Амвросий Медиоланский - Собрание творений

Среди отцов древней Церкви святитель Амвросий Медиоланский занимает место, которое трудно переоценить и которое при этом долго оставалось в тени для русскоязычного читателя. Римский аристократ и наместник провинции Эмилия-Лигурия, в 374 году избранный на Медиоланскую кафедру народным возгласом еще прежде принятия крещения, он за двадцать три года епископского служения стал живым средоточием церковной жизни Запада: непреклонным защитником никейской веры против омийского арианства, собеседником и обличителем императоров, крестителем блаженного Августина, родоначальником латинской церковной гимнографии, создателем первой систематической христианской этики на латинском языке и одним из тех, кто перенес на западную почву богатство александрийской и каппадокийской экзегезы. Между тем на русском языке его наследие до недавнего времени было представлено разрозненными и по большей части дореволюционными переводами, выполненными без опоры на критический текст и не отражающими ни целостности его корпуса, ни современного уровня амброзианских исследований. Именно этот пробел призвано восполнить двуязычное латинско-русское «Собрание творений святителя Амвросия Медиоланского», выпускаемое издательством Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета с 2012 года как совместный проект ПСТГУ и миланской Амброзианской библиотеки (Veneranda Biblioteca Ambrosiana), хранительницы амброзианской традиции. К 2025 году вышло тринадцать книг: тома первый и второй (2012), третий (2013), первая и вторая части четвертого (2014 и 2015), пятый (2015), шестой (2016), седьмой (2017), две части восьмого (2019 и 2020), девятый (2021), первая часть десятого (2022) и первая часть одиннадцатого (2025). Перед нами уже не серия отдельных публикаций, а состоявшийся издательский и научный организм с устойчивой редакционной культурой, и оценивать его следует именно как целое.

Научные принципы издания, заявленные в первом томе и выдержанные на протяжении всего проекта, заслуживают отдельного внимания. Каждый том строится по одной модели: латинский текст, воспроизводящий авторитетные критические издания — венский Corpus scriptorum ecclesiasticorum Latinorum, Corpus Christianorum, издания серии Sancti Ambrosii Episcopi Mediolanensis Opera миланской Библиотеки Амброзианы, — печатается параллельно с новым русским переводом, выполненным специально для серии; переводу предшествуют вступительные статьи, вводящие читателя в проблематику датировки, источников, жанра и богословского содержания, а сопровождают его подстрочный комментарий, библиография и указатели имен и библейских цитат. Так, «О вере» переведено по изданию О. Фаллера в CSEL 78, «О Святом Духе» — по CSEL 79, «Изъяснение Евангелия от Луки» — по тексту М. Адриана в CCSL 14, «Об обязанностях» — по авторитетному изданию М. Тестара, «Толкование на 12 псалмов» и «Толкование на псалом 118» — по классическим томам М. Печенига CSEL 64 и 62; переводчики при этом систематически сверяются с итальянскими, немецкими, французскими и английскими научными переводами. Особой продуманностью отличается решение проблемы библейского текста: поскольку Амвросий пользовался старолатинскими версиями, Септуагинтой и переводами Акилы, Симмаха и Феодотиона, редакция передает библейские цитаты не механически по синодальному переводу, а с учетом перевода П. А. Юнгерова с греческого и с постоянными отступлениями там, где этого требует текст самого святителя, — решение, без которого экзегеза Амвросия попросту рассыпалась бы в русской передаче. Первый том, открывший серию, носит вводный характер: он рассказывает об истории замысла и о самом святителе, дает обзор состава его литературного наследия — экзегетического, догматического, аскетико-нравственного, эпистолярного, гимнографического — и формулирует переводческие и текстологические принципы, которым проект следует до сего дня. Душой издания стала его руководитель и научный редактор Н. А. Кулькова, вокруг которой сложился устойчивый круг переводчиков и редакторов: Т. Л. Александрова, Н. Г. Головнина, Д. Е. Афиногенов, С. А. Степанцов, Е. В. Матерова и другие; преемственность этого круга — одно из объяснений редкой для многотомных отечественных проектов последовательности.

Второй том вводит читателя в ту область, с которой началось литературное творчество самого Амвросия, — в богословие девства. Сюда вошли «О девственницах», «О вдовицах», «О девстве», «О наставлении девы и приснодевстве Святой Марии» и «Увещание к девству» — пять произведений, охватывающих почти все епископство святителя и выросших из живой практики: из слов при посвящении дев, из пастырского попечения о вдовах, из полемики с теми, кто, как Иовиниан, уравнивал брак и девство. Легко увидеть в этих текстах лишь аскетическую дидактику, но издание убедительно показывает иное: именно здесь формируется латинская мариология, у истоков которой Амвросий стоит как никто другой. Дева Мария предстает не только образцом посвященной Богу жизни, но и богословским средоточием размышления о Церкви и о Воплощении; защита приснодевства Богоматери оказывается у Амвросия неотделимой от христологии, а похвала девству — от учения о преображении человеческой природы благодатью. Характерно и то, как святитель, воспевая девство, отказывается унижать женщину как виновницу грехопадения: его знаменитое обращение к Еве, прощенной и восстановленной в потомстве, превращает похвалу девам в богословие искупления всего человеческого рода. При этом мариология Амвросия с самого начала экклезиологична: Мария, дева и матерь, есть для него живой образ Церкви, девственной в вере и плодоносящей в чадах, и эта связь, развернутая затем в «Изъяснении Евангелия от Луки», делает второй том необходимым введением ко всему последующему. Эти тексты, стоящие у начала западной аскетической литературы, читаются в новом переводе как единый корпус с общей богословской логикой, а не как собрание благочестивых наставлений, и вступительные статьи тщательно восстанавливают конкретные поводы каждого слова — от посвящения дев в римской базилике до наставления девы Амвросии.

Третий том — «Об Исааке, или душе», «О благе смерти», «Об Иакове и блаженной жизни» и «Об Иосифе» — являет Амвросия-экзегета в самом характерном для него жанре: аллегорического толкования судеб ветхозаветных патриархов, за которым стоит традиция Филона Александрийского и Оригена, но также и внимательное чтение Плотина. Здесь патриархи становятся ступенями восхождения души: Исаак — образом души, любящей Бога и востекающей к Нему путем Песни песней, Иаков — образом блаженной жизни, достигаемой подвигом и упованием, Иосиф — прообразом Христа, целомудрия и промыслительного страдания, а размышление о смерти превращается в христианскую переплавку платоновского учения об освобождении души. Антропология этих трактатов показывает, с какой свободой епископ Медиолана вел диалог с античной философией: перебирая и отвергая классические определения души, он пишет, что «душа не кровь, ибо кровь принадлежит телу, и душа не гармония, ибо и такого рода гармония присуща телу, и душа не воздух, ибо одно дело — струя дуновения, а другое дело — душа, и душа — не огонь, и душа не энтелехия, но душа — живая, потому что Адам стал душою живою». В этом отрывке из «Об Исааке» слышится и Плотин, и полемика с Аристотелем и стоиками, но решающее слово принадлежит книге Бытия: философия допущена в христианскую антропологию лишь постольку, поскольку она поверяется Писанием. Комментарий тома тщательно фиксирует эти философские параллели, превращая чтение в настоящую школу истории идей.

Две части четвертого тома отдают русскому читателю едва ли не самое живое, что осталось от Амвросия, — его переписку, впервые переведенную на русский язык в полном объеме и в том порядке, в каком она была задумана: первая часть содержит письма 1–53, составляющие книги с первой по седьмую, вторая — письма 54–77, образующие книги с восьмой по десятую, а также письма, не вошедшие в авторское собрание. Издание следует реконструкции М. Цельцер в CSEL 82, восстановившей композицию десятикнижного корпуса, который сам святитель, по всей видимости, готовил по образцу писем Плиния Младшего, тогда как собрание «вне корпуса» было, вероятно, составлено уже после его кончины. Эпистолярий обнимает все измерения его служения: богословско-экзегетические послания, в которых письмо становится малым трактатом; церковно-канонические документы эпохи Аквилейского собора 381 года; апологетическую дуэль с префектом Симмахом об алтаре Победы, где издание печатает и саму реляцию Симмаха, давая читателю услышать обе стороны великого спора язычества и христианства; слово «Против Авксентия» о невыдаче базилик ариа­нам; драматические письма Феодосию о синагоге в Каллинике и о резне в Фессалониках, определившие на века саму постановку вопроса об отношениях Церкви и власти; наконец, обширное послание к общине Верцелл — подлинное духовное завещание епископа, где на нескольких десятках страниц собрано все его учение о личности пастыря, о браке и девстве, о посте, богатстве и достоинстве труда. Особое место занимают письма к сестре, святой Марцеллине: в них день за днем описаны осада базилик в 385–386 годах, пение гимнов в окруженном воинами храме и обретение мощей мучеников Протасия и Гервасия — редчайший случай, когда великие события церковной истории доносит до нас голос их непосредственного участника. Но и в гуще церковной политики Амвросий остается мистагогом: в письме к Иринею о манне и небесном Хлебе ветхозаветный образ раскрывается как прообраз Евхаристии, перед ослепительным блеском таинств Тела и Крови Христовых у него отступает все прежнее. Экзегеза, евхаристия и пастырство здесь нераздельны, и именно это делает переписку ключом ко всему собранию; добротные вступительные обзоры и таблицы соответствия нумерации писем по венскому изданию и по изданию мавристов делают навигацию по этому сложному корпусу удобной даже для начинающего исследователя.

Пятый и шестой тома образуют догматическое ядро серии. В пятый вошли пять книг «О вере» с сопроводительной статьей Г. Е. Захарова и трактат «О тайне Господнего воплощения»; в шестой — три книги «О Святом Духе», а также гимны, эпиграммы и надписи. Трилогия «О вере» — «О Святом Духе» — «О воплощении», написанная в 378–382 годах по просьбе императора Грациана, есть западный ответ на последнюю фазу арианских споров, и издание впервые позволяет русскому читателю проследить ее целиком, с внятным историческим комментарием: вступительные статьи показывают, что реальным противником Амвросия были не давно умерший Арий, а современные ему омийские епископы Иллирика во главе с Палладием Ратиарским, которых святитель сознательно ставит в одну линию с Арием и Евномием. Триадология Амвросия, как подчеркивает издание, строится не на каппадокийском учении о единоначалии Отца, а на созерцании совершенного единства Троицы. Толкуя слова «Я и Отец — одно», он пишет: «Он сказал “одно”, чтобы не думали, что у Отца и Сына есть различие во власти; Он добавил “есмы”, чтобы ты познал Отца и Сына, чтобы мы верили, что совершенный Отец родил совершенного Сына и что Отец и Сын одно не из-за слияния, но по единству природы». Эта чеканная формула — никейское богословие, ставшее ритмом латинской фразы. Примыкающий к «О вере» трактат «О тайне Господнего воплощения» заслуживает особого упоминания: выросший, по свидетельству биографа святителя Павлина, из проповеди, произнесенной в ответ на вопрос двух ариан из придворных Грациана, он соединяет живую гомилетическую интонацию с точным христологическим рассуждением о двух природах Христа и о том, как рождение от Девы не умаляет предвечного рождения от Отца; неслучайно этот текст цитировался впоследствии на Эфесском и Халкидонском соборах, и издание, снабдившее его предисловием переводчика, справедливо подчеркивает это его вселенское значение. «О Святом Духе», первое латинское сочинение, целиком посвященное пневматологии, вводит Запад в полемику с духоборцами, опираясь на Афанасия, Василия Великого и Дидима Слепца; доказывая божество Духа от Его животворящего, освящающего и творческого действия, Амвросий восклицает: «Где Дух, там жизнь, и где жизнь, там Дух Святой!» Вступительные материалы тома честно обсуждают и формулу исхождения «от Отца через Сына», в которой позднейшая традиция усматривала одну из предпосылок западного учения об исхождении Духа, — пример того, как издание не сглаживает исторически трудные места, а дает читателю материал для самостоятельного суждения. Помещение в тот же том гимнов — решение не только композиционное, но и богословское: восьмисложные строфы «амвросианской» гимнографии, подлинность ядра которой засвидетельствована цитатами Августина, переносят ту же никейскую веру из трактата в молитву поющей Церкви, и двуязычная публикация с новым стихотворным переводом Т. Л. Александровой позволяет увидеть, как догмат становится доксологией. Корпус гимнов издан с разумной полнотой: к гимнам суточного круга и праздников присоединены гимны римским и медиоланским святым, а также произведения, лишь приписываемые святителю, вплоть до «Te Deum», — с честным различением подлинного и сомнительного; сопроводительные статьи о гимне в латинском богослужении и о древнейшем славяно-русском почитании святителя Амвросия неожиданно и убедительно связывают медиоланское наследие с отечественной литургической традицией. Эпиграммы и надписи для медиоланских базилик дополняют образ епископа-строителя.

Седьмой том соединяет «Об обязанностях» в переводе Н. А. Федорова, ставшем последней работой замечательного латиниста, и «О бегстве от мира» в переводе Т. А. Миллер. «Об обязанностях» — первый систематический опыт христианской этики на Западе, сознательно выстроенный по образцу одноименного сочинения Цицерона: сохраняя цицероновскую структуру рассуждения о достойном и полезном и стоическую четверицу добродетелей, Амвросий изнутри преображает ее, укореняя добродетель не в автономном разуме, а в благодати и вере: истинное благоразумие начинается для него с познания Господа, и на место стоического мудреца становится Авраам, поверивший Богу, а справедливость, мужество и умеренность раскрываются на примерах патриархов, пророков и мучеников. Вступительная статья Н. А. Кульковой убедительно вписывает трактат в спор о праве христианина на античную культуру, заостренный упреками Иеронима: обращенное к медиоланским клирикам, это сочинение стало матрицей всей последующей западной пастырской литературы вплоть до Григория Великого. «О бегстве от мира», выросшее из проповеди и питающееся Филоном, переводит ту же этику в аскетический регистр, и здесь Амвросий-психолог узнается с первых строк: «Не в нашей власти наше сердце и наши помыслы: они вдруг наваливаются, баламутят ум и душу, тянут туда, куда не ожидал, влекут к мирскому, вселяют земное, внушают похотливое и обольщают именно тогда, когда мы стремимся возвыситься умом». Трезвое сознание немощи человеческой воли и невозможности духовного восхождения без помощи Божией связывает этот малый трактат и с антропологией третьего тома, и с учением о благодати, которое Запад позже разовьет устами Августина.

Обе части восьмого тома заняты одним произведением — «Изъяснением Евангелия от Луки», единственным целиком новозаветным экзегетическим трудом святителя и одним из самых обширных его творений, впервые полностью переведенным на русский язык С. А. Степанцовым. Первая часть содержит пролог и книги с первой по пятую, вторая — с шестой по десятую; в основе лежат гомилии 377–389 годов, переработанные автором в единый труд около 390 года. Вступительная статья первой части — образцовое введение в амброзианскую экзегетику: она показывает зависимость святителя от Оригена, Илария Пиктавийского и Евсевия Кесарийского, его учение о трех уровнях смысла Писания и своеобразие его антиарианской христологии и мариологии, за которую Амвросий по праву назван основателем латинской мариологии; именно здесь звучит знаменитая формула о Марии как образе Церкви — обрученной, но девственной, рождающей нас от Духа. Вторая часть отдана толкованию притч, страстей и Воскресения, и в ней амброзианская проповедь достигает наибольшей теплоты. Толкуя притчу о блудном сыне, святитель обращается к кающемуся: «Итак, встань, беги в Церковь; здесь Отец, здесь Сын, здесь Святой Дух. Услышав твои рассуждения в сокровенной глубине души, Он выбегает тебе навстречу. Ты еще далеко, а Он видит тебя и бежит к тебе». В одной этой фразе — вся экклезиология Амвросия: Церковь не учреждение рядом с Евангелием, а само пространство встречи с Отцом, и экзегеза существует ради того, чтобы привести туда слушателя.

Девятый том возвращает читателя к началу экзегетического пути святителя: «О рае», две книги «О Каине и Авеле» и две книги «Об Аврааме» — ранние толкования на книгу Бытия, созданные в первые годы епископства. Общая статья Н. А. Кульковой раскрывает их главный источник: ни один латинский автор не усвоил Филона Александрийского так глубоко, как Амвросий, заимствующий у него, по подсчетам исследователей, сотни раз, — и вместе с тем последовательно христианизирующий филоновскую аллегорезу, подчиняя ее христоцентрическому и церковному прочтению. «О рае» интересен и историко-догматически: опровержение «Силлогизмов» гностика Апеллеса, ученика Маркиона, делает трактат едва ли не единственным источником для реконструкции этого утраченного сочинения, и издание аккуратно отмечает соответствующие фрагменты. Апология Ветхого Завета против маркионитского его отвержения, нравственное толкование Каина и Авеля как двух устроений души, образ Авраама как отца верующих, открывающий серию трактатов о патриархах, продолженную в третьем томе, — все это показывает, что экзегетика Амвросия с самого начала была не кабинетным упражнением, а орудием созидания церковной общины и защиты целостности библейского откровения.

Десятый и одиннадцатый тома, каждый из которых пока представлен первой частью, вводят в русскую науку главный экзегетический массив позднего Амвросия — его толкования на Псалтирь. В первую часть десятого тома вошли толкования на псалмы первый, тридцать пятый, тридцать шестой, тридцать седьмой и тридцать восьмой из собрания «Толкование на 12 псалмов» — проповедей, произносившихся на протяжении более чем десятилетия, между 383 и 397 годами; толкование на сорок третий псалом святитель, по свидетельству его биографа Павлина, правил на смертном одре. Предисловие переводчика В. В. Степанова дает содержательный очерк рукописной традиции, оригеновских корней трехчастного учения о смыслах Писания и влияния Василия Великого, беседа которого на первый псалом отозвалась в амброзианском прологе; отмечено там и своеобразие слушателей этих проповедей — медиоланской паствы, включавшей и образованных неоплатоников, что объясняет соединение в них библейской простоты с изысканной риторикой, для обозначения которого современные исследователи придумали особое слово — «ambrosianità». Сам пролог к толкованию на первый псалом — одна из вершин святоотеческой похвалы Псалтири: «История наставляет, закон учит, пророчество возвещает, упрек исправляет, нравственность убеждает. В Книге псалмов достигнуто все это, в ней содержится лекарство для человеческого спасения». Первая часть одиннадцатого тома открывает публикацию «Толкования на псалом 118» — самого обширного произведения святителя и самого пространного святоотеческого толкования на этот псалом вообще: в книгу вошли пролог и первые одиннадцать из двадцати двух книг, следующих буквам еврейского алфавита, в переводе протоиерея Александра Гриня. Цикл этих воскресных бесед 395–396 годов — духовное завещание Амвросия-экзегета: толкуя «блаженны непорочные в пути», он выстраивает целостную мистагогию христианской жизни, где закон Моисеев раскрывается как детоводитель ко Христу, символика восьмого дня — как тайна воскресения и крещения, а сквозной комментарий Песни песней превращает псалом закона в песнь любви души и Церкви к Жениху: уже в первой книге Церковь, обрученная в раю, предызображенная в потопе, возвещенная законом и призванная пророками, устремляется навстречу Возлюбленному словами «да лобзает Он меня лобзанием уст Своих». Показательно и наставление, открывающее толкование буквы «алеф»: жизнь следует искать прежде учения, ибо добрая жизнь и без учения имеет благодать, тогда как учение без доброй жизни лишено чистоты. В этих словах — самосознание всего амброзианского корпуса, где богословие никогда не отрывается от этоса; знаменательно и то, что последнее слово этого огромного произведения, как отмечает предисловие, — «Christus».

Прочитанное подряд, собрание обнаруживает внутреннее единство, которое при чтении отдельных томов легко упустить. Экзегетические труды — от ранних толкований на Бытие через трактаты о патриархах к «Луке» и Псалтири — образуют непрерывную дугу, на которой видно созревание метода: филоновская аллегореза постепенно все решительнее подчиняется христоцентрическому и таинствоводственному прочтению. Догматическая трилогия пятого и шестого томов вырастает из той же экзегезы: аргументация «О вере» и «О Святом Духе» есть по преимуществу цепь толкований спорных мест Писания, а не метафизическая дедукция. Аскетико-нравственные сочинения второго, третьего и седьмого томов переводят догмат в строй жизни: девство, добродетели, бегство от мира суть у Амвросия не автономная мораль, а антропологические следствия Воплощения. Письма показывают, как все это работало в истории — в базиликах, при дворе, на соборах; гимны — как это пелось. Всюду узнается одно и то же соединение четырех начал: библейской экзегезы, унаследованной от александрийцев; античной философской и риторической культуры, которой бывший наместник владел как родной стихией; никейского исповедания, ради которого он готов был умереть в осажденной базилике; и епископской практики, не позволявшей ни одному тексту стать отвлеченным. Амвросий предстает в собрании тем, кем он и был, — переводчиком: греческой мысли на латинский язык, библейского слова на язык римской пайдейи, догмата на язык гимна и пастырского увещания; и глубоко символично, что это его качество раскрыто именно переводческим проектом.

Круг тех, кому это издание принесет действительную пользу, широк и разнообразен. Исследователь патристики получает первый русский научный корпус Амвросия с параллельным критическим латинским текстом, позволяющим проверять каждое переводческое решение; историк Церкви и поздней Античности — важнейшие источники по истории отношений Церкви и империи, арианских споров, христианизации римской элиты, снабженные добротным комментарием; догматист — материал для изучения западной триадологии, христологии и мариологии доавгустиновской эпохи; литургист и музыковед — двуязычный корпус гимнов с сопроводительными статьями о судьбе амброзианской гимнографии вплоть до славяно-русского почитания святителя; филолог-классик и переводчик — школу передачи позднеантичной риторической прозы средствами русского языка. Преподаватели и студенты духовных школ найдут здесь готовую хрестоматию по патрологии, экзегетике и нравственному богословию, пастыри — «Об обязанностях» и письма как зеркало священнического служения, а подготовленный мирянин, не читающий по-латыни, впервые получает возможность просто и подряд читать Амвросия — и убеждаться, что его проповедь о блудном сыне или похвала Псалтири обращены и к нему.

Оценивая проект в целом, следует прежде всего назвать его достоинства, и они значительны. Это последовательная опора на лучшие критические издания латинского текста и мировую исследовательскую литературу, выводящая русскую патрологию из зависимости от переизданий XIX века; это полнота, с которой впервые переведены на русский язык целые пласты наследия — эпистолярный корпус, «Изъяснение Евангелия от Луки», толкования на псалмы, ранние трактаты на Бытие; это высокий уровень вступительных статей, вводящих отечественного читателя в современное состояние амброзианистики; это продуманная работа с библейским текстом, о которой говорилось выше; это, наконец, сама двуязычная форма, честно открывающая переводческую кухню и делающая издание пригодным и для ученого, и для студента. Устойчивость редакционного коллектива на протяжении полутора десятилетий и сотрудничество с Амброзианской библиотекой сообщают проекту редкое сочетание конфессиональной укорененности и научной открытости: православное издательство публикует западного отца по западным критическим текстам, в диалоге с католической ученостью, и этот экуменизм ученого труда сам по себе есть событие. Вместе с тем взвешенная рецензия не вправе умолчать и об ограничениях. Научный аппарат распределен по томам неравномерно: если пятый, седьмой, девятый тома открываются развернутыми исследовательскими статьями, то вторая часть восьмого ограничивается краткой заметкой от редактора, а комментарий в разных томах заметно различается по плотности — где-то он прослеживает каждую филоновскую и плотиновскую параллель, где-то остается преимущественно справочным. Многолетняя работа разных переводчиков неизбежно сказалась на стилистической однородности: терминологические решения и даже перевод одних и тех же амброзианских пассажей во вступительных статьях и в основном корпусе порой не совпадают, а сводного указателя или словаря терминологии серии пока нет, как нет и общего тома итоговой библиографии. Двуязычный формат, будучи научным достоинством, делает книги тяжелыми и дорогими, а чтение — требовательным; читателю без специальной подготовки серия дается труднее, чем однотомные популярные антологии. Наконец, проект далек от завершения: «Толкование на 12 псалмов» и «Толкование на псалом 118» изданы лишь в первых частях, ожидают своей очереди «Шестоднев», трактаты «О таинствах» и «О покаянии», надгробные слова и другие сочинения, а темп выхода томов в последние годы замедлился — между второй частью восьмого тома и первой частью одиннадцатого прошло пять лет, и читатель, начавший чтение «Луки» или Псалтири, вынужден годами ждать продолжения. Все это, однако, не недостатки замысла, а естественная цена его масштаба. Тринадцать вышедших книг уже сейчас составляют самое значительное явление в русской патрологической переводной литературе последних десятилетий и закладывают фундамент, на котором отечественное изучение святителя Амвросия сможет строиться весь ближайший век; остается пожелать, чтобы этот труд был доведен до конца с той же мерой любви и научной строгости, с какой он начат, — ибо, по слову самого святителя, учение без доброй жизни не имеет чистоты, а этот проект соединяет ученость с служением.