего такое название. По его мнению, первоначальная русь была не этнической общностью, а профессиональной военной группой — дружиной. Финское Ruotsi, которым обозначались шведы или скандинавские мореходы, было воспринято славяно-финской средой и применено к действовавшим на восточных путях дружинам. Автор формулирует это так: «Русь-Ruotsi — имя, присвоенное славяно-финской средой скандинавской дружине». Особую роль в его построении играет гипотеза В. А. Брима, связывавшая термин с древнескандинавской дружинной лексикой. Амальрик сопоставляет выражение «пояша по собе всю русь» с сообщением о взятой князьями многочисленной дружине и заключает, что в раннем словоупотреблении «русь» могла означать именно вооруженный коллектив. В дальнейшем этот социально-профессиональный термин прошел сложную эволюцию: сначала обозначал скандинавскую дружину, затем господствующую военно-политическую группу Киева, потом территорию, государство и, наконец, восточнославянский народ. Эта динамическая модель принадлежит к наиболее содержательным достижениям книги: она позволяет отказаться от ложного выбора между «русью как неизменным скандинавским племенем» и «русью как исконным славянским народом».

Свидетельство Константина Багрянородного служит Амальрику важной проверкой этой гипотезы. В трактате византийского императора русы совершают полюдье среди славян, собирают дань и отправляют товары в Константинополь. Такое противопоставление русов и подвластных славян автор понимает как различение военно-торговой верхушки и основной массы населения. Скандинавские формы названий днепровских порогов подтверждают присутствие людей, говоривших на северогерманском языке и участвовавших в организации пути к Византии. Еще выразительнее имена послов в договорах: в договоре Олега они преимущественно или исключительно скандинавские, тогда как в более позднем договоре Игоря появляются славянские имена, что может отражать постепенную славянизацию правящей группы. Анализируя «Русскую правду», Амальрик вновь ищет следы социального значения слова «русин» и предполагает, что оно могло обозначать члена княжеской дружины или привилегированного слоя. Наконец, сообщения Лиутпранда Кремонского и восточных авторов, сближающих русов с норманнами, дополняют совокупность доказательств. Амальрик не утверждает, что все население Руси было скандинавским; он доказывает значительно более ограниченный тезис: первоначальное политическое ядро руси имело преимущественно скандинавский и дружинный характер.

Вторая часть книги представляет собой развернутую полемику с советским антинорманизмом и так называемой полянской гипотезой. Особенно подробно разбирается статья С. В. Юшкова, которую Амальрик рассматривает почти построчно. Он обнаруживает неверные ссылки, неточные цитаты, смешение понятий, ошибочное понимание иностранных источников и логические подмены. Показательно, что критика направлена не просто против конкретного вывода, но против самого способа научной работы, при котором желательная идеологическая истина заранее определяет допустимые свидетельства. Историк, исходящий из убеждения, что скандинавы не могли участвовать в становлении Руси, вынужден либо переопределять слово «норманны», либо отрицать ясные сообщения источников, либо приписывать позднейшие значения ранним терминам. Амальрик показывает, как термин Nordmanni искусственно превращается в неопределенное обозначение всех северных народов, хотя в соответствующем западноевропейском контексте речь идет именно о скандинавах. Полемика написана остро, временами язвительно, но ее научный смысл шире норманнского вопроса: автор вскрывает механизм, посредством которого идеологическое единомыслие разрушает навыки проверки, сомнения и аргументированного возражения.

Разбор полянской гипотезы продолжает ту же линию. Ее сторонники утверждали, что «Русь» являлась исконным именем полян или Киевской земли и лишь позднее была ошибочно связана с варягами. Амальрик показывает, что фраза летописи «поляне, яже ныне зовомая Русь» не обязательно означает древнее тождество полян и руси. Она может отражать положение времени летописца, когда поляне уже входили в состав народа, называвшегося русью. Позднее употребление слова «Русь» в значении Киевской области также не доказывает, что это было первоначальное местное название: политические имена способны менять объем и переходить от господствующей группы к центру ее власти, а затем к государству и населению. Критике подвергаются построения М. Н. Тихомирова, в которых, по мнению Амальрика, поздние территориальные значения превращаются в доказательство раннего этнического происхождения. Сильной стороной этого раздела является внимание к семантической изменчивости. Слабость же состоит в том, что собственная дружинная этимология автора порой получает статус почти установленного факта, хотя ее конкретный языковой механизм остается гипотетическим.

Третья часть посвящена раннему «Русскому каганату». Отправной точкой служат известия о русских нападениях на византийские владения, сообщение Бертинских анналов под 839 годом о послах народа Rhos, чей правитель именовался каганом, а сами они были признаны свеонами, а также восточные описания «острова русов». Амальрик предполагает существование в первой половине IX века скандинавского военно-торгового объединения где-то в северной или северо-восточной части Восточной Европы. Титул кагана мог быть хазарским переводом скандинавского konung и отражать дипломатический язык региона, а не развитую государственную систему, подобную Хазарскому каганату. Автор обсуждает две возможные локализации: район Ильменя, Ладоги и верхневолжских путей либо более восточную область, связанную с бассейнами Камы и Волги. Ни одну из них он не считает окончательно доказанной. Каганат предстает не устойчивой территориальной державой, а подвижным центром торговли, грабежа и дружинной организации.

С середины IX века, согласно Амальрику, оперативный центр норманнской деятельности перемещается к югу. Киев, занимавший ключевое положение на днепровском пути, становится более удобной базой для торговли с Византией и военных походов. Нападение руси на Константинополь в 860 году знаменует появление новой силы у границ империи. Византийская политика по отношению к ней сочетала дипломатическое умиротворение, торговое регулирование и христианскую миссию. Амальрик допускает реальность первого крещения части русов после похода и рассматривает его как попытку Константинополя включить опасную дружинную верхушку в систему имперских отношений. Здесь особенно отчетливо проявляется ограниченность его политико-исторического метода. Христианизация понимается почти исключительно как инструмент внешней политики, тогда как собственно религиозные мотивы, содержание проповеди, внутренняя трансформация обращенных и формирование общины остаются за пределами рассмотрения. Такая редукция объяснима предметом работы, но для церковного историка она требует существенного дополнения: миссия может быть элементом дипломатии, однако ее духовный смысл не исчерпывается дипломатической функцией.

Четвертая часть, посвященная критике «Повести временных лет» и сказания о призвании варягов, является наиболее смелой и одновременно наиболее уязвимой. Следуя Шахматову, Амальрик реконструирует различия между Древнейшим, Начальным и последующими сводами. Он считает, что известная последовательность Рюрик — Олег — Игорь была создана летописцами из разнородных преданий и искусственно согласована с византийской хронологией. Возраст Игоря, продолжительность правлений, двойственность положения Олега как князя и воеводы и повторяющаяся композиция рассказов заставляют автора подозревать позднейшее соединение первоначально независимых сюжетов. При этом само сказание о призвании варягов он не отвергает как чистую выдумку. В его основе могла лежать скандинавская семейно-дружинная сага о прибытии конунга с домом и верными людьми; в славянской среде повествование было переосмыслено как добровольное приглашение для прекращения усобиц и установления порядка.

Наиболее известна предложенная Амальриком интерпретация имен Синеус и Трувор как ошибочного прочтения выражений, обозначавших собственный дом и верную дружину Рюрика. Эта догадка остроумна, но лингвистически ненадежна и относится скорее к истории норманнской дискуссии, чем к устойчивым результатам исследования. Еще радикальнее пересмотр хронологии: Амальрик переносит деятельность Рюрика в 920-е годы, разделяет киевские княжения Аскольда и Дира, предполагает, что Олег убил Аскольда, а Игорь позднее убил Дира, и допускает, что народная память объединила два сходных захвата Киева в один рассказ. Поход Олега на Константинополь и договор 911 года он признает историческими, но связывает последующую судьбу Олега с восточными походами русов. Игорь, по его реконструкции, приходит с севера значительно позднее, нападает на Византию в 941 году и лишь затем овладевает Киевом. Второй поход 944 года автор склонен считать летописной конструкцией, призванной компенсировать позор прежнего поражения, тогда как договор мог быть заключен непосредственно после неудачной войны.

Эти построения чрезвычайно интересны как интеллектуальный эксперимент: Амальрик последовательно спрашивает, какая историческая картина получится, если принять реконструированные Шахматовым летописные пласты за отражение последовательных стадий традиции. Однако именно здесь редакторский комментарий Губарева особенно убедительно указывает на методологическую проблему. Реконструкция утраченного свода является иллюстрацией текстологической гипотезы, а не реально сохранившимся источником. Если относиться к восстановленному тексту так, словно он действительно лежит перед исследователем, вероятностное предположение незаметно превращается в основание для нового предположения, а затем — для целой цепи событий. Логика внутри такой системы может быть безупречной, но истинность вывода зависит от истинности исходной реконструкции. Поэтому последовательность Аскольд — Олег — Дир — Игорь, поздняя датировка Рюрика и перенос отдельных эпизодов остаются эффектными, но слабо проверяемыми гипотезами. Здесь особенно заметна литературная сила Амальрика: он умеет превращать текстологическую проблему в живое историческое повествование. Но та же сила создает опасность, что яркость рассказа будет воспринята как дополнительное доказательство его достоверности.

В пятой части центром повествования становится княгиня Ольга. По мысли Амальрика, именно при ней норманнская династия окончательно входит в русскую историческую среду. Олег и Игорь еще остаются предводителями подвижных дружин, поверхностно соприкасающихся со славянским обществом, тогда как Ольга начинает превращать княжескую власть из чужеродного военно-торгового образования в устойчивую общественную функцию. Автор принимает историческую основу борьбы с древлянами, хотя легендарные формы мести связывает с влиянием скандинавской поэзии. Затем он реконструирует поход Ольги на север и присоединение Новгорода к Киеву, полагая, что летописец позднее придал военной акции мирный административный характер. Именно это объединение Днепровско-Волховского пути объявляется завершением основного этапа образования Киевской Руси. Государство еще представляло собой узкую полосу городских и торговых центров вдоль речной магистрали, а не сплошную территорию, но Киев получил контроль над ее северным и южным узлами.

Административные меры Ольги Амальрик понимает как переход от неупорядоченного полюдья к системе погостов, уроков и фиксированного сбора дани. Местные князья постепенно превращаются в подчиненных киевской власти бояр, а дружинное княжество начинает приобретать институциональную устойчивость. Поездка Ольги в Константинополь и принятие христианства продолжают ту же программу: новая правительница заявляет о международном положении Руси, устанавливает культурную связь с империей и стремится включить свое княжество в византийский дипломатический мир. Ольга оказывается в книге посредницей между эпохой викингов и эпохой государства, между языческой дружиной и христианской монархией. Напротив, Святослав представлен как возвращение к старому дружинному типу: вождь-воин ищет добычу и новые земли, пренебрегая внутренним устройством Киева и отвергая христианство. Владимир завершает переход, начатый Ольгой, но одновременно его эпоха становится началом будущего распада, поскольку династические разделы и княжеские вотчины уже содержат зародыш политического дробления.

Для богословского прочтения образ Ольги особенно значителен, хотя сам Амальрик не раскрывает его духовной глубины. Он видит в ее крещении прежде всего акт государственной мудрости и культурной ориентации, тогда как церковная традиция воспринимает равноапостольную княгиню как личность, свободно ответившую на христианское благовестие и приготовившую последующее обращение народа. Эти интерпретации не обязательно противоречат друг другу, но принадлежат разным уровням объяснения. Историк исследует дипломатические интересы, социальные институты и политические последствия; богослов спрашивает также о вере, свидетельстве, личном обращении и действии Промысла. Недостаток книги состоит не в том, что она избирает первый уровень, а в том, что временами политическое объяснение звучит как исчерпывающее. Особенно спорно позднейшее авторское определение христианства Киевской Руси как «заимствованной религии». В христианской перспективе Евангелие неизбежно приходит к каждому народу извне, поскольку ни одна культура не порождает его из собственных ресурсов; однако внешнее происхождение проповеди не делает воспринятую веру чужой или вторичной. Крещение предполагает не пассивное заимствование, а творческое воцерковление языка, памяти, искусства и общественной жизни.

Шестая часть направлена против концепции Б. А. Рыбакова, относившего возникновение восточнославянского государства к VI веку и связывавшего его с «эпохой Кия». Амальрик справедливо спрашивает, каким образом государство VI–VII веков связано с Русью IX века и почему между ними остается трехсотлетний разрыв, не заполненный последовательным развитием институтов. Он подвергает критике обращение Рыбакова с летописными списками, смешение реконструированных и реальных текстов, неточные ссылки и бездоказательное объявление отдельных сообщений поздними вставками. Особенно выразительна его мысль, что летопись нельзя покорить смелой атакой: реконструкция требует длительной, терпеливой и точной работы. В полемике с Рыбаковым Амальрик обнаруживает научную добросовестность, которой он требует и от себя: интересная гипотеза еще не становится доказанной только потому, что отвечает национальному самолюбию или восполняет пробелы красивой картиной древнего могущества.

После критики ранней государственности автор предлагает собственный очерк истории славян до появления норманнов. Он различает медленное проникновение славянского населения в лесную зону и более стремительную колонизацию южных черноземных областей, постоянно прерываемую вторжениями кочевых народов. Антов он предположительно связывает с вятичами, полянам приписывает происхождение от более культурного южного населения, отступившего на север под давлением мадьяр и печенегов, а название древлян трактует почти как широкое обозначение старого лесного населения. Столкновение нескольких миграционных волн, по его мысли, образовало этническую и культурную среду будущей Руси. Однако сам Амальрик предупреждает, что здесь предлагает лишь самые общие гипотезы. Это признание необходимо воспринимать буквально. Этимологическое сближение антов, венетов и вятичей, реконструкция движения полян и широкое понимание древлян остаются значительно менее надежными, чем его анализ договоров или полемика с официальным антинорманизмом. В этом разделе недостаток археологического материала становится особенно ощутимым: миграции и этнические трансформации выводятся преимущественно из названий, поздних летописных характеристик и географических соображений.

Заключение возвращает читателя к многофакторной концепции. Киевская эпоха понимается как переход от протоистории к новому общественному устройству, сформировавшемуся на пересечении северных, южных, западных и восточных влияний. Норманнское воздействие было особенно заметно в военной организации, греческое — в религиозной области, хазарское — в политической терминологии и связях с Востоком, болгарское — в книжной и идеологической традиции. Амальрик отвергает представление о славянах, развивавшихся из самих себя, «как цыпленок в скорлупе», но в конце проявляет методологическую скромность: совокупность данных образует убедительную картину, однако ни один отдельный элемент не является абсолютно бесспорным. Исторические факты он уподобляет кубикам, которые можно поворачивать разными сторонами и складывать в различные изображения. Опасность начинается тогда, когда из фрагментарных свидетельств возводится идеологическая «вавилонская башня», не допускающая проверки и возражения. Последняя формула труда — «Только признанием многообразия факторов, делающих историю, мы приблизимся к ответу» — выражает его наиболее зрелый и непреходящий вывод.

В то же время историческая оценка самой Киевской Руси у Амальрика неоднозначна. Он восхищается ею как яркой эпохой, надолго осветившей последующую русскую историю, но одновременно видит в ней преимущественно переходную среду, подготовившую княжескую вотчину и в конечном счете Московское государство. Его образ Киевской Руси «с ее недолговечностью, расплывчатой территорией, фиктивной централизацией, заимствованной религией, иноземной династией» как «лишь питательной плазмы» для будущей государственности принадлежит к наиболее выразительным и наиболее спорным местам книги. В нем сохраняется телеология старой российской историографии, рассматривавшей Киев прежде всего как предварительную стадию на пути к Москве. Такой взгляд недооценивает самостоятельное значение киевской политической культуры, права, книжности, церковной организации, монашества, богослужебной традиции и международных связей. Христианская Русь не просто снабдила будущую Москву идеями и символами; она создала долговечное церковно-культурное пространство, наследие которого развивалось в разных восточнославянских землях и не может быть сведено к одной линии государственно-политической преемственности.

Комментарий О. Л. Губарева существенно повышает научную ценность издания. Он не ограничивается апологией автора, а сопоставляет его выводы с исследованиями археологов, лингвистов и текстологов, появившимися после 1960 года. Губарев высоко оценивает тезис о дружинном и профессиональном значении раннего слова «русь», обоснованность скандинавского происхождения первоначального политического ядра и критику советских антинорманистов. Одновременно он показывает, что безусловное следование Шахматову привело Амальрика к странным выводам о хронологии и последовательности правлений. Особенно важно замечание о недопустимости обращения с реконструированными Древнейшим и Начальным сводами как с реально существующими документами. Губарев фактически предлагает читать книгу в двух регистрах: как исследование, многие частные наблюдения которого выдержали проверку временем, и как эксперимент, обнаруживший слабые места той текстологической схемы, на которую опирался автор. Так возникает редкий издательский эффект: комментарий не подавляет первоначальный текст, но помогает различать в нем доказательство, вероятность и свободную реконструкцию.

К сильнейшим сторонам работы следует прежде всего отнести интеллектуальную независимость. Молодой исследователь не просто выступил против официальной позиции, но показал, что научный вопрос не может решаться голосованием, патриотической целесообразностью или ссылкой на политически одобренный авторитет. Его критика направлена против асимметрии доказательств, при которой скандинавская гипотеза обязана объяснить каждую деталь, тогда как славянская объявляется истинной по определению. Вторым достоинством является источниковедческая широта. Амальрик рассматривает русскую летопись в одном поле с византийскими, западными, восточными и скандинавскими свидетельствами, стремясь избежать замкнутого толкования одного национального текста. Третьим достоинством становится динамическое понимание имени «Русь»: социальный, политический, территориальный и этнический смыслы не смешиваются, а выстраиваются как последовательные стадии развития. Наконец, чрезвычайно ценен отказ от примитивной формулы «норманны создали государство славянам». Для Амальрика Русь возникает из взаимодействия торговых путей, дружинной организации, славянского общества, международной торговли, византийской дипломатии, хазарского соседства и постепенного слияния пришлой верхушки с местным населением.

Литературные качества труда также заслуживают высокой оценки. Амальрик пишет энергично, ясно и образно, избегая безличной тяжеловесности, нередко свойственной историографическим исследованиям. Его метафоры — речные пути как тонкие артерии, норманнские княжества как островки среди моря родовых общин, Киевская Русь как вспышка, исторические факты как детские кубики — делают сложный спор доступным без чрезмерного упрощения. Полемические разделы обладают почти судебной композицией: предъявляется тезис оппонента, проверяются ссылки, сопоставляются цитаты, вскрываются противоречия и выносится аргументированный вердикт. При этом за резкостью чувствуется не только темперамент, но и нравственное отвращение к ситуации, когда ученый сознательно рассчитывает на невозможность публичного возражения. Для истории советской гуманитарной науки книга поэтому важна не меньше, чем для истории Руси: она показывает, каким образом административное давление превращает научную дискуссию в ритуальное подтверждение заранее установленной истины.

Конструктивная критика должна, однако, начинаться с главной методологической слабости: различие между источником и реконструкцией соблюдается не всегда. Амальрик способен скептически разобрать летописную дату, но затем предложить новую дату, основанную на нескольких взаимозависимых предположениях. Он справедливо предупреждает против буквального чтения летописи, однако иногда слишком уверенно восстанавливает то, что, по его мнению, находилось в утраченных сводах. Особенно уязвимы перенесение Рюрика в первую половину X века, разделение рассказа об убийстве Аскольда и Дира, гипотеза о последовательных захватах Киева Олегом и Игорем, связь Олега с восточным походом и реконструкция похода Ольги на Новгород. Каждая из этих версий возможна как исследовательский вопрос, но их соединение в единую хронологическую таблицу создает впечатление большей определенности, чем позволяют источники. Научная смелость здесь приближается к исторической романистике, хотя автор никогда полностью не скрывает гипотетического характера своих построений.

Второй недостаток связан с неравномерностью доказательной базы. Наиболее убедителен Амальрик там, где работает с договорами, именами, параллельными свидетельствами и явными ошибками оппонентов. Значительно слабее он там, где пытается реконструировать большие этнические перемещения или древние общественные структуры на основании созвучий и географических рассуждений. Предложенный список скандинавских заимствований неоднороден; профессиональная этимология слова «русь» остается спорной; сближение антов, вятичей и венетов требует доказательств иного порядка. Сам автор признает недостаточное привлечение археологии, но для заявленного пересмотра образования государства это ограничение принципиально. Материальная культура, типология поселений, погребения, клады, торговые центры и изменения хозяйственной сети могли бы не только подтвердить, но и существенно скорректировать картину подвижных дружин, узких речных коридоров и почти не затронутой ими славянской массы.

Третья слабость заключается в чрезмерной сосредоточенности на политической истории. Государство у Амальрика возникает прежде всего как организация дружины, дани и внешней торговли. Значение земледельческой колонизации, ремесла, родовых и территориальных общин, правовых обычаев, брачных связей, локальных культов и постепенной христианизации общества раскрыто недостаточно. В результате между верхушкой и населением порой возникает слишком резкая граница: норманнские дружины будто скользят по речным путям поверх почти неподвижного славянского мира, а затем при Ольге внезапно начинают превращаться в орган общества. Вероятно, действительный процесс был более взаимопроникающим, регионально различным и длительным. Точно так же христианство появляется главным образом как элемент византийской стратегии и государственного строительства, тогда как роль миссионеров, переводной книжности, местных христианских групп, болгарского наследия и внутреннего религиозного выбора почти не рассматривается.

Для богословского клуба именно этот пробел может стать источником наиболее плодотворной дискуссии. Книга учит отличать богословское исповедание от национального мифа. Христианская истина не нуждается в доказательстве этнической самодостаточности народа, принявшего веру. Напротив, библейская история постоянно показывает, что народы и личности входят в Божий замысел через встречи, переселения, заимствования, переводы и разрушение привычной замкнутости. Поэтому скандинавское происхождение части дружинной элиты, византийское происхождение церковной организации и болгарское посредничество в передаче славянской книжности не уменьшают достоинства Руси. Однако богословское прочтение должно сопротивляться и обратному редукционизму, когда Крещение объясняется только дипломатией, а Церковь — только государственным институтом. Исторические обстоятельства отвечают на вопрос, через какие человеческие посредства совершалось событие; они не исчерпывают вопроса о его духовном содержании и плодах.

Наибольшую пользу книга принесет специалистам по истории Древней Руси, историографии и древнерусскому летописанию, поскольку позволяет наблюдать работу исследовательской мысли на границе между текстологией и реконструкцией политического процесса. Студентам исторических и богословских факультетов она полезна как школа критического чтения: на ее материале можно учиться различать сообщение источника, редакторскую обработку, авторское предположение и идеологическую интерпретацию. Историкам Церкви особенно интересны разделы о ранней христианизации русов, поездке Ольги в Константинополь, византийской дипломатии и месте греческого влияния в становлении Руси, хотя эти сюжеты необходимо дополнять специальной церковно-исторической литературой. Пастырям и образованным мирянам труд поможет увидеть, насколько опасно превращать национальное прошлое в сакральную легенду, не допускающую сложности и внешних влияний. При этом книга едва ли подходит для первого знакомства с эпохой: плотность историографической полемики, обилие источников и радикальность некоторых реконструкций требуют предварительного знания летописного повествования и основных участников норманнского спора.

Итоговая оценка труда должна быть высокой, но не некритической. «Норманны и Киевская Русь» важны не потому, что Амальрик окончательно решил вопрос о происхождении Руси или предложил безошибочную хронологию IX–X веков. Напротив, многие его конкретные реконструкции останутся спорными, а некоторые следует признать недостаточно обоснованными. Значение книги состоит в другом: она возвращает исторической проблеме право быть проблемой. Амальрик отказался принимать национально привлекательное утверждение вместо доказательства, показал зависимость советского антинорманизма от идеологического запрета, предложил продуктивную модель постепенного превращения дружинного имени в название государства и народа и увидел образование Руси как результат сложного межкультурного взаимодействия. Его судьба придает этой научной позиции нравственную цену: независимость мысли стоила ему университетского образования и профессиональной карьеры. Издание Губарева не только восстанавливает забытый текст, но и показывает, какого историка потеряла отечественная медиевистика. Для богословского читателя книга становится также напоминанием о том, что истина не нуждается в национальной изоляции, а честное исследование прошлого требует смирения перед неполнотой источников, уважения к чужому наследию и готовности отказаться от той «вавилонской башни», которая возводится ради торжества идеологии, но рушится при первом серьезном испытании фактами.