Амбелен - Иисус, или Смертельная тайна тамплиеров

Книга Робера Амбелена «Иисус, или Смертельная тайна тамплиеров» принадлежит к тому типу религиозно-исторической литературы, который возникает на границе радикальной библейской критики, политической реконструкции раннего христианства и эзотерической историософии. Написанная в конце 1960-х годов, она несет на себе отчетливый отпечаток эпохи, когда традиционные церковные нарративы подвергались масштабной демифологизации, а открытия рукописей Мертвого моря, текстов Наг-Хаммади, новых археологических памятников Палестины и ранее малоизвестных апокрифов порождали надежду на полное переосмысление происхождения христианства. Однако Амбелен идет значительно дальше умеренной историко-критической экзегезы. Он не ограничивается вопросом о том, какие евангельские эпизоды могут восходить к исторической памяти, а какие представляют собой позднейшее богословское оформление. Его замысел состоит в создании всеобъемлющей альтернативной биографии Иисуса, в которой почти каждый элемент церковного исповедания получает политическое, династическое, психологическое или магико-ритуальное объяснение. Сам автор относит свой подход к «натуралистическому» направлению, противопоставляя его как сверхъестественной вере церквей, так и мифологической школе, отрицающей существование Иисуса. Следовательно, центральный тезис книги заключается не в том, что Иисус является вымышленным персонажем, а, напротив, в том, что за позднейшим догматическим Христом скрывается вполне реальный человек, но человек совершенно иного рода: потомок мятежной династии, наследник Иуды Галилеянина, претендент на престол Израиля, руководитель антиримского движения, использовавший религиозную символику, магические приемы и мессианские ожидания своего народа.

Основная проблема, которую пытается решить Амбелен, формулируется как проблема разрыва между историческим Иисусом и Христом церковной веры. В предисловии она соединяется с другой, гораздо более смелой гипотезой: истинная биография Иисуса якобы была известна катарам, затем некоторым посвященным тамплиерам, а позднее сознательно уничтожалась церковной и государственной властью. Отсюда и название книги. «Смертельная тайна» состоит в том, что Иисус, по мнению автора, не был воплотившимся Богом, не родился от Девы, не воскрес телесно и не вознесся на небо, но был еврейским национально-религиозным вождем, казненным Римом за мятеж, разбой и притязание на царскую власть. Тамплиеры же будто бы знали эту истину и потому в тайных церемониях отвергали божественность Распятого. Амбелен прямо говорит, что его собственная заслуга заключается не в изобретении гипотезы о происхождении Иисуса от Иуды Галилеянина, а в обнаружении того, что он считает доказательством их родства: «Его единственная заслуга состоит в том, что он открыл доказательство идентичности Иисуса “из Назарета” с реальным сыном Иуды Галилеянина. Это доказательство — очень простое, оно представляет собой самый банальный силлогизм». Метод этого «силлогизма» строится на сопоставлении разночтений канонических Евангелий, сообщений Иосифа Флавия, позднеантичных церковных авторов, апокрифов, талмудических преданий, этимологии имен и географических названий, а также на аргументах от умолчания: если определенный документ отсутствует или историк не упоминает событие, Амбелен часто объясняет это сознательным уничтожением компрометирующего свидетельства.

Предисловие задает не только исследовательскую, но и литературную тональность книги. История тамплиеров изображается как последняя стадия многовековой борьбы институциональной церкви с тайным знанием об Иисусе. Автор начинает с признаний братьев Храма, которых обвиняли в том, что при посвящении они называли Иисуса лжепророком, и предполагает существование внутри ордена эзотерического руководства, получившего тайну от катаров, каббалистов или восточных ученых. Уничтожение катаров, процесс тамплиеров, конфискация их имущества и костры инквизиции складываются у него в единую историю подавления истины. Уже здесь обнаруживается характерная особенность всего труда: документальные сведения, реальные противоречия источников и яркие исторические детали незаметно переходят в область предположений, которые излагаются почти с той же уверенностью, что и засвидетельствованные факты. Между признаниями, добытыми под пытками, катарской христологией, тамплиерскими обрядами и реконструируемой биографией Иисуса не устанавливается непрерывная документальная связь; вместо нее предлагается логика тайной преемственности. Тем не менее это введение важно для понимания авторской интенции. Амбелен пишет не просто критическое исследование Евангелий, а обвинительный акт против победившей церковной версии истории, стремясь показать, что догматический Христос возник вследствие многовековой редакторской, политической и репрессивной деятельности.

Первая глава, «Документы по делу», формирует источниковедческий фундамент дальнейшей реконструкции. Амбелен перечисляет основные кодексы Нового Завета, папирусные фрагменты, сирийские и коптские рукописи, а затем рукописи апокрифов. Главный вывод автора состоит в том, что полные материальные свидетельства евангельского текста относятся к значительно более позднему времени, чем описываемые события, а потому между историческим Иисусом и дошедшими до нас рукописями лежат столетия редакторской работы. Особое место занимает анализ Апокалипсиса. Амбелен считает его сложным составным текстом иудейского происхождения, основа которого была создана до разрушения Иерусалима и даже до начала служения Иоанна Крестителя. Адресатом откровения он объявляет не апостола Иоанна на Патмосе, а самого Крестителя, получившего из Египта политико-религиозное послание Иисуса. Апокалипсис превращается в манифест антиримского сопротивления, а Иисус предстает еще не христианским Богом, но мессианским вождем, обещающим вскоре вернуться в Палестину. Показательна и фигура Антипы, названного в Апокалипсисе верным свидетелем: его ранняя смерть, по мнению Амбелена, не укладывается в церковную хронологию и потому свидетельствует о более древнем, дохристианском в привычном смысле, политическом движении. Уже здесь проявляется как сила, так и слабость авторского метода: он справедливо обращает внимание на сложность формирования канона, но затем использует саму позднюю датировку рукописей как основание для почти неограниченной реконструкции первоначального содержания.

Во второй главе, «Псевдоблаговещение», Амбелен подвергает критике рассказы о чудесном зачатии. Он сопоставляет возвещение Гавриила с дальнейшим поведением Марии и братьев Иисуса, которые, согласно Евангелиям, не понимают его деятельности и даже считают его потерявшим рассудок. Если Мария действительно получила недвусмысленное откровение о божественном достоинстве сына, рассуждает автор, ее последующее недоверие становится психологически необъяснимым. Далее рассматриваются две родословные — Матфея и Луки. Различие имен, количества поколений и линий происхождения от Давида истолковывается не как результат различных богословских традиций, а как свидетельство сознательного сокрытия настоящего отца Иисуса. Иосиф оказывается фиктивной фигурой, необходимой для придания Иисусу легального происхождения, тогда как архангельское имя Гавриил, означающее в авторском истолковании «герой Бога», превращается в символическую маску Иуды Галилеянина, героя восстания против переписи. Третья глава продолжает демонтаж рассказов детства, сопоставляя датировку рождения при Ироде Великом у Матфея с переписью Квириния у Луки. Возникающий хронологический разрыв Амбелен считает неустранимым. Он анализирует также дату 25 декабря, рассказ о волхвах, звезде и избиении младенцев, указывая на молчание Иосифа Флавия и на спорность использования ветхозаветных пророчеств. Итог сформулирован предельно жестко: «История пишется на основе документов, а не легенд». При принятии одной евангельской хронологии Иисус оказывается значительно старше традиционных тридцати трех лет; при принятии другой рушится связь с Иродом и вифлеемским избиением. Для Амбелена эти расхождения опровергают не только историческую точность рассказов детства, но и связанные с ними догматы воплощения и девственного рождения.

Четвертая и пятая главы посвящены телесной семье Иисуса. В главе «Братья Иисуса» автор собирает евангельские упоминания Иакова, Иосии, Иуды, Симона и сестер Иисуса, настаивая на буквальном значении слова «братья». Он отвергает истолкование их как двоюродных родственников или членов религиозного братства, поскольку тексты противопоставляют братьев ученикам и связывают их непосредственно с Марией. Указание Луки на Иисуса как «первенца» также понимается как свидетельство последующих детей. Тем самым Амбелен отрицает приснодевство Марии и одновременно использует семейное окружение для своей династической схемы. В пятой главе центральной становится фигура Фомы-Дидима. Поскольку и арамейское «таома», и греческое «дидим» означают близнеца, формула «Фома, называемый Дидимом» прочитывается как намеренно затемненное выражение «близнец, называемый близнецом». Апокрифические «Деяния Фомы» и другие тексты, в которых Иисус является в образе Фомы либо Фома оказывается подобным Иисусу, служат основой гипотезы о реальном брате-близнеце. Именно он, по мысли автора, позднее мог сыграть роль воскресшего Иисуса. Продажа Фомы купцу, его отправление на Восток и странные детали апокрифических повествований интерпретируются как операция по удалению опасного свидетеля после кратковременного использования в инсценировке явлений. Здесь впервые полностью проявляется детективная композиция книги: текстовые повторения и символические имена превращаются в следы тщательно организованного политико-религиозного подлога.

Шестая глава, самая принципиальная для всей конструкции, называется «Ключи к загадке». Ключом оказывается Симон Петр. Амбелен сопоставляет Симона Петра, Симона Зелота, Симона Кананита, Симона Искариота и Симона, брата Иисуса, постепенно сводя их к одной личности. Прозвание «бар-Иона» он понимает не как «сын Ионы», а как характеристику человека вне закона; имя Кифа связывает со скалой и средой каменотесов; Кананита и Зелота рассматривает как равнозначные обозначения религиозного фанатика. Петр становится родным братом Иисуса и сыном Иуды Галилеянина, а Иуда Искариот — сыном самого Петра и, следовательно, племянником Иисуса. Одновременно автор отрицает первенство Петра в первоначальной общине, обращая внимание на то, что в Деяниях и посланиях он отчитывается перед другими апостолами и не обладает безусловной властью. Предание о его римском епископстве и мученичестве объявляется поздним, тогда как казненный в Иерусалиме в 47 году Симон, сын Иуды Галилеянина, отождествляется с апостолом Петром. Из этого выстраивается решающий родословный силлогизм: если Симон Петр является братом Иисуса и одновременно сыном Иуды Галилеянина, то Иисус также является сыном Иуды. Глава завершается программным утверждением: «В реальности настоящим отцом Иисуса был Иуда из Гамалы». Для автора это не одна из возможных гипотез, а ключ, перестраивающий все евангельское повествование.

Седьмая глава переносит читателя в Гамалу, укрепленный город на восточном берегу Генисаретского озера. Опираясь на Иосифа Флавия, Амбелен описывает неприступное «орлиное гнездо», его военную историю, гибель жителей и связь с Иудой Галилеянином. Учение так называемой четвертой философии — признание одного Бога единственным царем, презрение к смерти и отказ подчиняться человеческой власти — сопоставляется с отдельными речениями Иисуса. Гамала объявляется настоящей родиной его семьи, местом Нагорной проповеди и горой, где после казни должны были собраться посвященные. Неопределенность евангельской фразы о встрече «в Галилее, на горе» объясняется тем, что участникам не требовалось называть известное родовое убежище. Восьмая глава, «Подменный трюк: Назарет», развивает географическую аргументацию. Отсутствие Назарета в ряде древних источников Амбелен истолковывает как доказательство того, что первоначально речь шла не о городе, а о прозвании, связанном с назореями или назиреями. Сцена, в которой жители хотят сбросить Иисуса с горы, плохо согласуется с ландшафтом позднейшего Назарета, но, по мнению автора, точно соответствует отвесным склонам Гамалы. Таким образом, выражение «Иисус Назарянин» понимается как редакторская подмена «Иисуса из Гамалы» или Иисуса из города «чистых». Рассказ о перенесении дома Святого семейства ангелами в Лоретто используется сатирически, чтобы показать, как легендарная география способна порождать святыни, паломничества и экономически выгодные культы.

В девятой главе Амбелен возвращается к Иосифу и Святому семейству. Противоречия в генеалогиях, исчезновение Иосифа из повествования, поздние апокрифические рассказы о его возрасте и первом браке рассматриваются как признаки искусственности образа. Если принять апокрифическую традицию о глубокой старости Иосифа, то он должен был зачать детей в возрасте, который автор считает биологически и социально невероятным. Иосиф становится литературным прикрытием Иуды Галилеянина, а многочисленные Марии у креста — следствием позднейшего дробления образов и имен. Амбелен пытается отождествлять или сближать Марию, Марию Магдалину, мать Иакова и Иосии, мать сыновей Зеведеевых и Саломею, что позволяет ему окончательно отвергнуть традиционную модель Святого семейства. Десятая глава посвящена «годам безвестности». Вместо мирного пребывания в Назарете или продолжительного египетского ученичества автор помещает сюда политическую и военную деятельность Иисуса. Он реконструирует нападения на Храм, столкновения с властями и постепенное превращение окружения Иисуса в вооруженный отряд. Приказ купить меч, готовность учеников применить оружие и масштабы римской операции в Гефсимании толкуются буквально. Иисус предстает не странствующим учителем, случайно оказавшимся жертвой религиозного конфликта, а командиром подпольного движения, чьи «скрытые годы» были скрыты именно потому, что они имели повстанческий характер.

Одиннадцатая глава сравнительно невелика и посвящена пребыванию двенадцатилетнего Иисуса среди учителей. Амбелен снимает с эпизода чудесный ореол и истолковывает его как обычную проверку знаний перед вступлением мальчика в религиозное совершеннолетие, то есть как древнюю форму бар-мицвы. Иисус не наставляет старцев, а отвечает на вопросы и демонстрирует способность исполнять Закон. Такое прочтение само по себе относится к наиболее правдоподобным наблюдениям книги: оно возвращает рассказ в иудейскую образовательную и литургическую среду. Однако автор сразу использует его и полемически: спокойствие родителей вновь должно показать, что они не считали сына сверхъестественным существом. Двенадцатая глава исследует отношения Иисуса с Иоанном Крестителем. Различия между Евангелиями относительно знакомства двух родственников, признания Иисуса Мессией и последующих сомнений Иоанна превращаются в свидетельство редакторской несогласованности. Креститель предстает самостоятельным лидером, подготовившим движение и передавшим его Иисусу, но не обязательно безусловно признавшим его превосходство. Казнь Иоанна объясняется политической предосторожностью Ирода Антипы, опасавшегося усиления зелотов. Рассказ о танце Саломеи автор отвергает как психологически, возрастно и придворно неправдоподобный: взрослая царственная женщина не могла танцевать перед двором как профессиональная исполнительница и получить обещание половины царства. Следовательно, обезглавливание Крестителя было государственным убийством, а не следствием женской прихоти.

Тринадцатая глава рассматривает магию в жизни Иисуса. Амбелен допускает его пребывание в Египте, но считает более вероятным обучение у иудейских каббалистов Александрии, а не у египетских жрецов. Исцеления, изгнания демонов, преображение, видения Моисея и Илии и необычные исчезновения истолковываются в категориях гипноза, медиумизма, некромантии, теургии и знания тайных имен. Автору важно доказать, что магические практики не были позднейшей оболочкой вокруг нравственного проповедника, а составляли существенную часть деятельности самого Иисуса. Даже слова на кресте он стремится прочитать не как начало псалма, а как обращение к Илии или заклинание. В четырнадцатой главе политическая идентичность Иисуса формулируется открыто: он является «царем Иудейским» в буквальном династическом смысле. Высказывание «Царство Мое не от мира сего» объявляется поздней вставкой или реакцией уже побежденного претендента, понявшего, что земной проект потерпел крах. Враждебность Ирода, торжественный вход в Иерусалим, именование Сыном Давидовым и надпись на кресте образуют единый комплекс политических свидетельств. Амбелен привлекает апокрифические рассказы о намерении Тиберия сделать Иисуса правителем областей умершего Филиппа и предполагает, что отказ от компромиссного тетрархата подтолкнул его к радикализации мессианской программы.

Пятнадцатая глава, «Мессианистская десятина», описывает экономику повстанческого движения. Многотысячная группа сторонников, оторванных от обычной жизни, должна была получать продовольствие и средства, а потому реквизиции и поборы превращались в неизбежный способ существования. Евангельские мытари, денежный ящик Иуды, сбор средств женщинами, чудо с монетой во рту рыбы и очищение Храма переосмысливаются как следы финансовой системы подполья. Изгнание торговцев становится вооруженным захватом храмового пространства и касс, а слова о «вертепе разбойников» могут относиться, по мысли автора, не к торговцам, а к самой группе Иисуса. Рассказ о смерти Анании и Сапфиры в Деяниях трактуется как убийство за сокрытие части денег от общины; «Святой Дух» становится литературным прикрытием физического насилия, осуществленного людьми Симона Петра. В этой части книга достигает максимальной полемической остроты: нравственные и чудесные эпизоды систематически переводятся на язык рэкета, экспроприации и дисциплины вооруженной организации. Шестнадцатая глава объясняет поездку в Тир и Сидон как бегство от преследования. Нежелание быть узнанным и попытка укрыться в доме не соответствуют, по мнению автора, миссии открыто проповедующего Бога, но вполне естественны для разыскиваемого мятежника. В Финикии Иисус якобы знакомится с мистериями Адониса, а позднейшие христианские представления о смерти, трехдневном пребывании в земле, воскресении и вознесении получают новый религиозный образец. Евхаристия сопоставляется с митраизмом, крещение — с восточными очистительными обрядами, число 666 — с дальневосточной символикой. Амбелен тем самым превращает христианство в синкретический проект, вобравший иудейский мессианизм, эллинистические мистерии и магические системы Востока.

Семнадцатая глава разбирает хронологию последних суток. Автор показывает различие синоптической и иоанновской датировок Тайной вечери, перечисляет запреты на ночной уголовный процесс, вынесение смертного приговора в день заседания и суд накануне субботы или праздника. Ночной синедрион, работа Симона Киринеянина в праздничный день, передвижение учеников после пасхальной трапезы и перемещение Иисуса между Анной, Каиафой, Иродом и Пилатом представляются несовместимыми с иудейским правом и реальной городской жизнью. Амбелен полагает, что Иисуса после боя доставили прежде всего к политическим властям, а религиозный процесс был сконструирован позднее для перенесения ответственности с Рима на иудеев. Восемнадцатая глава формулирует предполагаемый обвинительный акт: притязание на царский титул, вооруженный мятеж, отказ от налоговой лояльности, организация отрядов, насильственные реквизиции, убийства и магия. Особенно значима здесь критика традиционной реабилитации Пилата и коллективного обвинения еврейского народа. По мысли Амбелена, римский прокуратор не был колеблющимся гуманистом; он казнил политического противника империи, тогда как синедрион мог содействовать операции из страха перед массовыми репрессиями. Иосиф Аримафейский посредством рискованной этимологии превращается в Иосифа Могильщика, служителя «ямы мертвых», а почетная гробница — в позднее преображение места погребения казненных.

Девятнадцатая глава предлагает одно из самых эзотерических толкований книги: последние слова Иисуса объявляются проклятием Иерусалиму. Прощение врагов понимается как оккультная стратегия накопления возмездия, а восклицание «Или, Или» — как искаженное заклинание. Амбелен привлекает магические имена из коптских апокрифов и связывает разрушение города с последним волевым актом умирающего мессианского вождя. Здесь особенно ясно, что авторская демифологизация не ведет к последовательному рационализму: отвергая церковное чудо, он одновременно признает реальность магического проклятия и его исторического действия. Двадцатая глава реконструирует казнь. Амбелен анализирует римские виды бичевания, устройство креста, происхождение имен распятых рядом с Иисусом и географию Иерусалима. Два «разбойника» становятся его вооруженными соратниками, а местом распятия предполагается район Масличной горы или Гефсимании, связанный с кладбищем и позорной ямой. Кульминацией служит численность отряда, пришедшего арестовать Иисуса: когорта ветеранов с храмовой стражей образует, по расчетам автора, почти восьмисотенную силу. «Кто поверит, что у подобной маленькой армии не было иной цели, кроме ареста безобидного фантазера, называющего себя “сыном Бога” и проповедующего только прощение обид и всеобщую любовь?» — спрашивает он. Раненый в бою центурион из апокрифа используется как последний след реального сражения, позднее превращенный в рассказ о чудесном исцелении слепого копьеносца.

Двадцать первая глава отвергает телесное воскресение. Три дня в гробнице объясняются иудейскими представлениями о пребывании души возле тела и символикой истории Ионы. Амбелен реконструирует перенос тела сторонниками Иисуса из временного захоронения в родовую область, возможно, в Самарию или Галилею. Землетрясение, стража и исчезновение тела получают естественные или инсценированные объяснения. Предания о почитании останков Иисуса в Севасте и позднейшие споры епископов о тленности его тела привлекаются как свидетельство того, что ранняя церковь якобы еще не знала догмата о физическом исчезновении тела. Найденные костницы с евангельскими именами ставят читателя перед тремя вариантами: они являются поздней подделкой, а значит, культ останков существовал; они подлинны, а значит, воскресения не было; либо один из погребенных Иисусов был близнецом. Это характерная для Амбелена замкнутая аргументация, при которой любой исход оказывается подтверждением основной гипотезы. Двадцать вторая глава объясняет явления воскресшего участием брата-близнеца. Различия в облике, сомнения учеников, материальность трапез и возможность прикосновения к телу свидетельствуют, по автору, не о прославленной плоти, а о человеке, выдававшем себя за погибшего. Маски, наркотические вещества, темнота помещений и заранее подготовленные маршруты должны были облегчить обман. Противоречия относительно места и времени вознесения — Вифания, Иерусалим, Галилея, один день, восемь дней или сорок дней — показывают постепенное развитие легенды. Особенно важна реакция учеников на галилейской горе: они поклоняются, но некоторые сомневаются, поскольку видят не вполне привычное лицо.

Двадцать третья глава переходит от истории к догматике и подвергает критике учение об искуплении. Амбелен цитирует парадоксальную формулу Виктора Гюго: «Искупление — это Бог Справедливый, заставляющий страдать Бога Невинного, чтобы умилостивить Бога Доброго». Заместительная жертва представляется автору нравственно и логически неприемлемой, поскольку противоречит ветхозаветному принципу личной ответственности, согласно которому дети не наказываются за отцов и каждый отвечает за собственный грех. Он утверждает, что исторический Иисус не шел добровольно на смерть ради грехов человечества, а потерпел поражение в борьбе с Римом; жертвенное истолкование его гибели возникло позднее, главным образом благодаря Павлу. Сопоставления с культами Митры и других спасительных божеств должны показать, что евхаристическая и искупительная христология сложилась в эллинистической среде. Амбелен также подчеркивает, что в Ветхом Завете Искупителем называется сам Господь, а не отдельный воплощенный Сын. Богословски это одна из наиболее содержательных глав, поскольку автор ставит реальный вопрос о соотношении правосудия, милости и заместительного страдания, хотя рассматривает почти исключительно юридическую карикатуру на учение об искуплении и практически не взаимодействует с библейскими категориями завета, представительства, жертвенной любви, победы над смертью и соединения человеческой природы с Богом.

Двадцать четвертая глава пересматривает образ Иуды Искариота. В системе Амбелена он является сыном Симона Петра и племянником Иисуса, членом той же зелотской семьи и человеком, знавшим подпольную среду изнутри. Его задача заключалась не в том, чтобы помочь иудеям узнать всем известного проповедника, а в том, чтобы провести римлян к тщательно скрывавшемуся предводителю и указать его во время ночной военной операции. Предательство становится отказом от бесконечной династической войны; возможно, Иуда хотел выйти из движения, поселиться с женой и жить мирно. Два несовместимых рассказа о его смерти — повешение у Матфея и падение с рассечением тела в Деяниях — Амбелен соединяет в версию ритуальной казни, совершенной сикариями. Он проводит широкие параллели с наказанием предателей в ремесленных корпорациях, масонских легендах и средневековых братствах, а проклятия псалмов считает отголоском мести Иисуса или его сторонников. Казнь распространяется и на семью Иуды, что должно объяснить детали о поле крови и утробе. Эта глава демонстрирует предельную свободу ассоциативного метода автора: евангельские тексты, ремесленные традиции, масонство и политическое насилие соединяются в единый сюжет без достаточной проверки промежуточных исторических звеньев.

Двадцать пятая глава рассматривает отношения Иисуса с женщинами. Амбелен исходит из того, что для иудея брак и рождение детей считались нормой, а потому молчание о семейном положении Иисуса требует объяснения. Он отвергает его ессейство, анализирует позднеантичные формы религиозного сожительства, агапы, присутствие женщин в апостольских миссиях и слова Павла о праве апостолов иметь спутницу-жену. Среди женщин окружения Иисуса особое место отводится Саломее, которую автор отличает от позднейшего театрального образа юной танцовщицы. Высокое происхождение, финансовые возможности и связи с домом Ирода позволяют представить ее покровительницей или интимной спутницей Иисуса. Мария Магдалина, Мария из Вифании, Иоанна, Сусанна и другие женщины рассматриваются как участницы материального обеспечения движения. Гипотезы главы чрезвычайно смелы и нередко противоречат друг другу, однако ее основная заслуга состоит в постановке вопроса, который традиционные биографии часто обходят: каким образом реальный иудейский мужчина I века относился к браку, сексуальности, женскому ученичеству и имущественной поддержке со стороны женщин. Итоговая формула автора хорошо выражает общий замысел: «Как “исторический” Иисус очень далек от “плотника Иисуса”, так и историческая Саломея очень далека от Саломеи театра и кино».

Последняя глава возвращает повествование к тамплиерам и тем самым замыкает композиционное кольцо. Амбелен подробно и художественно описывает последние часы Жака де Моле и Жоффруа де Шарне, их отказ от признаний, приговор и сожжение. Проклятие, обращенное к папе Клименту V и Филиппу Красивому, сопоставляется с предполагаемым проклятием Иисуса Иерусалиму. Последующие смерти папы и короля подаются как подтверждение магической силы последнего слова. Тайна Храма переживает физическое уничтожение ордена, переходя к братствам ремесленников и символически продолжаясь в незавершенных соборах, масонских традициях и легенде о призраке, спрашивающем, кто освободит Иерусалим. Ответ «Никто, ибо Храм разрушен» придает книге трагическое завершение. Однако связь финала с центральной биографической реконструкцией остается скорее литературной, чем доказательной. Амбелен не показывает конкретного документа, который бы содержал тамплиерскую версию Иисуса как сына Иуды Галилеянина, брата Симона Петра и руководителя зелотов. Тайна тамплиеров функционирует как рамочная метафора подавленного знания, а не как исторически прослеженная традиция.

Наибольшую пользу книга способна принести читателям, уже знакомым с основами библеистики и умеющим отличать постановку проблемы от ее доказанного решения. Студентам богословия она может показать, насколько уязвимой становится вера, когда евангельские рассказы читаются без учета их жанра, редакционной истории и различий богословских перспектив. Она заставляет внимательно сопоставлять Матфея, Марка, Луку и Иоанна, замечать несогласованности хронологии, родословий, повествований о детстве, суде, воскресении и вознесении. Историкам церкви будет интересна попытка соединить раннее христианство с катаризмом и тамплиерством, хотя именно эту связь необходимо проверять особенно строго. Пастырям книга полезна как пример тех вопросов, с которыми может столкнуться образованный и критически настроенный собеседник: о братьях Иисуса, политической природе распятия, роли Рима, поздних рукописях, происхождении догмата и отношении христианства к другим религиям. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, труд может помочь избавиться от наивного представления, будто вера требует отрицать сложность формирования библейских текстов. Но неподготовленный читатель рискует заменить некритическую церковную легенду столь же некритической контрлегендой Амбелена.

Сильной стороной труда является огромная энергия сравнительного чтения. Автор не позволяет отдельному евангельскому стиху существовать изолированно, а постоянно сопоставляет его с параллельными местами, исторической географией, правовыми обычаями, именами, апокрифами и свидетельствами древних писателей. Он справедливо напоминает, что распятие было римской казнью и что титул «Царь Иудейский» имел политическое содержание. Заслуживает внимания и его противодействие традиции, перекладывавшей основную ответственность за смерть Иисуса на еврейский народ и изображавшей Пилата почти доброжелательным наблюдателем. Амбелен убедительно показывает, что раннее движение Иисуса нельзя полностью вырывать из атмосферы оккупации, мессианских восстаний, налоговых конфликтов и ожидания восстановления Израиля. Он также верно чувствует, что апокрифы важны не как простая коллекция фантазий, а как свидетели разнообразия раннехристианской памяти. Наконец, книга обладает несомненной литературной силой: историческое расследование, судебная речь, богословская полемика и эзотерический роман соединяются в напряженное повествование, способное удерживать внимание на протяжении большого объема.

Главный недостаток состоит в том, что Амбелен слишком часто принимает возможность за вероятность, вероятность за установленный факт, а несколько соединенных предположений — за доказательство. Отсутствие ранней рукописи не доказывает позднего возникновения всего содержащегося в ней предания; молчание источника не обязательно означает уничтожение компрометирующего текста; противоречие двух рассказов не подтверждает автоматически третью реконструкцию. Автор постоянно предполагает деятельность безымянных фальсификаторов, церковную чистку архивов и намеренное сокрытие истины. Такая схема почти неуязвима для опровержения: наличие свидетельства можно истолковать как след тайны, отсутствие — как результат уничтожения, а несогласие древних авторов — как последствие неудачной редакции. Историческая гипотеза тем самым приобретает структуру теории заговора, в которой любое возражение подтверждает масштаб сокрытия.

Не менее проблематична этимологическая аргументация. Имена и прозвища дробятся на предполагаемые еврейские, арамейские, греческие или латинские элементы, после чего полученное значение используется для отождествления людей. Симон Петр, Симон Зелот, Симон Кананит и Симон Искариот сливаются в одного человека преимущественно благодаря сходству обозначений; Иосиф Аримафейский превращается в могильщика; Назарет — в Гамалу; Фома — в брата-близнеца; Иуда Искариот — в сына Петра. Но совпадение распространенного имени или символического прозвища само по себе не устанавливает личного тождества. Многие предлагаемые этимологии требуют строгого фонетического, морфологического и рукописного обоснования, которого в книге нет. Особенно показателен метод замены слов в источнике: когда евангельский текст говорит об «иудеях», автор иногда предлагает читать «римляне», потому что так реконструкция становится логичнее. Но историк не вправе исправлять источник исключительно ради согласования с собственной схемой.

С богословской точки зрения Амбелен нередко критикует упрощенные версии христианских догматов, а не их наиболее сильные формулировки. Воплощение сводится к биологическому чуду, искупление — к наказанию невиновного вместо виновных, воскресение — к оживлению трупа, а Троица — к арифметическому противоречию трех и одного. Почти отсутствует серьезное взаимодействие с патристическими различениями природы и лица, с христологией соединения Божественного и человеческого, с пониманием креста как самоотдачи Бога, победы над смертью и восстановления человеческой природы. Ветхий и Новый Заветы противопоставляются слишком резко, хотя образы представительства, жертвы, завета, страдающего праведника, пасхального избавления и эсхатологического воскресения имеют глубокие библейские корни. Автор справедливо замечает, что позднейшая догматическая формула не должна механически переноситься в сознание исторического Иисуса, но затем делает противоположную ошибку: полностью исключает возможность органического развития веры первых учеников из их опыта, Писания и пасхального свидетельства.

Особое внутреннее противоречие книги заключается в сочетании рационалистической критики чудес с доверием к магии. Амбелен отвергает ангельское благовещение, воскресение и вознесение как невозможные, но допускает коллективный гипноз, материализацию мыслеформ, действенность заклинаний, проклятие Иерусалима и исполнение предсмертного вызова Жака де Моле. Церковное сверхъестественное объявляется мифом, тогда как оккультное сверхъестественное нередко рассматривается почти как исторический механизм. Поэтому книга не столько демифологизирует христианский рассказ, сколько заменяет его альтернативной эзотерической мифологией. Исторический Иисус Амбелена оказывается одновременно зелотом, царским наследником, партизанским командиром, магом, каббалистом, организатором реквизиций, создателем синкретического культа и вдохновителем посмертной инсценировки. Такое накопление ролей делает образ драматичным, но снижает его историческую правдоподобность.

Наконец, заявленная тамплиерская тема доказана слабее, чем евангельская. Между предполагаемой биографией Иисуса I века и признаниями тамплиеров XIV века лежит огромный документальный разрыв. Катары, гностики, манихеи, каббалисты и братья Храма обладали различными учениями, которые нельзя объединить только на основании неприятия отдельных положений церковной ортодоксии. Признания, полученные под пытками, требуют предельной осторожности, а отрицание божественности Иисуса еще не означает знания о его происхождении от Иуды Галилеянина. Поэтому «смертельная тайна тамплиеров» остается эффектной литературной рамой. Автор показывает, какой могла бы быть тайна, способная потрясти средневековое христианство, но не доказывает, что именно эта тайна действительно хранилась орденом.

И все же книгу нельзя свести к курьезу или антирелигиозному памфлету. Ее ценность состоит в радикальности поставленного вопроса: что произойдет, если последовательно прочитать Евангелия как документы, возникшие внутри политически расколотого, религиозно напряженного и многоязычного мира, а не как прозрачные стенограммы небесного откровения? Амбелен заставляет увидеть, что образ Иисуса формировался в борьбе интерпретаций, что канонический текст имеет историю, что христианская догматика не возникла в готовом виде и что политическое измерение мессианства невозможно устранить. Но его собственный ответ оказывается зеркальным отражением отвергаемой им ортодоксии: вместо церковного Христа читателю предлагается столь же целостный и столь же заранее определенный образ зелотского царя-мага. Поэтому труд следует читать не как окончательное раскрытие тайны, а как масштабный опыт контристории, соединяющий реальные текстологические вопросы с крайне рискованными выводами. Для богословского клуба такая книга особенно полезна не потому, что дает надежную альтернативную биографию Иисуса, а потому, что вынуждает различать исторический факт, экзегетическую вероятность, богословское исповедание и литературную гипотезу. Ее сильнейший урок заключается в необходимости критики; ее собственная судьба показывает, что критика, не обращенная на саму себя, легко становится новой догмой.