Анастасий Синаит - Вопросы и ответы

Издание «Вопросов и ответов» преподобного Анастасия Синаита, выпущенное издательством «Сибирская Благозвонница» в 2015 году в переводе, со вступительной статьёй и комментариями профессора Московской духовной академии, доктора церковной истории А. И. Сидорова, восполняет заметный пробел в русской патрологической культуре. Перед нами первый полный перевод этого памятника на русский язык, выполненный не с устаревшей компиляции, известной по «Патрологии» Миня и включавшей 154 разрозненных вопроса, а с современного критического издания Марселя Ришара и Джозефа Мунитиза (Corpus Christianorum, Series Graeca, том 59, 2006), которое восстановило подлинный корпус из 103 вопросов и отделило от него позднейшие наслоения, вошедшие в раздел «Дополнения». Само появление этой книги на русском языке не случайно: сочинение преподобного Анастасия, как отмечает переводчик, некогда уже присутствовало в славянской культуре опосредованно, составляя, в переводе на славянский язык, сердцевину знаменитого «Изборника Святослава 1073 года», а в начале XX века привлекло внимание русского канониста Н. С. Суворова, который, впрочем, пользовался неадекватной версией текста. Таким образом, нынешнее издание не просто знакомит читателя с малоизвестным памятником, но и восстанавливает историческую связь, некогда прерванную несовершенством доступных текстов.

Чтобы понять смысл и внутреннюю логику этого сочинения, необходимо иметь в виду исторический контекст, в котором оно родилось. Преподобный Анастасий — киприот по происхождению, родившийся, по всей видимости, около 630 года в городе Амафунте, — стал свидетелем первых арабских набегов на Кипр в середине VII века и был вынужден покинуть родину около 660 года, отправившись сначала в Святую Землю, а затем на Синай. Там он стал учеником выдающегося подвижника преподобного Стефана Затворника и провёл, вероятно, начальные годы в самом монастыре святой Екатерины, где впоследствии исполнял послушание заведующего монастырской лечебницей; наличие у него медицинских познаний и практического врачебного опыта — факт, ощутимо проявляющийся и в «Вопросах и ответах», где нередко используются образы болезни, врачевания и телесной немощи. Огромное влияние на него оказал синайский игумен преподобный Иоанн Лествичник, хотя, в отличие от него, преподобный Анастасий не был сугубо созерцательным писателем, замкнутым на внутренней жизни монашеской кельи: он много странствовал по Сирии, Палестине и Египту, вёл догматическую полемику с монофизитством и монофелитством, окормлял христиан, живущих под мусульманским владычеством, и, по некоторым сведениям, нёс пастырское служение даже в тюрьмах египетского Вавилона. Именно этот жизненный опыт — опыт человека, стоящего не в стороне от «сумбурной, беспокойной и противоречивой жизни мира», а посреди неё, — обусловил главную особенность «Вопросов и ответов»: перед нами не отвлечённый богословский трактат, а живой отклик пастыря на действительные, зачастую мучительные вопросы паствы, столкнувшейся с иноверной властью, ересями и повседневными недоумениями веры. Показательно при этом, что покаянная и обличительная интонация, пронизывающая ответы Синаита на самые тяжёлые вопросы его паствы, коренится в глубоко личном, выстраданном опыте самого автора: в одной из его гомилий, «Слове на шестой псалом», преподобный отец обращается к Богу с исповеданием, поражающим своей беспощадной откровенностью: «Не дерзаю и не смею испросить у Тебя, Владыко, совершенного прощения моих грехов, ибо грех мой больше, нежели можно отпустить мне… Хуже блудного сына я, блудный, прожил жизнь». Тот же обличительный дух звучит и в его «Слове о Святом Собрании», где он с горечью говорит о современных ему христианах: «Велико ослепление наше, велика беспечность… мы часто целый день проводим на зрелищах, в пустых разговорах и остальных бесовских занятиях… а в церкви Божией, молитве и чтении не хотим и одного-единственного часа побыть пред Богом». Эта же смесь смирения, пастырской тревоги и сострадательной строгости и составляет эмоциональный и духовный фон, на котором следует читать ответы Синаита на вопросы его паствы.

Богословский вызов, на который отвечает всё сочинение, невозможно понять вне широкого исторического фона VII столетия — едва ли не самой катастрофической эпохи в истории византийского православного Востока. К этому времени Церковь уже почти два века переживала расколы, порождённые Халкидонским Собором 451 года: монофизитство прочно укоренилось в Египте и значительной части Сирии, а попытка имперской власти уврачевать этот раскол через компромиссное монофелитское учение о единой воле во Христе привела лишь к новой, ещё более острой полемике, завершившейся осуждением монофелитства на Шестом Вселенском Соборе 680–681 годов — то есть уже после того, как значительная часть творческой жизни преподобного Анастасия была позади. Но политическая катастрофа наложилась на догматическую: в 630–640-х годах Сирия, Палестина и Египет один за другим перешли под власть Арабского халифата, и православные христиане, ещё вчера бывшие подданными православной империи, в одночасье оказались религиозным меньшинством на собственной земле, вынужденным выстраивать отношения с новой иноверной властью и одновременно отстаивать православие перед лицом монофизитов, охотно шедших на союз с завоевателями. Именно в этом двойном кризисе — внешнеполитическом крушении привычного миропорядка и внутрицерковном догматическом разделении — и коренится та особая тревожность, которая пронизывает вопросы паствы преподобного Анастасия: недоумение о том, почему нечестивые благоденствуют, а благочестивые гибнут, разве не есть в конечном счёте недоумение людей, воочию наблюдавших крушение христианской империи и торжество иноверных завоевателей? Синаит, отвечая на подобные вопросы, тем самым выполнял задачу не отвлечённо-богословскую, а насущно пастырскую: он должен был удержать паству от отчаяния и ропота на Промысл Божий в условиях, когда исторические обстоятельства, казалось, говорили сами за себя.

«Вопросы и ответы» принадлежат к особому жанру византийской церковной литературы — жанру эротапокрисис, восходящему к традиции, представленной псевдо-афанасиевскими «Вопросоответами к Антиоху» и родственными сборниками. Однако у преподобного Анастасия этот жанр обретает подлинную жизненность: судя по всему, само сочинение сложилось из письменных вопросов, которые задавала ему паства, и его ответов на них, впоследствии собранных им самим или его учениками. Это сочинение занимает своё место в широком творческом наследии Синаита, куда входят догматико-полемический «Путеводитель», направленный против монофизитства, три антимонофелитских трактата, развивающие учение о трёх видах воли, экзегетический труд «Шестоднев», гомилетические «Три Слова об устроении человека по образу и подобию Божию» и, наконец, патериковые «Душеполезные повествования», куда входит и публикуемое в приложении к рецензируемому изданию сочинение «Различные повествования о святых отцах Синайской горы». Именно на фоне этого многогранного наследия «Вопросы и ответы» предстают произведением синтетическим: догматическая точность здесь неотделима от пастырской заботы, а богословская глубина — от простоты изложения, обращённого не к искушённым в философии книжникам, а к самым разным людям, включая мирян, живущих под арабским владычеством и сталкивающихся с расколами среди самих христиан.

Композиционно издание построено ясно и последовательно. Открывает его пространная вступительная статья А. И. Сидорова (с. 7–38), в которой последовательно излагаются биография преподобного Анастасия, обзор его литературного наследия и история текста самого сочинения. Далее следует основной корпус — сто три вопроса с ответами (с. 39–306), составляющие ядро памятника. За ними помещён раздел «Дополнение» — двадцать семь вопросов (в том числе двойные, обозначенные как 10а и 10b, 23а и 23b), отражающих побочную рукописную традицию и, по осторожному признанию самого переводчика, едва ли принадлежащих в нынешнем виде перу самого Синаита, а точнее, отражающих переработку его учеников либо позднейших компиляторов. Завершает основной корпус «Приложение» — «Различные повествования о [подвизающихся] в пустыне Синайской горы святых отцах», собрание из тридцати девяти кратких новелл о синайских подвижниках и связанных с ними чудесах, а также обширный раздел переводческих комментариев, в которых проблематика памятника последовательно вписывается в контекст святоотеческого Предания.

Само это «Приложение», хотя формально и не входит в состав «Вопросов и ответов», существенно дополняет впечатление от книги и заслуживает отдельного упоминания, поскольку по своему литературному строю и духу принадлежит к тому же патериковому жанру, который Сидоров в своей статье сравнивает с «Лавсаиком» святителя Палладия Еленопольского, «Жизнью пустынных отцов» пресвитера Руфина Аквилейского и «Лугом духовным» блаженного Иоанна Мосха. Открывается сборник рассказом о двух синайских отцах, которые, поднимаясь ночью на Святую Вершину, ощутили благоухание, «чуждое [всем] благоуханиям в мире», и, войдя в храм, увидели в нём словно печь с разожжённым огнём — образ ангельских Сил, о которых старец говорит ученику: «Это суть ангельские Силы, а они — сорабы наши в Господе… на небесах они поклоняются нашему естеству, а не мы поклоняемся их [природе]». В другом рассказе авва Мисаил Ивериец свидетельствует, как во время ночной молитвы в запертом храме к нему вошли, не отворяя дверей, три мужа в грубых одеждах, попросившие причастить их Святых Таин, после чего затворённые двери ризницы и ковчег со Святыми Дарами сами собою отворились перед ними. Третий пример — рассказ о пономаре, заметённом снегом на Святой Вершине и чудесным образом перенесённом Богом в Рим, к собору святого Петра. Эти краткие новеллы, при всей их внешней наивности, выполняют ту же функцию, что и сами «Вопросы и ответы»: они утверждают паству в убеждении, что мир, сколь бы мрачным он ни казался внешне, объят невидимым, но действенным попечением Божиим и наполнен присутствием святости, — убеждение, которое перекликается с центральной темой основного сочинения.

Показательно уже само начало корпуса, задающее камертон всему дальнейшему изложению. Сочинение открывается вопросом о том, каков признак истинного и совершенного христианина, и Синаит, отклоняя расхожий ответ, будто таким признаком служат правая вера и добрые дела сами по себе, настаивает, ссылаясь на слова Спасителя из Евангелия от Иоанна, что подлинным признаком является реальное, а не декларативное вселение Христа в душу человека: «Если же Христос, Владыка дома, не пришёл и не поселился в нас, то ясно, что Им не найдено созданное нами для Него строение». Второй вопрос идёт ещё дальше, спрашивая, откуда человек вообще может узнать, что Христос стал обитать в нём, и ответ Синаита поражает своей психологической конкретностью и вместе с тем целомудренной сдержанностью: он сравнивает это духовное узнавание с тем, как беременная женщина узнаёт о своей беременности не от чужого свидетельства, а от перемены в собственном теле, — «от того, что прекращаются у неё месячные, от того, что плод её [начинает] двигаться [в утробе], и, наконец, от отвращения ко многим яствам», — так и душа, в которую вселяется через Святого Духа Христос, узнаёт об этом не от постороннего научения, а от того, что в ней самой прекращается влечение ко греху и возникает отвращение к «сладости наслаждения». Этот образ, смелый по меркам аскетической литературы и в то же время глубоко целомудренный, задаёт тон всему сочинению: духовная жизнь описывается здесь не в отвлечённых философских категориях, а языком живого, почти телесного опыта, доступного каждому, кто способен наблюдать за движениями собственной души.

Сердцевину самого сочинения составляют вопросы, касающиеся соотношения здешнего жития и жизни будущего века, и в конечном счёте — тайны смерти. Уже вопрос шестнадцатый ставит проблему предопределённого предела человеческой жизни: имеет ли она заранее установленную границу или нет. Ответ Синаита характерен для всего сочинения своей трезвенной осторожностью: «пределом для каждого человека является не заранее предписанное [ему судьбой] количество лет, но воля и повеление Божие, когда Он велит, и по этому велению жизнь покидает человека». В следующем, семнадцатом вопросе преподобный отец разбирает популярное возражение, согласно которому предзнание дня своей смерти будто бы неминуемо побудило бы людей к покаянию, и опровергает его практическим, почти казуистическим примером: человек, точно знающий день своей кончины, скорее решился бы убить врага, рассудив, что смерть всё равно придёт «либо от Бога, либо от людей». Наиболее развёрнутое рассмотрение этой темы дано в самом обширном фрагменте всего сочинения — вопросе двадцать восьмом, где паства прямо вопрошает, почему нечестивые властители и еретики нередко благоденствуют долгие годы, успевая погубить множество душ, тогда как праведники, всей жизнью свидетельствующие о благочестии, умирают в молодые годы, а иные язычники, уже возжелавшие крещения, отходят в ад, не успев его принять. Синаит не уклоняется от остроты этого вопроса и приводит выразительные бытовые примеры: безбожный властитель, обещающий в час болезни закрыть капища и открыть храмы, выздоравливает и не исполняет обета, тогда как благочестиво настроенный правитель умирает, не успев осуществить составленное завещание о благодеяниях. Подобные примеры, по свидетельству преподобного отца, ежедневно порождают у язычников убеждение, будто мир лишён Божественного Промысла, а у самих верующих — тайные, тщательно скрываемые от посторонних сомнения в праведности судов Божиих.

Не менее показателен вопрос девятнадцатый, посвящённый природе человеческой души, — теме, которая, по замечанию Сидорова, волновала многих христианских богословов, однако у преподобного Анастасия получает решение, свободное от философских спекуляций и целиком опирающееся на Священное Писание: он прямо заявляет, что «то, о чём умолчало Божественное Писание, не следует подвергать исследованию», ибо Дух Святой сокрыл то, что не полезно человеку знать. Столь же характерен пастырский такт Синаита в вопросах, обращённых к простым верующим, которых смущают учёные еретики: на вопрос о том, что делать человеку, не умеющему изложить догмат в споре, следует ответ поразительной простоты и одновременно глубины: «Я — человек простой, но если ты действительно ищешь истину, иди к Церкви [Православной], и там познаешь благочестивую веру». Здесь искренняя простота веры прямо противопоставляется изощрённым хитросплетениям учёного ума и признаётся высшей ценностью — мысль, которую Сидоров справедливо связывает с наблюдением Н. С. Суворова о том, что греческая Церковь ясно различала идеал совершенства, приличествующий отшельнику, и идеал совершенства, доступный человеку, живущему среди житейских попечений, торговых дел и семейных обязанностей, признавая оба пути равно угодными Богу при условии сохранения целомудрия как общего для них стержня. В том же пастырском духе решаются и сугубо практические, канонические вопросы, например о человеке, который в пустыне или в плену, испытывая крайний голод, вкушает мясо верблюда или иное недозволенное яство: Синаит без колебаний освобождает такого человека от осуждения, ссылаясь на слова Спасителя о том, что не входящее в уста оскверняет человека, и подчёркивая, что «насилие над ним, тяжкие и мрачные обстоятельства его видят только недремлющие очи Божии». Догматические вопросы в собственном смысле слова — например, об отношении Бога Сына к Богу Отцу, которому посвящён девяносто пятый вопрос, — присутствуют в сочинении, но остаются, как верно замечает переводчик, на его периферии: в средоточии же неизменно находятся животрепещущие вопросы о смерти, посмертной судьбе, Промысле и оправдании путей Божиих перед лицом видимой несправедливости мира. Показательно, что и в разделе «Дополнение», отражающем побочную рукописную традицию, та же тема предопределения смерти получает дальнейшее развитие — в вопросах 23а и 23b, которые Сидоров прямо ставит в один ряд с вопросами 16–17 и 28 как важнейшие свидетельства того, что Синаит был одним из первых византийских церковных писателей, подробно разработавших эту проблему, вслед за которым к ней впоследствии обращались Николай Мефонский, Никифор Влеммид и патриарх Геннадий II Схоларий. Не менее показателен и вопрос шестьдесят первый, где паства спрашивает, следует ли молиться за язычников, умерших до пришествия Христа, и Синаит отвечает решительным отказом их анафематствовать, ссылаясь на апостольское свидетельство о сошествии Христа во ад и Его проповеди «духам, некогда непокорным»; здесь же он приводит характерную легенду о философе Платоне, явившемся во сне некоему схоластику, привыкшему проклинать его имя, — эпизод, лишний раз свидетельствующий о поразительной пастырской гибкости Синаита, готового искать основания для милосердия там, где формальное богословие могло бы настаивать на строгости.

Читателю, знакомому с более систематическими богословскими трудами византийской эпохи, важно понимать, кому именно адресовано это издание и какую пользу оно может принести. В первую очередь оно окажется незаменимым для священнослужителей и пастырей, ищущих святоотеческого опыта разрешения тех самых вопросов, которые и сегодня чаще всего задают в храме миряне: почему злодеи благоденствуют, а праведники умирают молодыми, предопределена ли заранее длина человеческой жизни, как относиться к умершим до Христа язычникам, что отвечать на нападки иноверцев и еретиков, не обладая учёностью богослова. Не меньшую пользу извлекут из книги студенты духовных школ и исследователи византийской патрологии, поскольку памятник, во-первых, представляет собой образец жанра эротапокрисис в его зрелой пастырской форме, а во-вторых, служит бесценным историческим источником о повседневной религиозной жизни христиан, оказавшихся под властью Арабского халифата в VII веке, — о их страхах, недоумениях и практических затруднениях, которые редко находят отражение в более официальных догматических памятниках эпохи. Наконец, книга будет интересна и вдумчивому мирянину, ищущему не отвлечённых умозрений, а честного и трезвого пастырского слова о смерти, страдании и смысле испытаний, — то есть именно тому кругу читателей, ради которого исходно и создавалось это сочинение. Отдельного упоминания заслуживают и специалисты по истории христианско-мусульманских отношений раннего Средневековья: хотя, как будет сказано ниже, сам памятник касается этой темы лишь косвенно, самый факт того, что перед нами голос пастыря, обращённый к общине, оказавшейся в положении религиозного меньшинства под властью нового завоевателя, делает книгу ценным материалом для понимания того, как византийское православие переживало и осмысляло опыт утраты политического господства, не утрачивая при этом внутренней духовной цельности.

Достоинства рецензируемого издания очевидны и весомы. Прежде всего, это первый в истории русской переводческой традиции полный и адекватный перевод подлинного текста «Вопросов и ответов», выполненный с современного критического издания, а не с искажённой компиляции, которой пользовались даже такие серьёзные исследователи, как Н. С. Суворов. Обстоятельная вступительная статья А. И. Сидорова помещает памятник в широкий контекст жизни и творчества преподобного Анастасия, прослеживая связи «Вопросов и ответов» с остальным его наследием и с трудами его великих современников — святителя Софрония Иерусалимского и преподобного Максима Исповедника. Существенным достоинством является и научная добросовестность переводчика, честно оговаривающего проблему подлинности «Дополнений» и не выдающего спорные с точки зрения авторства тексты за бесспорно принадлежащие перу самого Синаита. Наконец, огромную ценность представляет сам жанр памятника: перед нами редкий образец византийской пастырской мысли, вырастающей не из кабинетной спекуляции, а из живого диалога пастыря с паствой, страдающей под гнётом иноверной власти и раздираемой ересями, — и потому в сочинении с почти документальной точностью запечатлён духовный мир простого византийского христианина VII века, что делает его ценным источником не только для богословов, но и для историков повседневности и церковной жизни раннесредневекового Востока. Стоит отметить и то, что появление русского перевода почти сразу вслед за выходом английского перевода Джозефа Мунитиза в серии Corpus Christianorum in Translation (2011) даёт русскоязычному читателю редкую возможность сверять два независимых прочтения одного и того же критического греческого текста, — обстоятельство, немаловажное для тех, кто всерьёз интересуется точностью передачи святоотеческого слова. Немаловажно и то, что издание вышло с грифом «Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви», что свидетельствует о его церковно-практическом, а не только академическом статусе: книга адресована не узкому кругу специалистов, а самому широкому кругу церковных читателей, и это обстоятельство самим издательством, судя по всему, вполне осознавалось.

Вместе с тем справедливость требует указать и на определённые слабости и трудности, с которыми неизбежно сталкивается читатель этой книги. Прежде всего, само содержание произведения, по признанию переводчика, «очень пёстрое»: вопросы догматические, нравственные, канонические, эсхатологические и апологетические перемежаются здесь без явной систематической архитектуры, так что читателю, привыкшему к последовательному развитию мысли в трактате, порой трудно уловить внутреннюю логику расположения материала — единство сочинения обеспечивается скорее личностью автора и общей пастырской интонацией, нежели строгим тематическим планом. Далее, вопрос о подлинности значительной части памятника остаётся открытым: сам переводчик признаёт, что «Дополнения» едва ли принадлежат в нынешнем виде перу самого Синаита, а определённая связь существует и с позднейшими компиляциями вроде ложно приписываемых святителю Афанасию «Вопросоответов к Антиоху», — а значит, читатель, ищущий подлинного, документально удостоверенного голоса преподобного Анастасия, должен относиться к значительной части текста с известной осторожностью. Богословская аргументация самого Синаита также не всегда достигает той спекулятивной глубины, которая отличает, например, преподобного Максима Исповедника: ответы на труднейшие вопросы теодицеи, в частности в двадцать восьмом вопросе о благоденствии нечестивых и ранней смерти праведных, нередко сводятся к указанию на сокровенность судов Божиих и увещанию не дерзать вопрошать далее, что пастырски оправданно, но с философской точки зрения оставляет проблему скорее смягчённой, чем разрешённой. Показательно в этом смысле и то, что решение вопроса о предопределении жизненного предела, данное Синаитом в вопросах 16–17, при всей своей пастырской мудрости остаётся скорее практическим, нежели систематически проработанным: Синаит настаивает на том, что предел жизни определяется не заранее предписанным сроком, а свободным велением Божиим в каждый конкретный момент, но не пытается согласовать это утверждение с более общими вопросами о соотношении Божественного предведения и человеческой свободы, которые на латинском Западе именно в это время получали куда более систематическую, хотя и по-своему одностороннюю, разработку в полемике вокруг наследия блаженного Августина о благодати и предопределении. Восточное богословие в целом избегало подобной жёсткой систематизации, предпочитая, как и Синаит, апофатическую сдержанность перед тайной Промысла, — и в этом смысле немногословность преподобного отца отражает не столько личную ограниченность, сколько общую особенность византийской пастырской традиции; тем не менее читателю, ищущему строгого философско-богословского разрешения апории свободы и предведения, а не только пастырского утешения, ответы Синаита могут показаться недостаточными. Наконец, обширный комментаторский аппарат издания, при всей его учёности, ориентирован по преимуществу на историко-филологическую задачу — установление рукописных параллелей и святоотеческого контекста, — тогда как систематического богословского осмысления поднятых Синаитом тем современному читателю приходится производить самостоятельно, поскольку сама вступительная статья, как честно оговаривает и сам автор, отчасти повторяет положения его более раннего очерка 2003 года и потому местами читается как свод уже известных наблюдений, а не как принципиально новое исследование. Обращает на себя внимание и другая лакуна: несмотря на то, что бо́льшая часть пастырского служения преподобного Анастасия протекала уже под властью Арабского халифата, ни само сочинение, ни вступительная статья почти не касаются напрямую богословского осмысления новой религии завоевателей — притом что младший современник Синаита, преподобный Иоанн Дамаскин, посвятил исламу отдельную главу своего труда «О ересях». Читатель, ожидающий от памятника VII века, рождённого в гуще христианско-мусульманского соседства, прямого богословского отклика на эту новую религиозную реальность, будет отчасти разочарован: внимание Синаита обращено почти исключительно внутрь церковной ограды — на монофизитство, монофелитство и внутренние недоумения паствы, — тогда как ислам присутствует в тексте лишь как фон политического бедствия, а не как предмет вероучительной полемики. Это обстоятельство, конечно, не умаляет ценности памятника, но сужает круг вопросов, на которые он способен дать прямой ответ современному исследователю межрелигиозных отношений.

При всех этих оговорках выход в свет полного русского перевода «Вопросов и ответов» преподобного Анастасия Синаита остаётся событием заметным и своевременным. Эпоха VII века с её политическими потрясениями, арабскими завоеваниями и напряжённой догматической борьбой поставила перед христианами Востока множество труднорешаемых вопросов, и преподобный Анастасий, по мере своих сил, попытался дать на них ответы, укоренённые в Писании и святоотеческом опыте, а не в отвлечённой философии. Многие из этих ответов — о смысле страдания, о кажущейся несправедливости судеб человеческих, о том, как простому верующему устоять перед лицом иноверия и раскола, — сохраняют свою актуальность и для читателя, отделённого от преподобного отца тринадцатью столетиями, а потому настоящее издание заслуживает внимательного и вдумчивого прочтения в кругу всех, кто интересуется живым, а не только теоретическим измерением православного богословского Предания.